Chapter 12: Does It Ever Drive You Crazy, Just How Fast The Night Changes?
22 октября 2023 г., 11:39
Повествование от лица Луи
Из тихой комнаты Томлинсон слушает низкий гул музыки, поскольку празднества продолжаются без него. Голова пульсирует, когда он оправляется от последней атаки, пот на коже становится холодным с каждой минутой. Ему не грустно из-за того, что он пропускает свою собственную вечеринку, во всяком случае, было облегчением выйти из этой комнаты и перестать играть роль благодарного бойфренда. Удерживать улыбку на лице, когда его выставляют напоказ, утомительно; для Луи дни рождения связаны с проведением времени с друзьями и семьей, перееданием и большим количеством алкоголя. Он не создан для того, чтобы спокойно общаться, потягивая шампанское из предварительно охлажденного бокала и поедая канапе, от которых хочется еще больше есть. Может, это и мир Дерека, но уж точно не его.
— Вот так, малыш. — Дерек заходит в комнату. Он не открывает дверь полностью, протиснувшись в узкую щель, как будто по звукам снаружи вообще не поняли бы, что он ее открыл. Даже его заботливость начинает раздражать Луи. — Вода со льдом. Я не собирался позволять им одурачить меня этим чуть теплым дерьмом из-под крана.
Томлинсон не отрывает взгляда от пола между своих раздвинутых ног; он протягивает руку за водой и слегка вздрагивает, когда ледяной стакан касается его ладони.
— Ты видел Гарри? — бормочет он, понимая, что это последнее имя, которое Дерек хотел бы услышать.
— Что?
— Гарри здесь? Мне показалось, я видел, как он выбегал.
— Господи, Лу. Нам нужно говорить об этом… об этом… об этом мужчине сегодня вечером? Это наша ночь, а не его!
— Я задал тебе простой вопрос, Дерек, не нужно драматизировать, — голос Луи остается таким же ровным, а назревавший аргумент — точная копия многих, что были до него.
— На это есть свои основания. Я надрывал свою задницу ради тебя, чтобы сделать эту вечеринку твоей мечты. И все, что тебя интересует, — это твой бывший парень, который из кожи вон лезет, чтобы превратить мою жизнь в чертово страдание. Я думаю, что имею право быть немного драматичным!
Комната накренивается, когда Луи медленно поднимает голову, его зрачки расширяются и снова суживаются, когда он пытается сфокусироваться на Дереке в мрачном свете. Они не удосуживаются включить свет, полагаясь на полную луну, сияющую сквозь стеклянную стену слева от них. Она отбрасывает мрачную тень на все, обнажая каждую морщинку на их лицах и углубляясь в морщины, оставленные там уходящими годами. Дерек выглядит почти как зверь; его рот плотно сжат, зубы обнажены в гримасе, а дыхание прерывистое. Его глаза широко раскрыты и смотрят пристально, густые брови опущены так низко, что ресницы касаются идеально ухоженных волосков. Луи наблюдает, как вена, выступающая у него над линией роста волос, становится больше и пульсирует от ярости. В общем, это нелепо. В первый раз, когда Дерек сделал это, Луи испугался. Его преображение такое быстрое, теплота покидает его за считанные секунды, а ее место занимает гнев. Томлинсону он кажется одержимым, и это ужасно, как быстро он может стать второй половиной самого себя. Теперь внутри Луи нет страха, только усталость от цирка «День сурка», которую он называет своей жизнью.
— Почему ты не сказал мне, что он здесь? — Луи больше даже не пытается успокоить параноидальную сторону своего парня; он не заинтересован в том, чтобы заставить его чувствовать себя лучше или потешить его эго, как он сделал бы это однажды.
— Почему тебя это волнует? — каждое слово, слетающее с уст Дерека, сочится презрением, его отвращение к тому, что он считает слабостью Луи, очевидно.
— Потому что он мой друг.
— Друг? И это все, Луи? Гарри просто друг, с которым ты хочешь встретиться, выпить пару коктейлей и рассказать ему обо всех своих бедах? Он тебе не друг, он твой бывший. Твой бывший парень, который видит, какой ты жалкий и как легко заставить тебя чувствовать себя хорошо, поэтому ты раздвинешь для него ноги. Он использовал тебя тогда и будет использовать сейчас.
— Это несправедливо, Дерек.
