Prima nocte

      — Она долго.       «Может, передумала?»        — Не беспокойтесь, мастер Эни. Госпожа Падме очень ответственно подходит к своему внешнему виду, и много деталей требуют её внимания.        — Ты прав, Трипио… — волнение в голосе было очевидным.       Она бы так не поступила. Его Падме не сбежала бы молча, не струсила.        — Вот и она.       Энакин тут же обернулся. Сердце пропустило удар, рухнуло вниз и отразилось звонким эхо где-то в горле. Ему доводилось видеть множество её нарядов, самых пышных, ярких, изысканных, а теперь она стояла перед ним в белом платье, увенчанная фатой с россыпью жемчужных капель, — его невеста. Собственная реакция застала его самого врасплох: по-детски чистая улыбка осветила лицо. На протяжении 10 лет он мог только надеяться, что это когда-нибудь произойдёт, и он увидит её такой наяву. Сегодня их жизни изменятся; они дадут клятвы верности друг другу. Энакин чувствовал, знал наверняка, что их обязательно раскроют. Не сегодня, но когда-нибудь этот день настанет, и они оба будут пожинать последствия. Он глядел на неё, одетую в белое платье, уверенный, что оно того стоит. Она выглядела счастливой, и ради этого он готов был рискнуть. Энакин не даст её в обиду, что бы ни случилось. Он обязательно что-нибудь придумает, и Падме никогда не придётся жалеть, что сегодня она сказала ему «да». С сегодняшнего дня никто не посмеет накинуться на эту женщину безнаказанно.

***

      — Догоняй, джедай. — прошептала она ему в губы, едва не соприкоснувшись носами. В тот момент, когда он инстинктивно наклонился поцеловать её, она уже ускользнула.       Ночной ветер прохладой облизал нагие женские колени и подхватил подол свадебного платья. Адреналин и азарт опьяняли не хуже лучших вин родного Набу. Восприятие действительности обострилось, словно Падме впервые в жизни смогла в полной мере ощутить запахи и вкусы. Сегодня звёзды горели ярче, и губы человека, ставшего её мужем, были самым сладким десертом, что ей довелось ощущать на языке. Его запах заискрился россыпью пузырьков игристого, щекотящих где-то на затворках сознания, пробуждал нечто, что вспыхивало и тут же угасало мгновенно, как искры фейерверка, создавая круговорот из огоньков карнавала. Это была игра сквозь кожу: волна солёной воды мёртвого моря с её приливом и отливом, настолько плотной, что не даёт тебе утонуть, лишь играет с твоим телом, то принимая, накрывая с головой, то отбрасывая тебя обратно на берег из соли, как покачивание младенца в колыбели.       Он подхватил её игривый настрой и пустился за ней. Заливаясь чистым смехом, Энакин, хмельной от чувств, возможно, даже больше неё, позволил вести его за собой, куда ей вздумается. Так уже бывало: сначала он вторит её инициативе, а когда подхватывает ритм, уже сам ведёт. Ему не нужно подсказок. Энакин везде мог сориентироваться мгновенно, и всегда таким был, даже с ней. Передумай он, — ему бы ничего не стоило в миг догнать её. Они оба это знали.       — Что я получу, когда догоню? — это самодовольное «когда», а не «если». Оби-Ван бы осудил. Он бы многое осудил в эту ночь.       — Увидишь.       Она тут же скрылась за поворотом и вбежала вверх по лестнице. Энакин уже догадался куда она его заманивает. Здесь они впервые ночевали на Набу накануне вылета на Татуин. Здесь он признался, что рядом с ней ему спокойнее и рассказал о своих кошмарах.       Остриё весеннего ветра коснулось её шеи, когда она вбежала на порог своей спальни. Падме обернулась и тут же сдавлено охнула — пара голубых глаз сейчас пристально смотрели на неё, совсем рядом с её лицом. Она не ожидала, что он подойдёт к ней так близко. Её тело дрогнуло, как от тока, то ли от холода, то ли взгляда мужа.       Энакин стоял прямо перед ней, даже не запыхавшись от бега, и пристально изучал её лицо, обрамленное белой фатой. Ещё не мог привыкнуть и осознать в полной мере.       — Ты так… — он попытался найти подходящее слово, — хороша.       