Сбой в программе

«Сынок, жди меня на лодочной станции у площади. Вместе пройдемся до твоего жилья на Челомее.» Сипуха вьется мухой, воспроизводя сообщение от Дмитрия Сергеевича, кружит и стрекочет лопастями. Нечаев снова берется за рукоятки весел и поворачивает по каналу направо. По окончании аудиозаписи назойливый робот не улетает, следуя за Сережей до самого причала. Приходится напомнить себе, что злится он не на роботов так-то, а на чрезмерно строптивого инженера с слишком длинным языком. Мало того что накануне изводил, так еще и с утра по нервам катался. Есть такие люди, которые не могут обойтись без острых ощущений. Им надо непременно суету навести, скандал затеять и с кем-нибудь да превосходство продемонстрировать. Ну вот Сережа и показал, кто чего стоит — слово за слово и когда стало понятно, что Петров физически не может завалить хлебальник, Нечаев сгреб его за грудки и крепко и болюче поцеловал. Тишина после этого была практически медово тягучей — Виктор густо краснел, озирался и не выдержав, засел за терминал и работал не поднимая головы до самого ухода Нечаева. Хорошо различимое «пес, что он себе возомнил» раздалось в спину, но удостаивать ответом это мелкое метание оскорблениями в спину Нечаеа не счел уместным. У него дела поважнее есть — с ДмитрийСергеичем встретиться, например. Который уже стоит на причале, собрав вокруг себя зевак. Сережа торопливо выбирается из лодки и одним своим видом распугивает тех, кого не отпугнули близняшки. Дмитрий Сергеевич протягивает руку для приветствия и внутри становится так тепло от этого простого жеста да еще и на публике. Где он, простой офицер и где академик и герой Советского Союза. — Как настроение, сынок? Лучше? — Гораздо, Дмитрий Сергеевич. Как груз с души свалился. — Рад это слышать. Ты зря сомневался в своих силах. Я бы не стал полагаться на тебя, мальчик мой, если бы не доверял на сто процентов. Как дела… с Петровым? Майор неловко трет шею ладонью, подбирая слова. С этим всегда была проблема да и что тут сказать? Не мальчик уже, в потребностях своих давно разобрался. — Следуя вашему указанию, присматриваю за ним в рабочее время. В нерабочие часы он под наблюдением Харитона Радеоновича. Не думаю, что он хочет что-то натворить. Так только, как скарабей на всех какашку катит, из принципа. — И только? — осторожно уточняет Сеченов, следуя за Нечаевым в пустоватую однушку на втором этаже. Все аскетично, даже очень. — Так точно. Если вы о… ну, знаете. Это был сиюминутный порыв, ничем серьезным не подкрепленный. Вы не подумайте, я не дурак. Понимаю, какие последствия могут быть. — Напротив, сынок, может сможешь… сделать из него честного человека? Каждому нужна крепкая рука и забота. Без исключения. — И даже вам, Дмитрий Сергеевич? — Мне приходится быть этой рукой, Сережа. Нечаев ставит чайник на огонь и заглядывает в холодильник. Свежие продукты внутри и даже банка с борщом. — Я подготовился к твоему возвращению, — комментирует Сеченов. — Не буду тебя задерживать. Я очень рад твоему выздоровлению и возвращению в строй. Отдыхай, сынок. Напоследок Дмитрий Сергеевич крепко сжимает Нечаева в объятиях и хлопает по спине. — Утром жди новое задание. Сережа кивает и еще какое-то время стоит на кухне, глядя перед собой. Спокойствие и умиротворение внутри греют. *** Захаров застает Дмитрия Сергеевича за размышлениями у терминала. Интерфейс ведет отсчет загрузки файлов в досье Нечаева и шкалу калибровки Восхода. — Ты мозги ему так поджаришь постоянно подтирая неудобные эпизоды, побойся бога. — Передо мной дилемма. Решить проблему радикально или посмотреть как пойдет дело. Себе бы я удалил, Харитон, — бесцветно отвечает Сеченов, отменяя алгоритм переписи памяти. — Но я никогда не считал себя храбрецом. До тебя мне ой как далеко. Академик почти не вздрагивает, когда на плечо ложится тяжелая матово серая ладонь. Он ждал, когда Харитон нащупает все границы искусного программирования и примет решение. Единственно возможное и единственное свободное в его нынешнем положении. — Не боишься, что Петров тебе испортит сына? — Захаров размеренно расстегивает пуговки на жилете, затем на рубашка, вытянув ее из тесных брюк. — Все идет по плану, — с придыханием отзывается Дима, упираясь ладонями в крышку стола и чуть раздвигая ноги. Он знает, что дальше и чего ожидать, прокручивал в голове все до мельчайшей детали. — Ты знал, что Михаэль боится потери памяти? Харитон даже замирает на полсекунды от неожиданной смены темы, но быстро возвращается к прежнему занятию — исследованию кончиками пальцев каждого квадратного сантиметра обнаженной кожи Димы. Поджарое тело словно стало еще суше — линии стали острее, ребра обозначились, о косточки бедер можно практически порезаться. — Нетрудно догадаться, с учетом всех исходных. К чему ты о нем упомянул? — Захаров сжимает в ладонях ягодицы, размеры позволяют легко обхватить их и скользнуть пальцами между. — Иногда нужно предстать лицом к лицу со своим страхом, чтобы не повторять своих ошибок. Никогда, — Сеченов шипит сквозь зубы, ощущая как проникают внутрь пальцы и не дожидаясь растягивают и разминают, подготавливая под кое-что гораздо крупнее. — Ты, я так понимаю, этот урок выучил на пять с плюсом. Я помню, как ты не любишь терять контроль, — Харитон сдвигает в сторону тонкую ткань, прикрывающую корпус, освобождая активированный и готовый член. Безупречная форма и размер — чуть крупнее, чем был прежде (Сеченов и его перфекционизм, ну да) ровно то, что нужно для удовлетворения. — Тут ты ошибаешься, Харитон, — почти ликующе произносит Дима, нетерпеливо подаваясь назад, едва твердая блестящая головка касается растянутого отверстия. — Контроль ничто, когда некого контролировать. Д-да… Захаров почти не двигается, лишь придерживая ладонями за бедра пока Сеченов зажмурившись как кот раскачивается вперед и назад, привыкая. — В АПО много места для всех, кому надо усвоить этот урок. А Нечаев меня больше не подведет. _Наше_ детище теперь идеально. — Сеченов наконец готов передать контроль. Он наклоняется вперед, опускаясь на локти и это бессловесная команда браться за дело. Харитон медленно отстраняется, прежде чем резко толкнуться вперед. Удовлетворенный выдох Димы с каждым движением перерастает в совершенно греховные стоны, слышат которые только стены кабинета и замершие у входа близняшки.