— Я несправедлив? Вытащи, блять, свою голову из задницы. ТЫ несправедлив. Все, что я когда-либо делал, — заботился о тебе. Я устроил тебя на работу, хотя ты этого и не заслуживал. Я дал тебе еще один шанс после того, как ты бросил меня и унизил перед моей семьей. Я поддерживал тебя последние несколько недель; выгуливал твою вонючую собаку, ел пиццу с сумасшедшей старой летучей мышью, которая живет по соседству, убирал твою квартиру. Я убрал эту никчемную трату пространства из твоей жизни, чтобы ты, наконец, мог двигаться дальше. Я организовал эту вечеринку для тебя, собрал наши семьи вместе. И ты хочешь сказать мне, что я несправедлив? Ты, должно быть, шутишь.
Это уже слишком, дерзость язвительности Дерека разжигает огонь под Луи и поднимает его на ноги. Возможно, у него сейчас трудные времена, возможно, с ним трудно и его трудно любить, и, возможно, он в некотором роде бесполезен. Но в чем он определенно не слаб, так это в том, что он не готов стоять здесь и слушать, как Дерек расписывает свои властные и собственнические привычки как своего рода услугу, которую он готов оказать ради общего блага бедного, жалкого Луи Томлинсона. От внезапного рывка у Луи кружится голова, комната накренивается, когда кровь стремительным потоком устремляется к конечностям. Его кулаки крепко сжаты, кончики пальцев немеют и прижимаются к ладоням. Ему требуются все силы, чтобы не наброситься на самодовольного ублюдка, стоящего перед ним, того, кто получает повышение, которого он так отчаянно жаждет; Луи без сомнения знает, что позже это будет брошено ему в лицо, его «вспыльчивость» будет использована как оружие против него. Сейчас все это не имеет значения, ему просто хочется кричать, драться и выбросить все это из головы.
— И как много из этого я просил тебя сделать, Дерек? Хм?
— Тебе не обязательно спрашивать; я и так вижу, что тебе нужно. Ты, очевидно, не способен на…
— Не смей, черт возьми. Не СМЕЙ говорить, что я не способен позаботиться о себе. Я прекрасно справлялся до того, как появился ты. Я прошел через много дерьма, и каким-то образом я все еще здесь, пытаюсь. Мне всегда нравилось видеть в людях лучшее, Дерек, и я знаю, ты думаешь, что это делает меня слабым. Но послушай. Ты сейчас ведешь себя как высокомерный засранец. Я не ребенок; мне не нужно, чтобы ты выбирал мне друзей и решал, что для меня лучше. Мне не нужно, чтобы ты что-то скрывал от меня, потому что тебе кажется, что так лучше для меня. Мне не нужно, чтобы ты пытался подогнать меня под свое представление об идеальном партнере. На самом деле мне нравится тот человек, которым я являюсь, Дерек; я неряшлив, у меня есть недостатки, и иногда удивительно, что кто-то все еще разговаривает со мной. Но я добрый, и со мной весело, и я так сильно забочусь о своих друзьях, что готов пожертвовать всем, чтобы хоть на долю секунды увидеть их улыбку.
— Ты наивен. Ты неряшлив. Ты неорганизован. И ты действительно дерьмово разбираешься в людях, Луи. Ты рассказала мне, что Гарри сделал с тобой, и все же готов просто впустить его обратно в свою жизнь, не задумываясь? Почему ты все время настаиваешь на нажатии кнопки самоуничтожения? Мы нашли кое-что хорошее. Нам отлично вместе; я держу тебя на верном пути, а ты заставляешь меня смеяться, и действительно, что еще нам нужно?
— Ты хочешь сказать, что ты рыцарь в сияющих доспехах, а я взбалмошная принцесса, ожидающая, что ты спасешь меня? Постарайся умерить свое эго, ты, женоненавистнический придурок. Ты не рыцарь, ты придурок в костюме с комплексом превосходства. Единственная причина, по которой ты хочешь меня, — это потому, что я поймал тебя на крючок. Ты хочешь доказать, что я неправ из-за того, что ушел тем утром. Ты хочешь вернуть себе контроль… Я понимаю это. Это дерьмовое чувство — просыпаться брошенным после секса на одну ночь, и я искренне приношу извинения за то, что так поступил с тобой. Но это не делает нашу историю сказкой или эпической историей любви. Это приводит к беспорядку. И я закончил с уборкой. Я иду домой.