Нет. «Хороша» даже близко не передает то, что он сейчас чувствует по отношению к девушке, любовь к которой он пронёс с детства. Сегодня она стояла перед ним, как тогда, 10 лет назад, в лавке Уотто. В пыльной мастерской песчаной планеты она казалась юным ангелом, прохладной, сияющей, уверенной и недоступной. Маленькому рабу, сыну рабыни, она казалась существом из другого мира. Ему совершенно не представлялось, кто она такая и как живет. Он вспоминал о ней каждый день с того дня, хотя знал, что не должен был. «Джедай не должен иметь привязанностей ни к вещам, ни к людям» — повторял Оби-Ван. С сегодняшней ночи Скайуокеру придется врать своему учителю, человеку, который вырастил его и научил всему. Оби Ван был не просто наставником для Энакина, он был братом в полном смысле этого слова. Врать ему было унизительно.       Это разрывало Энакину сердце.       — Лишь от того, что ты рядом. — она улыбнулась. Легкой улыбкой — только глазами. Ее лицо при этом почти не изменилось, только посветлело, озарилось изнутри.       Растущая луна вышла из-за туч, и холодный свет упал на её фигуру в свадебном платье.       Время для него замерло.       В ночи она была белоснежной статуей храма. Создание божественного пантеона, отягощённая плавной обтекаемостью мрамора. Недосягаемая простым смертным, не говоря уже о падаване. Его взгляд был неподвижным. Стоял, не шевелился, не дышал, только глаза вгрызались в увиденное. Она стоила всех рисков. Пусть орден гонит его в шею, пусть назовут предателем. Не может, чтобы она на своих ногах, настолько тонких и изящных, несла такую нежность форм и чувств, и не делала его самым счастливым.       Он разорвёт своё сердце и бросит ей под ноги.       — Так что же я получу? — Энакин растянул губы в улыбке, вспомнив об их незамысловатом соревновании.       Сквозняк из спальни поднял края её фаты, и мягкая ткань щекоткой коснулась его лица. Ветер принёс сладкий запах ночи, фруктов, моря, и её духов. Он прикрыл веки и в легкой неге растворился во всем, что его окружало. С каждой секундой трезвый рассудок улетучивается растянутым облаком под натиском штормового ветра.       — Ночь со своей женой. — произнесла она и тут же исчезла в глубокой тени комнаты, словно никого здесь и не было.       Энакин распахнул глаза. Стук собственного сердца в ушах заглушил всё рациональное.              Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Лунный свет из окна — единственный источник освещения, давал разглядеть только силуэты. В полутьме он разглядел её спину, и по-кошачьи тихо, приблизился. Фата струилась поверх волнистых локон, доходивших до поясницы; её распущенные волосы были ему милее любых сложных причёсок. Он прикрыл веки, глубоко вдохнул холодный воздух в комнате и нырнул в свои чувства. Благовония, цветущие по весне деревья, фрукты, соленое море, запах её кожи и отражение её эмоций в силе. Падме волновалась, но не боялась, скорее предвкушала. Вздрогнула, когда её талии коснулась его левая рука. Живая и тёплая. Она сдавленно выдохнула ртом и оглянулась, но сразу столкнулась с поцелуем мужа. Энакин сминал её губы своими, пока обе его руки блуждали по женскому телу. Никто до этого не смел так дотрагиваться до сенатора. Нити пуговиц платья звонко треснули, и ткань опустилась вниз, обнажая женскую кожу. Его губы сразу оказались на её шее, пока механическая рука прижимала девичью спину к его груди. Девушка покачнулась от неожиданности, подавшись вперед — Энакин тотчас обхватил её поперёк талии, сжав в объятии, продолжил целовать шею.       Слишком долго он мечтал об этой минуте, так часто фантазировал, как это произойдёт, и как презирал мысль о том, что на его месте может оказаться другой мужчина. Ярость вспыхнула в нём жёлтой искрой. Они не виделись почти 10 лет до недавнего времени. Пока из него выбивали мальчишеское бунтарство и прививали рыцарскую выдержку, на неё всё это время смотрели сотни глаз. Сначала юная королева Набу, затем уверенный голос сената, уже много лет объект наблюдения галактического масштаба. Граждане, политики, советники, исполняющие обязанности, сам канцлер, совет джедаев, сама История. Мужчины. У всех них было своё мнение о девушке, чью шею он сейчас щекотал кончиком языка, чем вызвал протяжный тихий девичий стон. Энакин всегда был слишком собственником. Ревность кольнула сознание электрическим