Лунный осколок острее клинка

Кровавые слëзы стекают по некогда безмятежно-отстранённому лицу, каждая черта которого казалась Сюэ Яну произведением искусства небесного происхождения. Алые следы не портят его, есть и в этом особое очарование. Съехавшая окровавленная повязка, раскрытый в немом ужасе рот, а сил кричать, кажется, уже не осталось. Восхитительная картина, в которой эстетика ступает рука об руку с экстазом. Он не в силах оторвать взгляд от этого зрелища, и крупная неуëмная дрожь пробирает тело от осознания, что это сделал он. Он один. Даос вновь проявляет эмоции: живые, искренние, не вровень беспристрастному, умиротворённому выражению и сдержанной полуулыбке, которые открываются случайным прохожим. Наисладчайшим угощением для Сюэ Яна всё это время был его смех. Когда Сяо Синчэня трогало каждое его слово, вызывая невольную задорную, почти мальчишечью улыбку. Даже шутки про слепоту, которые так обижали девчонку, у даоджана вызывали искренний смех, тихий, мелодичный, как звон колокольчика. И таким Синчэнь был только с ним, всю свою искренность дарил лишь ему. И раз смеха ему впредь не дождаться, то слëзы… Да, слëзы и крик тоже подойдут. Они такие искренние, так нещадно ломают эту фарфоровую маску, и из трещин течёт кровь, сильнее, ещё сильнее, затекает под воротник белого ханьфу. Как красиво… – Видел бы ты себя! – выкрикивает Сюэ Ян, пальцем с ощутимой силой ткнув даоса в плечо. – Я думал, что ты, будучи слепцом, впредь не сможешь посмотреть на меня свысока, но твоё тщеславие, прикрытое святостью, неукротимо! Что же ты рыдаешь, даоджан? Что же не хочешь поднять головы и скривить в презрении свои прекрасные губы?! Давай же! Жарко выдохнув, испытывая острую нехватку воздуха, как будто собственные речи огнём выжигают его из горла и лёгких, Сюэ Ян скалится, вскидывая подбородок. Нельзя позволить ему успокоиться. Этот пожар необходимо подпитывать, пока сам Чэнмэй с извращённым наслаждением готовится в нём сгореть. И пламя едва не застилает ему собственные глаза. Он едва успевает уловить, как дрожащая, испачканная в крови рука даоса потянулась к брошенному неподалёку Шуанхуа. Не будь у него отменные рефлексы, давно бы сгинул на улице в борьбе за собственную жизнь. Ему хватает одного резкого движения, чтобы мыском ботинка развернуть меч и оттолкнуть в сторону, поднимая столб пыли с сухой земли. – Серьёзно? Ты правда хочешь побороться? – спрашивает он с насмешкой, склоняясь над унизительно распластавшимся перед ним Сяо Синчэнем. – За что? Считаешь, что ты ещё не всё потерял? Заданный вслух вопрос Сюэ Ян в последний момент вдруг адресовывает самому себе. Наслаждение происходящим хоть и расцветает перед ним расписанной кровавыми красками картиной, но никак не может перебить горечь неудовлетворённости. Чего-то недостаёт. Смех заклинателя дарил приятное, обволакивающее душу тепло, а плач… Плача недостаточно. Крика недостаточно, боли на его лице недостаточно! От крепко сжатых зубов на скулах играют желваки, в глазах всё сильнее разгорается безумие, которое Сюэ Ян почти успел похоронить за эти годы, закопать вместе с воспоминаниями о прошлом, которые собирался отпустить раз и навсегда. До того момента, как в живот вошло острое лезвие Шуанхуа. В ладони тяжелеет собственный меч, но всё ещё фантомно ощущается ткань, обмотанная вокруг ручки плетëной корзины, наполненной не самыми свежими, но, по крайней мере, дешёвыми овощами. Честно купленными, потому что он старался быть хорошим! Впрочем, хороших здесь больше не осталось. Пытаться растоптать самолюбие гордеца – гиблое дело. Нужно опустить его до собственного уровня, где он сожрëт себя сам. – Я запятнаю тебя ещё сильнее, – проговаривает он с тихим едким наслаждением, присаживаясь напротив тихо рыдающего Сяо Синчэня. – Чтобы ты даже не посмел впредь ступить на путь праведников. Тебе больше не будет места среди них! Расплывшись в ядовитой улыбке, он осознанно, демонстративно проводит по лицу даоса искалеченной рукой, непослушными