— Ты не можешь уйти прямо сейчас. Ты не поставишь меня в неловкое положение в мой знаменательный вечер. — Теперь Дерек практически вибрирует от ярости, все его лицо покраснело и идет пятнами. В его глазах нет ни слез, ни страха, что он вот-вот разорвет отношения. Только гнев и неверие в то, что это происходит с ним, что грубость, из-за которой он снизил свои стандарты, Луи, может вот так просто уйти.
— А я-то думал, что сегодняшний вечер посвящен мне. С другой стороны, этого никогда не было, — тихо бормочет Томлинсон. Он шмыгает мимо Дерека, нервничая, что более крупный мужчина может схватить его, когда он будет уходить. Но он этого не делает, он застывает на месте, его кулаки все еще сжаты, а дыхание вырывается сквозь зубы от ярости. Он изо всех сил старается держать себя в руках, и Луи знает, что у него осталось совсем немного времени, прежде чем это превратится во что-то явно более уродливое, чем оно и так есть.
Он выскальзывает за дверь, обратно в толпу гостей. Пришло время уходить, ему здесь не место.
***
Оказывается, что сбежать с его собственной вечеринки намного сложнее, чем он себе представлял. Его план состоит в том, чтобы пробраться сквозь толпу, схватить свое пальто и скрыться в ночи. Клифф ждет его дома с удобными спортивными штанами и меню на вынос; прямо сейчас это все, чего он хочет в этом мире. Его собственный комфорт и умиротворение, которые приходят вместе с одиночеством. Все будут заняты, и может пройти пара часов, прежде чем они вообще заметят, что он ушел. Дерек не стал бы привлекать внимание к тому факту, что Луи ушел рано, он слишком горд, чтобы пытаться объяснить, почему Томлинсон пропускает свой собственный день рождения. Но это срабатывает. Коктейли начинают действовать, и кажется, что все, мимо кого он проходит, хотят поздравить его с днем рождения, угостить выпивкой, поговорить с ним о чем-то, что абсолютно ничего не значит. Они хотят окружить его любовью, привязанностью и вниманием, что совершенно нормально для именинника. За исключением того факта, что с каждой минутой, проведенной здесь, он чувствует, как его кожа ноет от желания сбежать. Он перевозбужден, устал от того, что его обнимают, целуют и гладят по спине дорогого костюма. Внезапно он чувствует себя самозванцем, незваным гостем, вторгшимся в чужую жизнь и медленно задыхающимся в этом дерьме. Тревога нарастает, голова кружится с каждым неглубоким вдохом, который он заставляет себя делать. Когда он в конце концов выходит из зала, забыв свое пальто в гардеробе, первым местом, куда направляется Луи, становится переулок сбоку от здания. Он прислоняется к стене, наслаждаясь холодом, который просачивается сквозь пиджак его костюма. Это напоминает ему, что он все еще здесь, он все еще присутствует, все еще человек. Его дыхание прерывистое и отчаянное, когда он пытается контролировать его; он сжимает кулаки и пытается сосредоточиться на ощущении, как его ногти впиваются в плоть. Ему нужно отвлечься и привести себя в такую форму, которая позволила бы ему вернуться домой. Прямо сейчас все, чего он хочет, — это надеть спортивные штаны и отвести Клиффорда к Мэйв на пиццу и ее версию «сочувствия». — Луи? Это ты? Томлинсон стонет и с глухим стуком откидывает голову на кирпичную кладку. Гарри, блять, Стайлс. Конечно, он здесь, в единственном месте, где, как думал Луи, он мог бы обрести покой. Потому что Вселенная ненавидит его и ей нравится наблюдать за его страданиями. — Кто еще это может быть, Гарри? Кто еще способен на такую космическую шутку?! — Томлинсон наблюдает, как силуэт Гарри вырисовывается в тусклом свете. Он осторожно двигается к Луи, словно приближается к дикому животному. Увидев залитое слезами лицо мужчины, Гарри смягчается. Он ускоряет шаг, бросаясь с протянутыми руками, чтобы утешить. Повествование от лица Гарри — Тебе нужна какая-нибудь помощь? Это была действительно сильная вспышка и… — Господи, Гарри, я не хочу, чтобы ты меня спасал! СМИРИСЬ С ЭТИМ! Мне не нужно, чтобы ты был супергероем во всех моих трагедиях! — Луи знает, что слишком