током и мгновенно растеклась под кожей липкой чёрной смолой, распаляя его ощущения и эмоции. Он зарылся носом в её волосы. Всё тот же запах полевых цветов, как в их первый приезд в Озёрный край. Тогда ему хотелось дотронуться до них, ощутить их мягкость подушечками своих шершавых пальцев, осторожно заправить выбившийся локон ей за ухо. Поцелуи сменились укусом, заставив Падме тихо вскрикнуть не от боли, но от неожиданности. Многие ли за эти 10 лет мечтали сделать с ней то, что делает он прямо сейчас? Посмеет ли кто-нибудь дотронуться до сенатора Набу подобным образом или обратиться к ней с подобными намёками? Такие будут — он знал, возможно, уже были.       Это ожидаемо не только потому что она хороша собой, как девушка, даже не потому как она, очевидно, образована, судя по тому, как она излагает свои мысли, а хотя бы из-за её политического веса и связей. Глупо себя обманывать, думая о Падме на сегодняшний день просто как о молодой женщине. Сенатор в первую очередь сенатор, и только потом уже лицо неюридическое.       Руки. К ней всегда будут тянуться руки — коллеги, убийцы, друзья, враги; уже давно тянутся, хотят и требуют. Причин много: политик, оппонент, женщина — вспомни и выбери любую. Энакин невнятно прорычал что-то оттягивая кожу на её шее, задевая своим холодным носом её тёплую мягкую скулу. Руки. Его — живая и механическая — обвили её тело, обволакивая, закрывая от ночного сквозняка. Пока он может вот так стоять на своих ногах, закрывая собой, никто не протянет к ней и пальца дальше светового меча в его вытянутой руке.       — Эни… тише…       Слишком глубоко ушёл в свои эмоции и растворился в мыслях.       — Прости. Прости меня… — принялся целовать место укусов, словно только что обжог её.       Его волос коснулась запрокинутая женская ладонь.       — Всё хорошо.       Плечи под его поцелуями опускались, растекались мёдом. Она расслаблено откинула спину на его грудь, подставляя шею губам. Его укус не испугал, скорее наоборот, подкрепил бурлящее возбуждение. Нужно было лишь привыкнуть. Это как с вином — когда пробуешь впервые, отдает терпкой кислинкой, но стоит распробовать, и вот ты уже смакуешь губами новый глоток, как кислород. Тепло стекает по горлу, и тело податливо принимает его, обретая легкость, пышет жаром на лице. Она прогибается в пояснице с запрокинутой головой, Энакин тут же отвечает судорожным вздохом ей в скулу, где только что оставил очередной извиняющийся поцелуй, — она упёрлась задом ему в пах.       Падме развернулась лицом к нему.       «Моя очередь.»       Её нос касался его разгорячённой шеи, такой податливой, полупрозрачной кожи, что можно губами прочувствовать пульс горла, ощутить угловатый кадык, и перемешать эту остроту линий с прикосновениями её губ. У него красивое лицо. Черты рельефные, четкие, в меру плавные, не острые, но уже давно потерявшие детскую пухлость. Особенно красивыми она считала глаза и скулы. Падме провела кончиками пальцев по его шее, касаясь изгиба челюсти; хотелось ощутить и запомнить каждую деталь, впечатать в память так, чтобы никому не удалось стереть. Девичьи пальцы спустились от шеи ниже, к вороту джедайской мантии.       — Сними. — тихий приказ бывшей королевы. Она не правит уже несколько лет, но хорошо помнит какими должны быть тон и голос женщины, которая требует своё по праву. Разбираться с джедайскими тряпками сейчас не хотелось, и темнота никак не способствовала.       Его не пришлось просить дважды. Послышался ворох одежды, затем звякнул ремень. Энакину пока что было тяжело справляться с механической рукой — это чувствовалось в том, как он прижимает её ближе к себе, как ему нужно чуть больше времени, чтобы справиться с механическими пальцами. Он никому не скажет, что ему тяжело с этим. Никому не скажет, потому что знает, что сам виноват. Не скажет, потому что горделив, а виноват, потому что легко злится, от того и не сдерживает себя от глупых поступков. Винит себя в том, что случилось, потому что благороден душой настолько же, насколько вспыльчив, и не отказывается от ответственности за свои ошибки. Знает, что виноват, а значит, и ему пожинать плоды своих пороков.

