Мы разбиваемся

Кривицкий сидел за столом, глядя на разложенную перед ним кипу бумаг, но его мысли в данный момент были далеко за пределами этой комнаты. "Это я выбил для тебя эту должность" Чувство омерзения, ненависти и презрения к этому уроду не давали ему сосредоточиться на работе. Себя он тоже презирал. За то, что попался в эту паучью ловушку. За то, что влип в грязные игры Аленикова. За то, что предал её. Ира... Он так глупо и бездарно потерял её, потоптался своими грязными сапогами по её хрупкой и израненной душе, сломал всё то, что они с таким трепетом пытались построить после долгих лет разлуки. А потом и вовсе совершил подлость. Нет, тогда он не расценивал свой поступок в таком ключе. Ирину всё равно сместили с должности, кому-то надо было руководить отделением, он считал, что "свой" человек на этом посту в любом случае будет лучше, чем присланный незнакомец из Министерства. В понимании Кривицкого это было логичным и правильным, он не собирался устраивать революции и что-то менять в слаженной работе коллектива, он даже готов был выступать на вторых ролях, отдав фактическое управление в руки той, которая этого действительно заслуживает. А потом он увидел её глаза. И понял, какой он, черт его дери, идиот. Только было уже поздно. Отчаянные, полные боли и разочарования издёвки Иры, его воспаленная гордость, желание доказать ей, что он ничем не хуже, он тоже достоин руководить, их открытые конфликты, ссоры, его осечки в работе и отношениях с коллегами... Всё летело в какую-то пропасть и он не знал, как это остановить. А сейчас ещё этот пьяный мудак просто забил последний гвоздь в крышку его гроба. Оказывается, всем этим он обязан ему. Ненавижу. Эта тупая чёрная ненависть разливается по венам Кривицкого, отравляет его душу, ломает кости, дерет мышцы. Он ненавидит его всеми фибрами души. Он хочет, чтобы тот сдох, ломаясь и корчась от боли. Чтобы никогда не видеть больше его пьяную надменную ухмылку. Чтобы никогда не видеть, как он касается её. Чтобы не думать, что он делает с ней за закрытой дверью их спальни. А сам Кривицкий в эти моменты как идиот сидит в своей комнате и просто дохнет. Зачем он здесь? Почему как последний грёбаный мазохист смотрит на то, как она неумело пытается выстроить подобие отношений с этим уродом? Почему издевается над собой, унижается, почему выставляет себя таким кретином? Почему не пошлёт всё в зад и не вырвет с корнем её из жизни, из сердца. Из своей памяти, которая как последняя сука каждый день подсовывает огрызки воспоминаний из их совместного прошлого. Почему? Темная пелена застилает его глаза и он на мгновение прикрывает их. Воображение тут же услужливо подсовывает яркие образы происходящего сейчас в той комнате, куда отправилось это пьяное тело. И так каждый сучий раз. Почему она с ним? Он наглый, самодовольный, жестокий, беспринципный. Он ломает её, подчиняет, не понимает, не ценит. А ты ценил? Почти физически больно. Это называется перекладыванием ответственности. Он сам во всём виноват, сам толкнул её в эти грязные цепкие лапы, сам сжёг все мосты и разрушил призрачные надежды на их совместное счастье. Сам же и будет гнить в одиночестве, довольствуясь тем, чтобы иметь возможность хотя бы просто быть рядом, ни на что не претендуя и не надеясь на взаимность. В соседней комнате послышались приглушенные звуки. Кривицкий до боли сжал кулаки. Ручка, которую он держал в руках, с хрустом разломилась надвое. *** Ирина сидела на своей половине кровати и наносила крем для рук, готовясь отправиться в царство Морфея, когда в комнату, источая запах перегара и терпких духов, ввалился Анатолий. Шаткой походкой он молча добрался до кровати и рухнул на неё всем телом, издав стон то ли удовлетворения, то ли усталости. — Ты хотя бы разденься. — А? Мужчина прикрыл глаза рукой. Не сказать, что он был мертвецки пьян, но двоившаяся на потолке люстра намекала на то, что ему однозначно пора отдохнуть. — Одежду сними, говорю. Анатолий с трудом приподнялся на локте и игриво, насколько позволяла фокусировка, посмотрел на свою женщину. — А