остро реагирует. Он знает, что вся ярость и негодование, которые он испытывает к Дереку, выплескиваются на Гарри, и он, без сомнения, понимает, что в любом случае поступает нечестно. Но ярость — это все, что он может себе позволить прямо сейчас. Если бы он позволил себе быть уязвимым рядом с Гарри, то в одно мгновение упал бы в его объятия. И это не хорошая идея ни для одного из них. Он съеживается, когда черты лица Гарри сменяются печалью, а затем быстро меняются гневом. — Что, ты думаешь, что Дерек лучше подходит для этой работы? Ты думаешь, он герой? Это не плащ, который он носит, Луи. Это огромный гребаный красный флаг! — Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ КТО-ТО ИЗ ВАС СПАСАЛ МЕНЯ! Я МОГУ САМ О СЕБЕ ПОЗАБОТИТЬСЯ, ТЫ, ВЫСОКОМЕРНЫЙ ПРИДУРОК! — ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ ВСЕ ЕЩЕ ХОДЯЧАЯ КАТАСТРОФА, ЛУИ?! В ту же секунду, как эти слова слетают с его губ, Гарри понимает, что зашел слишком далеко. Все годы разочарования и обиды приводят его к этому, к тому, что он причиняет боль Луи лучшим известным ему способом, просто чтобы получить хоть какую-то реакцию. Он чувствует, что его вот-вот вырвет; яд, который он выплюнул, витает в пространстве между ними и отравляет воздух вокруг них. Он никак не может поднять глаза, он не может смотреть на то, что натворил, не может вынести вида боли, отразившейся на лице Луи. — Скажи, что ты на самом деле чувствуешь, Гарри. Блять… не сдерживайся или что-то в этом роде, — голос Луи дрожит, наполненный слезами, которые грозятся задушить его. — Не то чтобы я ожидал от тебя чего-то другого после того, как все закончилось в прошлый раз. — Луи… не делай этого. Ты знаешь, что все это было просто огромным недоразумением. Я не хотел… — Теперь ты считаешь Айви лгуньей? — Нет! Я просто… то, что я сказал… этого бы никогда не случилось. Я любил тебя, Луи. Я просто испугался. — А ты думаешь, я не любил тебя? Я лежал на больничной койке и плакал из-за тебя, Гарри. Я был пристегнут ремнями к кровати и смотрел в потолок. Я даже собственную задницу почесать не мог. Умоляя их найти тебя. Обвиняя их в том, что они скрывали тебя от меня, потому что не было никакой возможности, чтобы ты не оказался рядом, когда я нуждался в тебе. Ты унизил меня. Мне пришлось услышать от медсестры, что ты точно знал, где я, но что ты не придешь. И ты испугался?! — Томлинсон понятия не имеет, как они дошли до этого. Их прошлое было чем-то таким, о чем он поклялся никогда не вспоминать; по его собственному мнению, это доставило бы Гарри удовлетворение от осознания того, что Луи небезразличен ему. Как будто это не очевидно. Однако теперь он не может остановиться; что-то внутри него вырывается на свободу, и ему хочется кричать, вопить и топать ногами из-за несправедливости всего этого. — Но это была не просто автомобильная авария, не так ли, Лу? Это было все, вся неразбериха, в которой мы находились в течение нескольких месяцев до несчастного случая. Ты был… тебя больше не было. И я так чертовски старался дозвониться до тебя — я просто хотел помочь, — голос Гарри тихий, его едва можно расслышать в переулке из-за приглушенного шума вечеринки, доносящегося из здания позади них. Это первый раз, когда он заговорил вслух о месяцах, прошедших после смерти Джей. — Моя мама умерла, Гарри. Ты понятия не имеешь, на что это похоже… — Я тоже скучал по ней, Луи. — ОНА БЫЛА МОЕЙ МАТЕРЬЮ! НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ, ЧТО ТЫ ЧУВСТВОВАЛ ТО ЖЕ САМОЕ, ПОТЕРЯВ ЕЕ! — Томлинсон мгновенно подходит к Гарри, его кулаки подняты, как будто он собирается ударить. Стайлс не остановил бы его; он позволил бы Луи избить себя до крови, если бы это означало, что они наконец-то смогут покончить со всем этим и вернуться к началу их пути. Его лицо напрягается в ожидании удара. Гарри позволяет своим глазам встретиться с глазами Луи, его взгляд мягкий и без следа воинственности. Он хочет сказать, дать Луи понять, что злиться — это нормально, что он может выместить это на нем, если понадобится. Защита Луи не