пальцами растирая кровь по его щекам. – Я очернил твои руки и душу. Остался последний штрих... Твоя драгоценная честь, даочжан! – Нет… – сквозь стенания чужой голос звучит незнакомо, неприятно для слуха. Чэнмэй смеётся, поднимаясь на ноги. – Да, – довольно отзывается он, закидывая Цзянцзай на плечо. – Что, думал, можно нанести мне рану исподтишка и остаться безнаказанным? Если уж такое поведение не очерняет благородного даоса, я добьюсь справедливости иначе. Верно, наш покойный друг? С ухмылкой он смотрит на Сун Ланя, который, подчиняясь нитям в руках Сюэ Яна, убирает свой меч, и руки бывшего заклинателя сжимаются на тонких запястьях Сяо Синчэня, резко вздëргивая того наверх. Даочжан задыхается в новом приступе рыданий, повисая безвольной марионеткой в чужой хватке. – Нет, нет… нет, не надо… – Горло неумолимо подводит, едва позволяя выдавать внятные слова, что вызывает у Сюэ Яна лишь насмешку. Сколько эмоций, и все до единой – для него. Каждый всхлип, каждый стон… Подарок, который он, несомненно, заслужил. Плата за отказ понять его собственную боль как истинную первопричину происходящего. – Мир жесток! – орёт Сюэ Ян прямо в лицо заклинателя, едва тот попытался вымолвить что-то ещё, какую-то невнятную отчаянную просьбу. – Вот я лично тебе что сделал, а? Не ранил даже! Ни разу не поцарапал, а ты меня – прямиком на казнь! Разве это справедливо? Конечно, он не ждёт ответа. Понимает, насколько просветлëнный Сяо Синчэнь некомпетентен в столь сложных темах. Он разворачивается, в сердцах пиная от себя перевёрнутую корзину, выпавшую из его руки. Подошва ботинка безжалостно раздавливает выпавший баклажан, смешивая мякоть с песком. – Идём! – командует он вслух, так, чтобы Сяо Синчэнь это услышал. Тот неустанно бьётся в руках Сун Ланя, беспорядочно и тщетно, как птица, запутавшаяся в сетях. Мертвец же хладнокровно тащит его в дом, не замечая сопротивления. – Ты своими воплями всю живность в округе распугал, – с усмешкой замечает Сюэ Ян, переступая порог и оказываясь в полутьме старого, некогда отремонтированного им самим, дома. Их дома. Под ботинками заклинателя скрипят песчинки, принесённые на обуви с улицы: он в отчаянии упирается ногами в деревянные полы, пытаясь использовать свой вес, чтобы вырваться из крепкой хватки, пока запястья после неудачной попытки не оказываются выкручены, вызывая резкий болезненный стон, от которого вздрагивает даже Чэнмэй. – Не сломай! – кричит он на мертвеца, будто восставший покойник может понять его слова и эмоции. Тот лишь послушно выпускает чужие руки после соответствующего указания. Сюэ Ян суетливо подхватывает тело даоса, что впервые оказывается так близко. В этой плохой имитации объятий он замечает, что его фигура, оказывается, куда тоньше, чем представлялось со стороны. Просторные одежды, подчеркивающие лишь изящную талию, скрывали почти женственное, хрупкое тело. Кажется, надави чуть сильнее, и хрустнут кости. Сюэ Ян не даёт даочжану и пары секунд, чтобы оказать сопротивление живому человеку. Измученный, бестолково потративший силы ранее в борьбе с мертвецом, с замутнённым сознанием, Сяо Синчэнь больше не может полагаться на собственные рефлексы. Сюэ Ян лишь ненадолго позволяет себе удержать даоса в руках: в тот момент, когда смотрит на некогда сымпровизированную им самим кровать, на которой почти каждое утро под рукой оказывалось несколько конфет. Маленький жест, вызывающий детский восторг каждый раз, стоило ему открыть глаза. На мгновение эти вспыхнувшие теплом воспоминания заставляют Сюэ Яна остановиться, задуматься о чём-то совершенно сейчас неуместном. Но осознание приходит быстро, вновь обдавая холодом, как сталь Шуанхуа в разгорячëнной плоти: конфет больше не будет. Он буквально швыряет даоса на заправленную постель, и сердце на мгновение содрогается, когда тот ударяется головой о деревянный каркас. Сюэ Ян ненавидит, когда что-то происходит не по его задумке. Калечить Сяо Синчэня физически он не собирался, по крайней мере, не