может ты мне поможешь? Павлова хмыкнула, подавив брезгливую усмешку. — Не в этот раз. Секс с Алениковым был неплох, однозначно. Он умел доставить удовольствие, был внимателен и, даже не смотря на их сложные отношения в данный момент, они забывали о них, переступая порог спальни. Но заниматься этим под алкогольный флер у Павловой не было никакого желания. Она не любила его таким. В нём не было того забавного лёгкого оттенка, в который зачастую окрашивается поведение мужчин, которые позволяют себе лишнего. Когда Анатолий выпивал, он становился другим. Более злым. Надменным. Иногда жестоким. Сегодня Павлова с облегчением отметила, что градус его опьянения не настолько высок, однако это не слишком меняло дело. Он был ей неприятен. Только сегодня или вообще? Ответа нет. Ира напрочь запуталась в своих чувствах, потерялась, почти сломалась. Пыталась найти какой-то ориентир в жизни и боялась пойти по ложному пути. А какой правильный - она не знала. Ей было сложно и страшно. Всё её привычное существование складывалось поломанным карточным домиком, оставляя её стоять одну на руинах. И некому было ей помочь, некому подать руку. Вспомнила о мужчине, находящемся сейчас в соседней комнате. Нет, она не настолько глупа, чтобы вновь пройти через этот ад. В третий раз открыться ему, подарить своё сердце, и быть растоптанной, униженной, преданной. Она этого больше просто не переживёт. И пусть душа до сих пор предательски саднит каждый раз, когда она смотрит ему в глаза, эта страница книги перевёрнута навсегда. — Да ладно, Ирина Алексеевна, давай расслабимся, чего ты. Анатолий взял Иру за запястье, но она с лёгкостью сбросила его вялую, не особо сопротивляющуюся руку. — Ты уже расслабился. Он безропотно откинулся на подушку и через пару мгновений комнату оглушил его раскатистый храп. Павлова смотрела на него с равнодушным смирением. Неужели, это теперь её будущее? Этого она хотела? *** Кривицкий стоял в ванной, оперевшись руками о столешницу и глядя на себя в зеркало. Из крана с громким шумом бежала вода, заглушающая, как он надеялся, любые звуки, которые могли доноситься из хозяйской спальни. Он этого не выдержит. Не сегодня. Геннадий был на пределе своих сил и очень боялся сорваться. После недавнего разговора с Алениковым он так и не смог успокоиться, и даже ледяная вода, которую он с остервенением брызгал себе в лицо, не смогла унять ярость, клокочущую в его груди. Гребаный трус. Нужно было дать ему в морду и выкинуть к чертовой матери из этой квартиры. Либо убираться самому, потому что видеть его здесь, видеть её рядом с ним... Это выше его сил. Думал,что сможет справиться с этим. Не может. Не получается. Сжал острые края раковины так, что побелели костяшки пальцев. Как он докатился до такой жизни? Стоит в ванной женщины, которую когда-то любил больше жизни, и ждёт, пока она натрахается с другим. Какой дикий сюрреалистичный бред. Резко хлопнул по крану, выключая воду и разбрызгивая капли по зеркалу, брезгливо ухмыльнулся собственному отражению и, направившись к выходу, открыл дверь. Налетев на Павлову и чуть не сбив её с ног, остановился в паре сантиметров от неё. Черт. Черт черт черт. Почему она здесь? Непонимающе хлопает своими, мать её, огромными зелёными глазами, глядящими прямо в душу, срывающими с него все пустое и напыщенное, оставляя его голым, беззащитным, опустошенным. Шёлковая белая сорочка, открывающая больше, чем должна скрывать, тонкие бретели на острых ключицах, полоска кружева, очерчивающая полную грудь. Почувствовал, как от этой картины вены под кожей стало жечь огнём - так хотелось дотронуться и ещё хотя бы один раз ощутить прохладу её бархатной кожи под своими ладонями. Один мимолётный взгляд на её лицо и он воскресает, хотя ещё минуту назад казалось, что был мёртв. Господи, почему она такая красивая! Такая сумасшедше, восхитительно, преступно красивая! Такая не его. На скулах заиграли желваки. Геннадий заставляет себя отвернуться от созерцания Иры и в его глазах появляется неприятная резь. Делает шаг назад и молча пропускает её в ванную. Пытаясь