заставляет себя долго ждать; Гарри наблюдает, как ярость покидает его, его тело обмякает, когда он начинает громко всхлипывать. — Ты прав. Я — гребаная катастрофа. Я даже не могу тебя ударить! Один взгляд на твое тупое, самодовольное гребаное лицо, и все, чего я хочу, — это прижаться к тебе. Не надо Гарри! — Луи выставляет руку, его ладонь прижата к груди, когда Гарри делает шаг вперед. — Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты прикасался ко мне. Я так чертовски зол. И не только на тебя, но ты здесь единственный, так что, справедливо это или нет, но я выстрелю в тебя из обоих пистолетов. И я не буду извиняться за это, потому что, откровенно говоря, ты этого заслуживаешь! — Все нормально. — Нет, это не так! Ты все еще делаешь это! Пытаешься защитить меня, когда я в этом не нуждаюсь! Это так чертовски раздражает! Просто будь мудаком, чтобы я снова мог тебя возненавидеть. Гарри с трудом сглатывает, задаваясь вопросом, будет ли то, что он хочет сказать все эти годы, сейчас правильно. Если он выпустит это, возможно, они смогут двигаться дальше. Или, может быть, Луи действительно возненавидит его, и им будет ничуть не лучше, чем все эти годы. — Хорошо, — бормочет Стайлс, его нервы слегка дрогают, когда Луи поднимает лицо, чтобы выслушать его. — Я думаю, то, как ты отреагировал, когда выписался из больницы, было совершенно чрезмерным и драматичным. Это можно было бы решить простым разговором. Ты бросил меня, Луи. — Ты, блять, серьезно? — Лицо Томлинсона искажается от ужаса, полное недоверие написано на его чертах. — Смертельно опасный. Я хотел, чтобы у нас было немного свободного времени, пока ты выздоравливаешь, и ты концентрируешься на себе и поправляешься. Тогда я захотел исправить наши отношения. Ты забрал решение из моих рук и, черт возьми, бросил меня, пока я был на работе. Я пришел домой и обнаружил, что все твои вещи пропали, а в маленькой записке вся вина была свалена на меня. Это было бесхребетно с твоей стороны. Гарри знает, что то, что он говорит, абсолютно беспочвенно; он хочет, чтобы у Луи было пространство для работы над собой. После смерти Джей он начал прикладываться к бутылке, не подавал никаких признаков того, что собирается прекратить это. Гарри перепробовал все; он избавился от всего алкоголя в доме, запланировал для них веселые развлечения, предложил терапию и даже сказал Луи, что он тоже станет трезвенником. Он умолял, кричал, угрожал и торговался. Он писал письма, описывающие его боль и беспокойство, которые он испытывал. Он оставил свой снайперский пост на зеркале в ванной после того, как снова смыл рвоту. Он не разговаривал с Луи целых три дня. Ничего не помогало. Когда он узнал, что Томлинсон попал в больницу, что стало следствием его последней поездки за рулем в нетрезвом виде после очередной ссоры, у него просто не было сил сидеть у его постели и изображать любящего парня. Он устал, и ему больше нечего было дать. Шли недели, а Луи все еще не собирался возвращаться домой, и началась паника. Но это продолжалось слишком долго; Гарри чувствовал себя неловко и неуверенно в себе. Он несколько дней сомневался в наилучшем плане, сводя себя с ума от недосыпания и стресса; в конце концов он решил просто переждать и разобраться с этим, когда Луи вернется. Но он так и не вернулся, и с тех пор Гарри приходилось с этим жить. — Я пролежал в больнице шесть недель, Гарри. Ты ни разу не появился. Ты игнорировал все телефонные звонки и текстовые сообщения. А потом, ты… — Он подавляет еще одно рыдание, закрыв глаза и прикрыв рот одной рукой, пока не берет себя в руки. — Ты сказал моей лучшей подруге, что ты бросишь меня, если я буду парализован. Что ты не сможешь этого вынести. Ты знаешь, на что это было похоже, Гарри? Я никогда, никогда не забуду выражение лица Айви, когда она сказала мне это. Даже сейчас воспоминания иногда обрушиваются на меня, когда я меньше всего этого ожидаю, и я снова испытываю стыд. Я хочу выползти из собственной кожи, просто чтобы мне не пришлось переживать это заново всю оставшуюся жизнь. Любовь