так. Впрочем, судя по попыткам сгруппироваться, подобрать ноги, отползти дальше к стене, заклинатель в порядке, и неуместная тревога растворяется в омуте неискоренимых желаний разорвать в клочья светлую репутацию даочжана. – Ну что же ты… – зная, что теперь тот никуда не денется, не сможет дать отпор без своего драгоценного меча, Сюэ Ян неспешно обходит кровать, осматривая со всех сторон человека, который должен принадлежать ему. Лишь ему одному. Достойная плана за все страдания, что он испытал по его вине. Сяо Синчэнь окончательно теряет ориентацию в пространстве. Как обычный слепец, он ощупывает дрожащими руками кровать, стену за своей спиной, пытается понять, куда метнуться, с какой стороны выход. И с первым же порывом сбежать снова угождает в руки Сун Ланя. – Твой друг такой услужливый! – выкрикивает с восторгом Чэнмэй, наблюдая, как мертвец буквально устраивается за спиной заклинателя, привычно сжимая его запястья и не позволяя двигать руками. – Мне даже верёвки не нужны! Ведь дорогой Сун Лань поддержит в сложный момент! Ах, да… Только по принуждению! Он прогнал тебя, когда ты стал для него неудобным жалким слепцом! Что бы он сделал, узнав, что от твоей священной слепящей чистоты остались лишь драные лохмотья? Да у него бы не хватило духу даже прикончить тебя из жалости! У Сяо Синчэня, казалось, иссякли остатки энергии. Он бессильно хватает губами ускользающий воздух, и лишь дрожащие плечи выдают приливы тихой истерики. Так не интересно. Раздражённый тем, что заклинатель не проявляет столь желанных эмоций, Сюэ Ян рвётся вперёд, хватаясь за лодыжку и дëргая даоса за ногу, свободной рукой задирая его ханьфу к самой груди. Пальцы хватаются за нижние одежды, которые до сих пор были неприкосновенны, и буквально отдирают их от чужой кожи. Это срабатывает: тело под ним снова дёргается, выгибается, Сяо Синчэнь снова подаёт голос, коротко отчаянно взвывая и бессильно дëргая зажатыми руками. – Не трогай! Не… Пожалуйста… Пож…. – Ещё! Говори ещё! – с азартом отзывается Чэнмэй, не сводя с даоса горящего взгляда, пока разводит в сторону стройные напряжённые ноги. Сопротивление Сяо Синчэня было бессмысленным в своей неуклюжести: явно тому прежде не приходилось выбираться из-под чьих-то похотливых рук. Выражение ужаса на его лице просто бесценно, Сюэ Ян не может оторвать глаз от этих искривлённых от ужаса губ. – Что, правда так страшно? – Сюэ Ян криво усмехается и с наслаждением сжимает пальцами нежную кожу на внутренней стороне чужого бедра, сильно, до боли, до будущих синяков, чтобы эта метка осталась надолго. А как сойдёт – обязательно обновит. – Пощади! – снова срывается с чужих губ отчаянная мольба, на что Сюэ Ян лишь довольно улыбается. – А ты бы меня пощадил, если бы я попросил? Не отправлял бы на казнь? Ну? Скажи мне, мой дорогой даочжан! Конечно, даочжан не отвечает. Потому что не умеет лгать. Святой мученик, который предпочтёт умолять, но не предаст свои идеалы. Что ж, мольбы в любом случае куда слаще. Сяо Синчэнь бессильно дёргает ногой, пытается оттолкнуть, борется, проявляя остатки упрямства. Подобное поведение лишь распаляет. Сюэ Ян не сдерживается: хватает чужую ногу под коленом и щедро проводит по солоноватой от пота коже языком, с ухмылкой наблюдая, как кривится в отвращении даос. Или не в отвращении? Сейчас почти все эмоции на этом прекрасном лице неотличимы друг от друга. Кровь стекает по губам, смешивается с влагой, и ярко-алые уста выглядят невероятно провокационно. Сюэ Ян неосознанно проводит языком по собственным губам. – Пожалуйста… остановись… – Сяо Синчэнь продолжает тщетные попытки достучаться до человека, который не знает понятия жалости. Сюэ Ян почти гордится тем, что мольбы даоса его не трогают, вызывая лишь веселье. – Те люди, они тоже молили о пощаде, даочжан! Да, они не могли вымолвить ни слова, но так старались! Так старались! Но ты не слышал! – речь почти прерывается неудержимым смехом. – И я! Я тоже тебя не слышу! Хоть глотку надорви! Это кажется