случайно не дотронуться и сохраняя последние крохи самоконтроля, вновь направляется к двери. Только ничего не говори, только молчи, пожалуйста, молчи. — Что, Кривицкий, не спится по ночам? Черт. Медленно оборачивается и она видит в его глазах что-то, от чего ехидная усмешка тут же сползает по её такому прекрасному лицу. Он молча закрывает дверь и защелкивает замок. Она делает шаг назад. Возможности не допустить беды больше нет. Геннадий хватает её за талию и, резко разворачивая, прижимает к двери, нависая над ней всем телом. Её лицо так близко, так запредельно близко, так опасно близко. Тонет в зелёном омуте без малейшего шанса на спасение. Шум в ушах мешает ему думать, сохранять размеренное дыхание становится всё труднее, чувства и эмоции смешались в умопомрачительный коктейль, а Ира продолжает смотреть своим дерзким я-вижу-тебя-насквозь взглядом и это так бесит и заводит одновременно. — Ты что делаешь? Отпусти. Он наклоняется к её лицу и невесомо проводит языком по нижней губе. По телу Павловой пробежала лёгкая дрожь. Ладони в месте прикосновения к шёлку её сорочки жжёт огнём, а собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. — Отпусти, я сказала. Она протягивает руку к дверной ручке, но он перехватывает её и прижимает к двери, сдерживая хрупкое запястье мёртвой хваткой. — Я закричу. Второй рукой он аккуратно берёт Иру за подбородок и, поворачивая её голову, прикасается губами к тонкой бледной шее, целуя её, оставляя на ней свой отпечаток. — Кричи. Шумно вдыхает её запах и прикрывает глаза. Господи. Ему не нужен алкоголь, чтобы пьянеть от неё. Возвращается к её губам и жадно впивается в них остервенелым поцелуем. Нагло проникает языком вглубь женского рта, проводит им по внутренней стороне её щеки, по небу, по её языку, сплетаясь с ним в яростном танце. Остро, горячо, лихорадочно. Так, как он представлял себе каждую длинную паршивую ночь начиная с той самой, когда ушёл из её квартиры с чемоданом в руке. Чувствует её дыхание, доходящее через горло прямо до его идиотского сердца, опаляя его, разжигая в нём дикую всепоглощающую страсть, вызывающее пульсацию в члене. Он был уверен, он точно знал, что никого и никогда не целовал так, как её. Каждый раз в целом и в эту секунду в частности. Что ни одна женщина в мире не сравнится с ней - такой ехидной, злой, язвительной, такой сама-себе-на-уме, такой самой восхитительной, неповторимой, такой желанной, такой... Как же он её хочет. Павлова собрала все последние крохи своего самообладания и вырвалась из плена его настойчивых, таких манящих губ. На то, чтобы оттолкнуть мужчину от себя, уже не хватало сил. Или желания. — Прекрати. Собственный голос показался ей жалким и почти умоляющим. Кривицкий поднёс руку к её ключице, подушечками пальцев прочертил дорожку по выпирающей косточке, поддел большим пальцем тонкую бретельку сорочки и спустил её вниз, оголяя женскую грудь. Проделал тоже самое ещё раз. Прохладный воздух ванной обжёг её кожу. Он наклонился и кончиком языка провёл по розовой ореоле, а затем, нежно прикусив, втянул в себя сосок. Из горла Ирины вырвался протяжный стон. Кривицкий остановился, медленно выпрямился и посмотрел на неё с безжалостным удовлетворением. Его ладонь легла на грудь женщины, сжав её так сильно, что наверняка Ире бы было больно, если бы она могла чувствовать боль - кроме желания в её теле, казалось, не осталось ничего. — Прекратить? Продолжал массировать её грудь, одновременно обхватив двумя пальцами затвердевший сосок и играясь с ним то оттягивая, то надавливая, то поглаживая. Чувствовал колотящееся в ладонь сердце. Как хорошо. Сил держать оборону больше не было. Почувствовав, что Ира перестала вырываться, Кривицкий ослабил хватку и переместил свою вторую руку ей на живот. Медленно, минуя сбившуюся сорочку, безжизненно висевшую у неё на талии, он опускался ниже. Дойдя до резинки трусов остановился, проводя костяшкой указательного пальца по тонкой границе кожи и белья. Ира выгнулась навстречу его ласкам. — Прекратить? — Прекрати. Слова говорили одно, но ее тело было предательски