всей моей жизни, мужчина, за которого я всем говорил, что собираюсь выйти замуж, мужчина, которым я хвастался, что он никогда, ни за что не подведет меня, как любой другой парень… его не было рядом, когда я больше всего в нем нуждался. Это была одна пьяная ночь, вскоре после несчастного случая. Айви позвонила, чтобы узнать, почему Гарри не был в больнице, и обнаружила, что он замкнулся в себе и рыдает, уткнувшись в один из свитеров Луи. Он был далек от стабильного состояния, выпил три бутылки вина, пытаясь разобраться с тем хаосом чувств, которые у него остались. Был ли он больше зол или обеспокоен? Было ли его сердце разбито или его душа кричала? Гарри не мог в этом разобраться, да и не очень-то хотел. Он хотел валяться в луже и жалеть себя; это была его собственная форма заботы о себе. По мере того как ночь продолжалась, а пустые бутылки разбивались вдребезги, Гарри обнаружил, что раскрывает Айви свой самый глубокий страх: что Луи никогда больше не сможет ходить, а Гарри придется собирать осколки. Он просто хотел выговориться, он бы никогда всерьез не бросил Луи. Но слова имеют свойство возвращаться и преследовать тебя, даже пьяные. — На самом деле я тебе никогда не был нужен. Ты хотел меня, но это другое дело. Ты всегда был таким сильным, Луи, но ты не доверяешь себе. После того, как твоя мама умерла и ты полностью слетел с катушек, я просто стоял и наблюдал. Я был трусом, слишком напуганным, чтобы обвинить тебя в твоем дерьме на случай, если ты меня бросишь. И с тех пор я мучаю себя, гадая, возможно, я сказал что-то лишнее, возможно, мне стоило прятать ключи от твоей машины и не выливать твою водку в раковину. Возможно, ничего из этого не случилось бы, если бы я сильнее старался остановить этот хаос. Луи стоит неподвижно, как статуя, наблюдая за Гарри с непроницаемым выражением на лице. Слезы, которые начали капать, все еще стекают по его скулам, прокладывая дорожку к подбородку, скатываясь на тротуар. Он поднимает руку, чтобы ослабить узел своего галстука, и, когда образовывается достаточная щель, просовывает в нее палец и оттягивает его от горла. Это тревожное движение; Гарри уже много раз видел его раньше. Луи не нравится, когда что-то слишком туго обтягивает горло — пережиток травмы, полученной в детстве из-за несчастного случая с самодельным плащом и игрой в Зорро. — Итак, кто я Гарри? — спрашивает Томлинсон, и вся злоба исчезает из его голоса. — Я катастрофа или герой? — Ты — лесной пожар, — без колебаний отвечает Стайлс. — Ты прикоснулся ко мне однажды, и я был поглощен тобой, каждая частичка меня горела для тебя и вместе с тобой. Ты подхватил меня и притянул к себе, и я был счастлив следовать по пути, который ты прокладывал, просто чтобы оставаться рядом с твоим теплом. А иногда огонь был слишком сильным, и вещи разрушались… но это никогда не было из-за тебя или того, кто ты есть. Это было потому, что ничто другое никогда не смогло бы противостоять силе Луи Томлинсона. В тебе столько силы, когда ты горишь ярче всех, но ты напуган. Боишься того, что ты можешь сделать, кому ты можешь причинить боль, что ты можешь разрушить. Ты притупляешь себя, чтобы другие люди чувствовали себя лучше; ты тлеешь вместо того, чтобы пылать, чтобы другие люди чувствовали себя в безопасности. И ты заслуживаешь лучшего, чем это. Сожги все это дотла, Луи. Все, весь мир. Выйди туда и сожги это. Дерек пытается вывести тебя из себя; он забирает все твое тепло себе, и когда получит его, он уйдет. — Почему ты так одержим Дереком, Гарри? — Потому что он использует тебя. Он мало-помалу разбирает тебя на части, так что ты даже не замечаешь. Он не хочет, чтобы у него под рукой была настоящая версия тебя, ему нужен парень-трофей, который выглядит симпатично и которому нечего сказать. И это не ты. — Ты ревнуешь, вот к чему все это сводится. — Да. Я ревную. Но я говорю все это не поэтому. Честность Гарри сильно ударяет Луи по лицу. Очевидно, что он не ожидал, что Стайлс признается в своей ревности, и теперь он не знает, что делать с той информацией, которой