невероятно забавным. И Сюэ Ян подходит к грани: тянет искалеченную руку к чужой плоти, что должна быть скрыта от посторонних глаз и недоступна чужим прикосновениям. Особенно таких, как он, преступников и убийц. Покалеченные пальцы смыкаются неровным безобразным кольцом. На нем больше нет перчатки, и Сюэ Ян нарочно проводит единственной, оставшейся от мизинца, фалангой по горячей влажной коже, заставляя Сяо Синчэня отчаянно заглатывать тяжелый едкий воздух, вести бёдрами, силясь отстраниться, спрятаться, убраться подальше от чужой руки. – Что, не нравится? – презрительно выдаёт Чэнмэй. – Рука моя не нравится? Не так хороша и ловка? Но ведь это всего лишь рука! Всего лишь палец, ты сам сказал! Раз это пустяк, почему ты недоволен? Ухмыляясь уголком губ, Сюэ Ян сильнее задирает некогда белые, а ныне перепачканные в крови и пыли, одежды. Он хочет это видеть. Видеть, как его бедная рука сжимается на плоти Сяо Синчэня. В ней так мало сил, а так хочется сдавить крепче, заставить её реагировать, унизить даоса его собственными низменными желаниями. Его злит, когда даже спустя пару минут тело заклинателя не отзывается. Мысль, что дело в самом деле в его искалеченной кисти, затмевает разум, лишая возможность мыслить здраво. Чэнмэй кривится и бросает очередную попытку. Поднимает и раскрывает свою ладонь, смотрит на неё со смесью жалости и отвращения. – Не важно! – выкрикивает он и резким рывком дёргает даоса за обе ноги, вынуждая соскользнуть ниже по постели. Руки, удерживаемые Сун Ланем, оказываются почти задраны наверх. – Тебе и здесь подавай всё столь же совершенное, что и ты сам! Так вот, мой дорогой даочжан! Добро пожаловать в ряды грязных проходимцев! И думать забудь о своей чистоте! Он щедро сплëвывает на свои пальцы, ловит вязкую слюну, не позволяя ей стечь в ладонь, и, наблюдая, как отчаянно даос вертит головой, кажется, потеряв дар речи, резким, несдержанным движением проникает в чужое тело. Он не слышит ожидаемого крика, неистовой мольбы, на которую так рассчитывал. Сяо Синчэнь отзывается на вторжение лишь крупной дрожью и новым приступом рыданий. Запрокидывает голову, поджимая влажные от собственной крови губы, скулит и сжимает пальцы на стремительно бледнеющих от слишком крепких тисков руках. А внутри него горячо. Мышцы пульсируют от напряжения, сжимаются, стараются избавить тело от постороннего вмешательства. Сюэ Ян удерживает ноги заклинателя в разведëнном состоянии, используя собственные колени. Это неудобно, слишком мало места для манёвра. Постель рассчитана на одного, а даос извивается ужом, сбивает простыни, вот-вот соскользнëт вместе с ними. Сюэ Ян замечает, как сильно оказываются вздëрнуты его руки, невольно прикидывает, что ждёт его в случае падения, если Сун Лань его не отпустит. Суставы будут повреждены…. Чэнмэй заставляет себя остановиться. Вытаскивает пальцы и предотвращает очередную попытку заклинателя оттолкнуть его ногами. Отдаёт мертвецу безмолвный приказ, и Сун Лань меняет положение. Манипулировать чужим, пусть и сопротивляющимся, телом становится легче. – …хватит, – голос Сяо Синчэня давно мог бы разжалобить даже Старейшину Илин, но Сюэ Ян заводится только сильнее. – …умереть. Дай мне умереть, прошу тебя! – срывается даос, продолжая биться в силках. – Умоляю, убей меня! Чэнмэй надменно разглядывает существо, в которое превратился благородный даочжан. Он молчит, не касается его. Выпрямившись, стоя на коленях между его ног, он с ухмылкой развязывает пояса, шуршит одеждой едва слышно, вынуждая Сяо Синчэня использовать свои рефлексы слепца – замолчать, прислушаться. И он слышит. Слышит — и лицо его вновь меняется. Он задыхается, вертит головой, пытается отодвинуться, упираясь спиной в грудь старого друга, на чьём лице нет ни единой человеческой эмоции. Лишь тьма, разлившаяся по белкам мёртвых глаз, глядит невидяще в пустоту. Сюэ Ян откидывает назад полы собственного одеяния. Раздеваться целиком не имеет смысла — они не на любовном ложе. Всё это – чистейшая