В горе и в радости

      Падме взяла его за руки, коснулась поцелуем пальцев и почувствовала тепло кожи и металлический холод на губах. Энакин смотрел на нее, не отрываясь, даже когда она отпустила его руки и прикоснулась ладонью к его лицу. Она не сможет дать ему новую руку — с радостью отдала бы свою, — но ему не придётся мириться со своими утратами в одиночестве.       Его распаляло всё сильнее от того, что она делала для него, от того как она это делала. Хотелось ответить ей тем же, вернуть сторицей. Дать всё, что он имел, всё, чем когда-нибудь будет владеть. Его пальцы мягко легли на её затылок, притянули к себе, снова целуя. Руки скользнули ниже, выводя узоры вдоль ее позвоночника и нити, поддерживающие пуговицы, треснули разом. Платью больше не на чем было держаться. Он стянул с неё ткань и поцеловал в изгиб ключиц. Его руки ощущались родными. Обе.       — Ты… без белья? — голос выдал его волнение, смешанное с трепетом. Очевидно, не смотря на всю его настойчивость, подобного опыта у него не было, а женское тело впервые так близко и ощутимо.       — Традиция. — тихо ответила она. Ей было некомфортно стоять абсолютно голой в холодной комнате, — В первую брачную ночь на невесте должно быть только свадебное платье. К тому же, не хотелось утруждать тебя застежками сегодня.       Он усмехнулся, лаская взглядом то, что раньше было скрыто под слоями одежды.       Падме не стала упоминать, что по традиции, помимо отсутствия белья, должны быть приглашены родственники невесты, а её отец должен был вести дочь к алтарю, чтобы передать непосредственно жениху из рук в руки и публично взять с него слово верности и преданности ей. В детстве именно такой она представляла собственную свадьбу. Именно такой была свадьба её старшей сестры. Вместо этого, её родные и близкие даже не узнают, что теперь она чья-то жена. Она не увидит праздника для неё и её семьи. Из свидетелей были только два дройда. Маленькое, личное лишение Падме. Ничто, по сравнению с его лишением. Она запомнила Шми, как очень заботливую мать. У этой женщины не было почти ничего, но всё, что удавалось урвать, она отдавала своему единственному ребёнку, чьё благополучие для неё было куда выше собственного. Энакин был таким же. Он был похож на свою мать сильнее, чем думал.