располагает. — Знаешь, что мне понравилось в Дереке? Он не был тобой. И я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль или свести на нет то, что у нас было, но… он был другим. Он был первым человеком, с которым я позволил себе даже подумать о будущем, и это не была какая-то дешевая версия тебя. Поначалу это было весело, и это было захватывающе. Я был польщен, и, возможно, мне казалось, что так и должно было быть, что мы вернемся в жизни друг друга и получим шанс выстроить все заново. — Луи горько смеется, его голова снова стукается об стену. — Не звучит ли это знакомо? Сам того не осознавая, я воплощал в жизнь фантазию, которую всегда лелеял ради нас с тобой. Судьба. Вселенная. Родственные души. Но в кои-то веки я не плакал, чтобы уснуть из-за тебя. У меня появилась возможность дышать. Итак, пристрели меня. Я использовал его и сказал себе, что он мне вроде как нравится и что, возможно, я мог бы научиться любить его. И вот теперь я здесь, плачу перед Гарри Стайлсом в переулке, окруженный собачьим дерьмом и использованными шприцами. И почему-то я не могу придумать, где бы еще я предпочел оказаться. На мгновение воцаряется тишина, пока Гарри пытается переварить то, что он только что услышал; Луи не испытывает к нему ненависти. Он носит в себе самую уродливую часть себя, самые эгоистичные, эгоцентричные мысли, и все же прекрасный мальчик продолжает любить его. Снова и снова они попадаются друг другу на пути, обреченные, по крайней мере, так кажется, оставаясь в порочном круге причинения боли и исцеления друг друга. Если это сработает на этот раз, это должно прекратиться. Больше не нужно плакать, кричать или убегать. Перед ним стоит Луи, повернувшись лицом в противоположную сторону, крепко сцепив руки и закинув их за голову. Он откидывает шею назад, его лицо обращено к небу. Он терпит поражение, слишком устал, чтобы пытаться притворяться. Гарри пересекает вновь появившееся расстояние между ними, тусклый свет от фонарного столба в конце улицы едва достигает его пути. Луи не шевелится; он либо не слышит приближения Гарри, либо ему все равно. Ни один из вариантов не хорош; Гарри хочет, чтобы это стало воссоединением, шансом для их душ воссоединиться, когда они бросятся в объятия друг друга. Он снова облажался, ввязался туда, куда тоже не имел права, и оставил Луи с болью внутри. Он должен это исправить. Стайлс протягивает дрожащие от страха руки, собираясь обнять Луи; если тот оттолкнет его сейчас, значит, у него есть свой ответ. Но пока этого не происходит, он позволяет надежде, которая никогда полностью не умирала, взять верх. Гарри подходит ближе, шаркая подошвами ботинок по битому стеклу. Он прижимается всем телом к спине Луи, глубоко вздохнув, когда его тело расслабляется в объятиях. Это то место, которому он принадлежит прямо здесь и нигде больше. Дыхание Гарри застревает в горле, едва слышные всхлипывания вырываются наружу, когда тело Луи обмякает в его объятиях. Он идеального роста, чтобы положить голову Гарри на плечо; его щека идеально вписывается в изгиб нижней части шеи, его теплое дыхание овевает натянутую кожу у основания горла. — Я скучаю по тебе, Лу, — всхлипывает Гарри, уткнувшись носом в волосы мужчины. — Я так чертовски сильно по тебе скучаю. — Этого достаточно, чтобы Луи повернулся в объятиях, прижимая их груди друг к другу и обвивая руками Гарри за шею. Холодные пальцы ложатся на затылок, запутавшись в непослушных кудрях. Они остаются в таком положении некоторое время, держась друг за друга, когда распадаются на части. Должно быть, это странное зрелище для любого, кто проходит мимо: двое взрослых мужчин стоят под фонарным столбом, зажмурив глаза и держась друг за друга так, словно это конец света. Они шепчут милые банальности, успокаивают самые разбитые части друг друга. Они прощают друг друга прямо здесь, под луной. Дыхание Гарри замедляется, внезапный прилив эмоций проходит, и его место занимает усталость. Кажется, прошли часы с тех пор, как он выбежал из здания, в ушах все еще звенит от пронзительной