хладнокровная месть, не более. И разум даже не допускает мысли, что в иной ситуации всё было бы по-другому. Возлечь с дорогим даочжаном, невинным и светлым, что за отвратительная мысль! Осквернить того, кто принял его таким, какой он есть… «Нет же! Не принял! Не принял!» Рана в животе ноет, напоминая о фактах, и даже те искры светлых воспоминаний проживают лишь пару мгновений. Сюэ Ян медленно склоняется над чужим телом, тянется к его лицу, обдавая алые губы собственным дыханием. – Предпочитаешь смерть осквернению тела? Или дело в том, что тебе претит возлечь с таким, как я? Впрочем, мне без разницы. Он не смеет коснуться губами его губ, не может преодолеть собственный внутренний барьер, но слизывает языком каплю крови, наслаждаясь терпким металлическим вкусом. Сяо Синчэнь плотно сжимает губы, словно пытаясь их спрятать, но не выдерживает долго, раскрывает вновь, жадно глотая воздух. Прижимаясь грудью к чужой груди, Сюэ Ян ощущает, как чужое сердце силится пробить рёбра изнутри. Чэнмэй позволяет себе насладиться этим, прочувствовать, как чужое сердцебиение отдаëтся пульсацией в собственном теле. И, выпрямившись через несколько секунд, готовится к предстоящему представлению. Он занимает удобное положение между чужих ног, под мелодичный звук чужих всхлипов подхватывает даоса под колено, и, помогая себе свободной рукой, толкается внутрь резко и решительно. Почти звериный рёв наполняет комнату, отражается от старых, иссохших стен, музыкой достигая ушей Сюэ Яна. Сяо Синчэнь срывается в настоящую неистовую истерику: запрокидывает голову, дёргает в отчаянии руками, ногтями силится оцарапать пальцы бывшего друга. Чужое тело пронзает судорога, и его едва удаётся удержать. Чэнмэй тихо сдавленно ругается, пытаясь протолкнуться глубже, игнорируя собственную боль. Пальцы сжимают чужие бёдра, тянут на себя, стремясь насадить сильнее. Это раздражает. Всё получается не так, как он планировал: слишком сбито, слишком муторно. Он почти в ярости подаётся бёдрами вперёд, одновременно притягивая Сяо Синчэня к себе. В один момент ощущения меняются: внизу плоть окутывает что-то горячее, почти обжигающее, и сопротивление сходит на нет, позволяя Сюэ Яну войти до конца. Чэнмэй буквально дуреет от ярких пылающих ощущений, теряется в них настолько, что даже голос заклинателя тонет на фоне расцветающей эйфории. Мысли теряются, сложно вернуться обратно в реальность, следовать плану. Сюэ Ян с силой вытаскивает себя из этого омута в последний момент, цепляется взглядом за лицо Сяо Синчэня, искажённое болью и душевной мукой настолько, что почти лишается своей красоты. Сюэ Ян кривит улыбку, довольно жмурится и делает на пробу пару резких движений, выбивая из заклинателя болезненные прерывистые стоны. Он больше не умоляет —незачем. Всë уже сделано. Он передаёт свою неуëмную дрожь тому, кто без жалости и с садистским наслаждением отнимает у него годы самосовершенствования, и Сюэ Ян буквально купается в ней, выбивает всё новые и новые порции сильными, рваными, беспорядочными толчками. Почти смеётся, когда губы даоса приоткрываются, будто в попытке что-то произнести, но звуки из его горла не меняются. Лишь становятся немного тише по мере убывания сил. Сюэ Ян нарочно старается войти резче, глубже, чтобы спровоцировать новые крики, которых с каждой минутой оказывается добиться всё сложнее. Сяо Синчэнь больше не сопротивляется. Истощëнное тело лишь подрагивает, но покорно принимает свою участь. – Тебя всё ещё тошнит от меня? – сбитым голосом вопрошает Сюэ Ян. – Стенаешь, трясëшься… Разве это хуже, чем вырвать себе глаза? Он смеётся, приостанавливаясь, чтобы упереться подбородком в чужое колено и в очередной раз вглядеться в чужое лицо. – Одному — глаза, другому — честь. И, заметь, я не собираюсь бросать тебя! Я лучше него! Правда ведь? Я… лучше… Улыбка медленно сползает с его лица. Только сейчас он улавливает реальность: Сяо Синчэнь перестал подавать признаки сознания. Он затих, повис тряпичной куклой в руках