не согласно. Кривицкий послушно убрал обе руки и Павлова едва подавила в себе разочарованный стон. В ту же секунду он опустился перед ней на колени, обхватывая руками её бёдра и разводя их на уровне своего лица. Она в панике пыталась воспрепятствовать его движению, но мужская сила и собственная слабость обратили её тщетные попытки в пыль. — Что ты... Почувствовала, как его язык обжёг её промежность прямо через ткань насквозь мокрых трусов. Услышала самодовольную усмешку, знала, что он видит это свидетельство её желания и снова попыталась вырваться, и снова потерпела поражение. Сходила с ума от вида его головы между её раздвинутых ног. Гена никогда не был таким. Таким настойчивым. Уверенным. Жёстким. Возможно она бы даже могла испугаться этого нового Кривицкого, если бы не всепоглощающее возбуждение, тугим узлом свернувшееся внизу её живота и уничтожившее все остальные мысли. Кривицкий знал, что никогда бы не позволил себе делать что-то против её воли. Даже если бы его внутренности ломались от неудовлетворенного желания, он сию секунду отпустил бы Иру, если бы она того хотела. Действительно хотела. Но влага, пропитавшая насквозь её бельё, мурашки, которые он отчётливо видел в каждом месте, по которому проводил языком, её тихие стоны, которые она не могла сдержать - всё это свидетельствовало о том, что она тоже хочет его. И это было опьяняюще, мать его, прекрасно. Лёгким движением порвал её трусики и отбросил их в сторону. Видел, как она в смущении вновь пыталась свести бёдра (глупышка), и снова не дал ей это сделать. Не сегодня. Сегодня он хочет попробовать её на вкус. Хочет любить всю, без остатка. Сейчас она принадлежит только ему и плевать на всё остальное. На то, что будет завтра. Языком очертил круг вокруг её клитора, стараясь не задеть этот пучок нервных окончаний, и почувствовал, как задрожали её ноги в его сильных руках. Снова повторил это движение. И ещё. Какая же она... Павлова начала тихо постанывать и тазом подалась ему навстречу. Член Кривицкого был готов взорваться от напряжения, но в последнюю очередь он думал сейчас о себе. Хотел доставить ей удовольствие. Хотел мучать её. Хотел подарить самый незабываемый секс в жизни и заставить запомнить эту ночь навсегда, чтобы даже в постели с другим мужчиной она каждый раз вспоминала, как бесстыдно текла, когда Геннадий целовал её там. Ира, прикрыв глаза от удовольствия, извивалась в его руках, отзываясь на каждую его ласку. Это зрелище было восхитительным. Чтобы не было потом, эта картина навсегда останется в его памяти. Кривицкий медленно ввёл в неё два пальца и одновременно с этим втянул губами клитор. Крик, вырвавшийся из её рта, был настолько громким, что она испуганно распахнула глаза. Плевать. И все опасения и страхи тут же были развеяны в том волшебном калейдоскопе чувств, которые дарили ей его руки, губы, язык. Он продолжал движения пальцами внутри неё, то наращивая темп, то замедляясь, подхватывал ритм языком, описывая круговые движения по клитору, всасывая его, целуя, иногда чуть прикусывая. Павловой казалось, что она вот-вот потеряет сознание, настолько прекрасными и волнующими были эти новые, незнакомые ранее ощущения. Отбросив неуместное смущение, поднесла руку к своей груди и обхватила её ладошкой, выкручивая сосок. Боже. Кривицкий подумал, что от этого зрелища сейчас просто сойдёт с ума. Как она делает это? Как заставляет его умирать от желания, восхищения и чего-то ещё, о чем он не хочет сейчас думать. Она подавалась ему навстречу, желая быть ещё ближе, прося ещё больше, двигалась бедрами в такт его пальцам, ласкала себя одной рукой, а вторую запустила ему в волосы, прижимая к себе ещё теснее, направляя его, управляя им. Такая горячая, мокрая, податливая. Девочка моя. Почувствовал, что её движения стали более напряжёнными и интенсивными, а стоны всё более приглушенными и глубокими. Нет, милая, ещё рано. Не смотря на то, что его каменный член, казалось, сейчас просто будет гореть огнём, вытащил мокрые пальцы, с которых капал её сок, последний раз провёл языком по средоточию её