головной боли. В то же время ему кажется, что он только что пришел. Весь вечер — сплошное ощущение дискомфорта. Он меняет позу, поморщившись, когда булавки и иголочки пронзают его ногу; он так и не ослабил хватку на Луи, а тот не делает попыток вырваться из объятий. Гарри убирает одну руку со спины мужчины, проводя ею по телу, скользя вверх по руке и по плечу. Он позволяет своим пальцам коснуться шеи, в конце концов положив ладонь на ягодицу Луи. Гарри большим пальцем приподнимает его лицо, соединяет их лбы еще до того, как Луи открывает глаза. — Ты не обязан, — шепчет Стайлс, его лицо так близко к лицу Луи, что даже в темноте он может разглядеть каждую черточку. Его взгляд опускается на треугольник из веснушек, находящийся рядом со ртом, и воспоминания нахлынывают снова; он целовал эти веснушки сотни раз за годы, что они были вместе, вызывая у Томлинсона тем самым смешки, которые превращались в стоны, когда губы Гарри скользили вниз по челюсти и горлу. — Не обязан что? — шепчет Луи в ответ, его собственные глаза взволнованно скользят по профилю Гарри, не зная, на чем остановиться. Он избегает смотреть в глаза — верный признак того, что он пытается бороться со своими собственными чувствами. — Целовать меня в ответ. Гарри прижимается губами к губам Луи, изливая свое сердце с каждым движением их губ. Его язык мягко скользит наружу, не совсем проникая внутрь, но задерживаясь, чтобы ощутить вкус остатков шампанского в уголках рта Луи. Когда тот не сразу отстраняется, Гарри опускает ладонь на шею Луи, его прохладные пальцы погружаются в теплую плоть, как масло на горячий хлеб. Он растопыривает пальцы, его большой и указательный пальцы обхватывают обе стороны уха Луи и легонько щипают за мочку. Остальная часть его руки смыкается на затылке, ногти мягко царапают кожу вдоль линии его волос. Это тот поцелуй, который должен был случится несколько месяцев назад: нежный и любящий, полный обещаний и старых сожалений. Они никогда не предназначались кому-то, кто был на одну ночь. Луи стонет в рот и усиливает хватку; он шагает вперед, чтобы сблизить их до невозможности, одна нога скользит между ног Гарри и фиксирует их на месте. Они целуются так, словно у них все время на свете, что, как предполагает Гарри, так оно и есть. — Я люблю тебя, — шепчет Гарри, его губы все еще прижаты к губам Луи, его дыхание обдает разгоряченную кожу. — Подожди. — Луи кладет ладони на грудь Гарри и мягко надавливает, создавая пространство между ними. Врываются холодный воздух, за долю секунды превратив его скользкие от слюны губы в ледышки. — Не торопись. — Луи? У нас все хорошо? — спрашивает Стайлс с явным страхом в голосе. Он накрывает руки Луи, все еще лежащие у него на груди, своими. Был момент, когда он думает, что все в порядке, когда глаза Луи встречаются с его глазами и он слегка кивает головой. Но затем он высвобождает свои руки, отступив назад так быстро, что спотыкается о сливную решетку. — Мне просто нужно… — Томлинсон запинается, его голос дрожит от эмоций. — Я думаю, сейчас мне просто нужно пойти домой. Это была… это была дерьмовая ночь, и мне нужно кое о чем подумать. — Луи, мне жаль! Я не должен был… — Пожалуйста, не извиняйся. Я не хочу, чтобы ты извинялся. — Томлинсон мягко улыбается, поглаживая большим пальцем свои припухшие губы. — Я не могу сделать это сейчас, Гарри, это будет нечестно. — Тебе не обязательно уходить. Мы можем просто вернуться внутрь и потанцевать. Нам не нужно говорить об этом сейчас. — Ты же знаешь, что эта вечеринка — не для меня. Мне будет лучше с Мэйв; она наотрез отказалась прийти, — смеется он, его голос все еще хриплый от слез. — Пока, Гарри. Луи поворачивается и быстро шагает обратно к улице, одной рукой сжимая лацканы своего пиджака. — Эй, Лу, — кричит Стайлс ему вслед, делая пару шагов вперед, чтобы снова оказаться под светом фонаря. Луи поворачивается; на его лице ясно читается усталость. — С днем рождения, медвежонок. Слышится тихий звук смеха, легкое фырканье, когда Луи заворачивает за угол и скрывается из виду Гарри.