В богатстве и в бедности

      Энакин компенсировал с лихвой все её лишения, когда обернулся и впервые увидел её в свадебном платье — его глаза стоили того, чтобы заглушить свою совесть перед родителями, сестрой и племянницами. Не было необходимости звать отца, чтобы услышать горячие заверения в его любви, желании оберегать и защищать, быть верным сердцем и телом. В пору остроты своих чувств и эмоций, Энакин не скрывал ни любви, ни ярости. Это делало его безмерно опасным и безумно прекрасным. Сильный и вспыльчивый, открывший ей своё сердце, готовый отдать всё, что имеет.       Когда она узнала, что им предстоит встретиться вновь, спустя 10 лет, она ожидала мальчишку. Повзрослевшего Эни с Татуина, который, наверняка изменился, вытянулся, но всё ещё юный и незрелый для серьёзных чувств. Поначалу ей даже казалось, что так и есть: «Эни, ты всегда останешься мальчишкой с Татуина». Он переубедил её довольно быстро. Явно быстрее, чем она ожидала. Он оказался молодым, не юнцом, но мужчиной, который был достаточно сильным, чтобы ясно дать ей почувствовать себя любимой, а не просто желанной, не детской эфемерной мечтой. Его чувства давно переросли мальчишеское поклонение, стали ощутимыми, твёрдыми и честными перед ней. Это отличало его от всех джедаев. Это то, чего она не находила ни в одном ухажёре, который проявлял к ней внимание. Это делало его мужчиной, которого она любила и хотела.       Джедайская роба упала на пол, к её платью и фате. Видеть оголённого мужчину прямо перед собой для было непривычно, но любопытство перебороло стеснение, и она позволила себе рассмотреть его тело, насколько это позволял полумрак. Он выглядел великолепно: прекрасно сложён, высокий молодой мужчина с изящным чертами лица и торса, с красивыми рельефами мышц, словно их нарисовал именитый художник. Очевидный результат многолетних интенсивных тренировок. Много времени на разглядывание Энакин ей не дал — двинулся вперед, оттесняя её к кровати. Падме послушно сделала пару шагов назад, и он тут же наклонился и подхватил её на руки, заставляя обвить себя ногами.       Снова слишком торопится, не может сдержать пыл. Терпел, честно, старался, но больше не может.

В болезни и здравии

      Его руки осторожно переместили её на кровать. Пальцы левой руки сразу нащупали на женской спине рубцы от когтей нексу. Свежие, хоть и затянувшие после лечения. Он вспомнил, как она ворвалась в зал целителей храма джедаев, куда их отправили после Джеонозиса, требовала, чтобы ей дали увидеть его, хотела убедиться, что с ним всё в порядке. Ей самой ещё не обработали раны на спине, а она поставила на уши весь зал исцеления, чтобы прорваться к нему. Энакин хорошо помнил её падение из корабля во время погони за Дуку. Он чуть не нырнул за ней — Кеноби остановил. Сердце обливалось кровью от мысли, что Падме раненная лежала на песке, а ему пришлось оставить её там. Он помнил как она испугалась, когда увидела его с отрубленной рукой после сражения. Её страх был таким же, как и его. Её голос срывался на верховного целителя в храме, так же, как и голос Энакина на Оби Вана, когда тот уговаривал его не останавливать преследование Дуку ради раненой.       Сенсоры механической руки не могли ощутить всю мягкость её кожи, как и её рубцы теперь не смогут стать такими же гладкими и чувствительными к прикосновениям. На дне сердца скрутилась тонкая, тягучая нить. Энакин не так давно уже потерял близкого человека — больше этого не произойдёт.       Он так внимательно изучал пальцами три полосы на её спине, что она заподозрила неладное.       «Ему не нравится.»       Стало стыдно. Захотелось укрыться одеялом от его глаз, рук, разочарования по отношению к ней. Это было больнее самих когтей нексу. Падме лежала на холодной постели под ним, совершенно голая, открытая для него.       «Вдруг ему ещё что-то не понравится?»       Женские локти сами начали смыкаться на груди, в попытке скрыть смущение и стыд. Он увидел это. Увидел как она начала закрыться от него.       «Она разочарована мной.»       Мужская ладонь обвила её запястье, пока она не закрылась от него окончательно.       — Прости меня, — тихо сказал он. Ещё не придумал как именно, но он обязательно извинится за то, что позволил Дуку победить и лишить себя руки, за то, что позволил схватить их на Джеонозисе, за её шрамы. Он обещал оберегать, и как только она призналась ему в ответ, не смог сдержать слово. Она имеет право злиться.       — Нет, я… — она не знала, что ему сказать. Как объяснить, что она не тот идеализированный образ, который он столько лет вынашивал? Их взятие в плен на Джеонозисе было её виной. Она решила, что сможет вызволить Оби Вана, задействовать свои навыки дипломатии, и просчиталась настолько, что им чуть не стоило это жизни. Она не такой искусный воин, каким должна быть, чтобы не дать врагам возможности украсить себя шрамами. В голове всплыли его слова о том как ему нравится, что здесь, в Озёрном краю, всё мягкое и гладкое, — Тебе не нравится моя грубая кожа?       Энакин нахмурился. Через секунду до него дошло, что она имела в виду, и пазл сложился.       «Глупенькая.»       — Я люблю всё, что принадлежит тебе. — проурчал он.       Она хотела ответить, но не успела. Он прильнул губами к её соску, придерживая одной рукой её спину, поглаживая шрам пальцами, а второй сминая грудь, вызвав у девушки громкий стон от неожиданности, а затем ещё один и ещё, от удовольствия.       «Я позволю тебе затянуть мои раны, но не допущу твоих.»       Падме со стоном прогнулась в спине, подставляя свою грудь его языку и губам. От его пальцев теперь не хотелось прятаться. Он сказал, что ему нравится, и ей хотелось довериться. Они оба были ранены, и теперь обязаны привыкать к шрамам — каждый к своим.

Клянусь любить тебя

      Она скользила подушечками пальцев по его напряженным плечам. Его мышцы с кровью и адреналином, обтянутые кожей, сейчас вибрировали под её руками. Тепло его плеч контрастировало с весенней ночью. Влажные соски твердели на холоде до покалывания. Его горячий язык накрывал их, жадно посасывая, словно он пытался утолить жажду после долгого пути.       Тепло в паху накапливалось по капле, заполняя чашу до краев. Мокро. Хотелось большего. Его жар передавался ей, распаляя воздух между ними. Теперь уже ей не хотелось ждать. Она запустила пальцы в его волосы на затылке и притянула к себе — он сразу же отреагировал, послушно двинулся ближе. Стоило ей переместить свою ладонь с затылка на его щёку, и он повёл головой, ласкаясь как кот.       Так необычно было видеть его, всегда самоуверенного, горделивого и упрямого, настолько ласковым. Красноспинный кугуар сильный и мягкий с серебряными крапинками в голубых глазах.       Энакин соприкоснулся с ней лбом и кончиком носа, плавно качнулся вперёд, и она замерла. Сердце в рёбрах вспыхнуло свечой. Ночной холод больше не ощущался, как и остальной мир. Всё вокруг потеряло цвет, форму и значимость. Он опёрся на предплечья, позволяя своим пальцам зарыться в её волнистые волосы, и начал двигаться. Падме не ощущала ни боли, ни страха, ни стеснения. Всё как будто бы так и должно было быть, очень естественно, само собой разумеющееся: вес его тела, его запах, дыхание. Ему не терпелось нарастить темп, но он держался спокойного ритма, покачиваясь над ней, всё так же соприкасаясь лбами. Не быстро, но он не сбивался ни на секунду. Давал время привыкнуть им обоим. Сдерживаться оказалось не так просто, особенно, из-за её рваных стонов.       — Ещё... - протянула она со очередным стоном ему в губы.       Его тело отреагировало мгновенно: он вошёл во всю длину и поцеловал её, глотая стон. Движения стали глубже, увереннее и быстрее. Такой энергичный темп в сочетании с поцелуем вытягивали её тело дугой вместе с нервными окончаниями. Все чувства обострились, казалось, возможным ощутить движение воздуха в комнате. Энакин был настойчивым и полным решимости доказать, что она для него значит.       