желания и встал на ноги. Возмущённый разочарованный стон Павловой развеселил его. Такая хорошая. Ира непонимающе распахнула затуманенные страстью глаза и вновь подалась к нему всем телом, а он положил ладонь на её промежность и почти целомудренно погладил. Так мало, так чертовски мало. — Пожалуйста... Наклонился к ней, оставляя горячий влажный поцелуй рядом с мочкой уха и выдохнул: — Скажи. Его слабые и чуть осязаемые движения просто сводили Павлову с ума. Она хотела его, она так беззастенчиво и пошло его хотела, она умирала от этой сладостной пытки и не могла её больше выдерживать. Она готова была умолять его продолжать, владеть ею, только не останавливаться, не прекращать, он не может так с ней поступить. — Я хочу тебя. Все скрепы Кривицкого разом пали. Взял её за талию и развернул к зеркалу, чуть наклоняя перед собой. Павлова успела ухватиться за край столешницы, когда он резко и грубо вошёл в неё. Без прелюдий. Сразу. Целиком. Потому что сил сдерживаться больше не было. Потому что от неё ему просто сносит крышу. Услышала его животный рык. Начал двигаться внутри неё, сначала не спеша, давая ей привыкнуть к ощущениям, но она была так готова, так умирала от желания, так прогибалась и двигалась ему навстречу своими бедрами, что Кривицкий отбросил всю свою галантность, начиная всё быстрее наращивать темп. Он видел её в зеркало, видел как подсвечивается страстью её лицо, как трясется её грудь при каждом новом его движении, как она стонет от удовольствия и просто распадался на тысячу мелких кусков. Как потом собирать себя заново? Бил бёдрами всё сильнее, вбиваясь в нее на всю длину, желая раствориться в ней весь, без остатка. Гладил её по ягодицам, спине, плечам, не пропускал ни одного миллиметра такого знакомого, любимого, желанного тела, запоминал ощущения её кожи под своими ладонями. Это было удовольствие, граничащее с отчаяньем. Они пытались насытиться друг другом, будто понимая, что это их последний раз. Остервенело. Жадно. Пошло. Кривицкий почувствовал, что терпеть дальше просто выше его сил. Обхватил рукой талию Иры, помогая ей немного выпрямиться, погладил грудь, провёл ладонью по животу, всё ниже, и ниже. Стал массировать клитор, продолжая резко и быстро бить бёдрами. Сил кричать у неё уже не было. Горячая волна внезапно разлилась внизу её живота и затопила Иру до краёв. Было ощущение, что из неё в одночасье выпустили весь воздух и она больше не знает, каково это - просто дышать. Блаженство. Почувствовав, как задрожали её ноги, как судорога резко прошла по женскому телу, Кривицкий сделал ещё пару резких движений и бурно кончил. Не удержался и испустил стон, полный наслаждения. И тоски. Ещё удерживая её в объятиях, чувствуя её сжатые мыщцы вокруг своего члена, вдыхая в себя её аромат, ему уже было чертовски больно от того, что нужно её отпустить. Я так люблю тебя. Тихо прохрипел куда-то в область шеи, закрыв глаза. Так тихо, что она не услышала. Не должна слышать. Не увидел, как на щеке Иры блеснула мокрая дорожка. Нежно провёл ладонью по её руке - от запястья до плеча, поцеловал в ложбинку между острых лопаток, пробежался тыльной стороной ладони по косточкам позвоночника. Эйфория оргазма сменялась океаном безнадеги. Приложил просто титанические усилия (потом сможет гордиться своей выдержкой), чтобы не разрешить себе ещё раз взглянуть ей в глаза. Нельзя. Иначе он просто сдохнет прямо здесь и сейчас. Отстранился от Иры, натянул домашние штаны и молча вышел из ванной, оставляя её одну, медленно сползавшую на холодный мрамор пола. *** Она вернулась в спальню через пол часа, с красными воспаленными глазами и щемящей пустотой в области сердца. Постель, которая должна была быть согрета лежащим на ней мужчиной, показалась просто ледяной. Они больше никогда не говорили об этом. Не обсуждали. Не вспоминали. Будто по негласному правилу делали вид, что ничего не произошло. Почти справлялись. Только сталкивались взглядами тогда, когда не получалось этого избежать, и замирали на пару мгновений. Быстро и почти не заметно. Через несколько дней Кривицкий съехал.