Сун Ланя и больше не шевелится. Сюэ Ян замирает вместе с ним. Собственное дыхание вырывается из горла с хрипом, будто именно ему сейчас приходилось орать до срыва голоса. Чужие ноги оказываются расслабленно раскинуты, и Чэнмэй буквально скидывает с себя одну из них, едва успевая ухватиться за голень, чтобы та не соскользнула с кровати. Выскользнув из всё ещё обжигающего горячего тела, Сюэ Ян медленно, перебирая руками сначала по постели, затем по груди заклинателя, добирается до его лица, склоняется, стараясь уловить чужое дыхание. Тёплый воздух слабо, едва ощутимо щекочет кожу. Живой. Сюэ Ян отстраняется, садится на кровати, ощущает, как влага пропитывает ткань на коленях и смотрит вниз, вздрагивая. На полах некогда белоснежного ханьфу и простынях багровеют, медленно впитываясь, тёмные пятна. Чэнмэй тянет улыбку. Невесëлую, дикую, будто кто-то силком заставляет его растягивать губы и обнажать оскал. – Эй, ты бы видел простыни! – выкрикивает он, вскидывая голову на даоса. – Ты как девица на брачном ложе! Всё кровью залил! Сдавленный смех быстро сходит на нет. Скалясь, Сюэ Ян косится на мертвеца, который раздражает своим невозмутимым лицом, и, не выдерживая, гонит его прочь. Руки Сяо Синчэня безвольно падают, белые рукава водопадом ниспадают по краям, накрывая испачканный пылью и песком пол. Сюэ Ян сидит на самом краю, сутулится, кутаясь в свои одежды, не торопясь одеваться. Мрачный, измотанный, он испытывающе смотрит на Сяо Синчэня, который потерял сознание так не вовремя. Он не насытился. Ему не хватило криков, не хватило мольбы, стенаний, не хватило перенасыщенных страхом и отвращением эмоций. Неудовлетворение физически ощущается горечью где-то на корне языка, хочется сплюнуть, избавиться от неприятных ощущений. Хочется привести его в чувство и продолжить, пока собственная душа не обретёт покой. Двор окутало сумерками. Вечерний ветер почти приятно холодит влажную кожу. Стоя на крыльце, Сюэ Ян смотрит на свою руку, плохо гнущиеся пальцы, кожу, которую мерзко стягивает засохшая кровь. Его кровь. Ещё с час назад, когда сознание изнывало, мучилось желанием уничтожить того, кто его предал, Чэнмэю это ощущение казалось самым драгоценным призом. Да он бы с ног до головы в тот момент омыл себя чужой кровью. Час назад она казалась ему слаще любых конфет, а сейчас вызывает почти отвращение. Он смотрит на свою руку и невольно думает о том, как отвратительно неприятно стягивают сейчас кровавые подтëки кожу Сяо Синчэня, как это мучительно, когда кровь застывает на нежных щеках, губах, подбородке. Он скоблит пальцами по своей ладони, и бордовые частицы остаются под коротко остриженными ногтями. Сюэ Ян сжимает зубы и продолжает буквально драть собственную руку, пытаясь стереть следы произошедшего, и ахает, осознавая, что в один момент уже растирает по ладони свежую собственную кровь. Он раздражённо встряхивает рукой и, наконец, выходит во двор, чтобы подобрать брошенный на земле Шуанхуа. Его рукоять приятно холодит свежую рану, и Сюэ Ян замирает на несколько мгновений, наслаждаясь этим ощущением. Возможно, он станет последним, кто держал в руке «морозный клинок». В любом случае, хозяину он больше без надобности. Спрятав меч так, чтобы даже зрячий не сумел его отыскать, Сюэ Ян, наконец, отмывает руки. Разодранная ладонь горит, тревожит даже сильнее, чем рана, нанесённая Сяо Синчэнем. Своё дурное настроение Сюэ Ян до позднего вечера списывает именно на это. Как только небо затягивает чернотой, и тишина начинает давить на виски, он не выдерживает. Хватается за тряпку и набирает в таз чистую воду, чтобы вернуться к даочжану и всë-таки смыть застывшую кровь с его лица. Смоченный кусок ткани первое время наводит лишь больше грязи, но Сюэ Ян, упрямо сжимает губы, продолжает разбавлять алым прозрачную воду, снова и снова промывая тряпку и возвращаясь к своему делу, пока лицо заклинателя не приобретает почти прежний знакомый вид. На какое-то время тревожный рокот в груди, наконец, утихает.