Падме чувствовала как сердце барабанит в груди. Стоны становились громче и прерывистей, переливаясь с хлюпающими звуками и его дыханием. Разум не мог выстроить ни одной мысли - слова в голове выскальзывали, как песок между пальцев, и падали куда-то в горло. С каждым его движением внутри нее, Энакин прикасался губами к ее коже или скользил пальцами по груди, задевая пальцами соски. Это заставляло напряжение в её теле нарастать все сильнее, пока девушка не почувствовала, что еще немного, и она разобьётся. Он прижимал её к себе насколько это было возможно, не оставляя между ними воздуха.       Затем он поднялся и закинул её ногу на своё плечо, изменив угол проникновения, немного замедлился. Она сжала его член внутри и начала двигать бёдрами навстречу, чем вызвала у него стон, перекатывающийся в рычание. Энакин поцеловал её в голень, висевшую на его плече, слегка укусил, оттянув кожу, и уголки её губ сразу поползли вверх. Её глаза всегда красиво сверкали, когда она улыбалась, как он считал. Особенно, если улыбка предназначалась ему. Падме протянула ладонь, и они переплели свои пальцы. В его взгляде всегда было нечто до ужаса собственническое. Это же было в том, как он всегда касался её, как провожал взглядом, и сейчас, когда он брал её.       Он снова резко толкнулся в неё. Затем ещё раз, и ещё один, и снова, и снова, отчего её грудь свободно колыхалась вверх-вниз, что не могло не доставить ему удовольствия. Если он сейчас сойдёт с ума или задохнётся от удовольствия, он будет совершенно не против.       Воздух вокруг сжался, будто весь кислород выкачали и оставили вакуум. Энакин стал агрессивным и жадным в движениях, темпе, в голосе. Он навис над ней сверху, не отпуская её ногу, навалился весом. Стоны Падме теперь напоминали смесь всхлипов и крика. Он выбивал из неё дух, не давая возможности думать. Будто бы сейчас существовал только он один, и больше ничего: вокруг неё и внутри. Пока левая его рука была сцеплена с её, механическая переместилась на женское плечо, и пальцы сжали кожу под собой. Холодный металлический палец уперся в тонкую ключицу. Он насаживал Падме на себя, пока её тело в миг не разбилось, а душа, звеня, повисла в воздухе.       Его возбуждение слилось с её эмоциями в силе, превратив чистое наслаждение в абсолютную, всепоглощающую эйфорию. Он никогда не чувствовал ничего подобного, даже сравнить было не с чем. Если бы ему сейчас пришлось сдерживаться, он бы не смог. Энакин оказался в эпицентре цунами по собственной воле. Он кончил со стоном. Стенки влагалища пульсировали, вторя подрагивающему члену внутри неё.       — Я люблю тебя, — на одном выдохе прошептал он.       В ушах всё ещё звенело, но зрение медленно возвращалось к ней. Падме закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию и собственному сердцебиению. По щеке скатилась слеза, и она улыбнулась.       — И я тебя люблю.       Разум возвращался, и дрожь в теле уменьшалась. Падме подняла глаза на него. Его лоб намок от пота, он дышал глубоко и часто, так что плечи вздымались. Энакин улыбнулся ей точно также, как улыбался, увидев её этим вечером в свадебном платье. Голубые глаза светились ярче огней Корусанта.       Она потянулась к нему, и он, не задумываясь, двинулся навстречу с поцелуем. Ясность разума окончательно вернулась, но эйфорию хотелось продлить ещё хотя бы чуть-чуть. Падме взяла его лицо в ладони и целовала все черты, которые ей так нравились в нём: скулы, спинку носа, ямочку на подбородке, уголки губ.       Энакин смиренно закрыл глаза, позволяя ей делать, что хочется. Никто до этого не был с ним настолько нежен. Он не был джедаем, каким должен был стать: в нём было желание не просто обладать кем-то, но и принадлежать кому-то. Ему хотелось быть любимым, нужным. Он должен был верно хранить, стеречь и беречь. Тот факт, что был кто-то, чью любовь он мог принимать и возвращать от своего сердца, делал его счастливым.