осколки гроба

      Эрвин знал, что эта плохая идея. Конечно, все это даже звучало дико, и Эрвин знал с самого начала, что это ненормально, это недопустимо. Если кто-то узнает, что случится с ним? Если хоть кто-то, хоть одним глазком, краем уха, если они узнают, то Эрвину конец. Его прозовут сумасшедшим, еретиком, ненормальным, они пойдут на него с факелами, сожгут его дом и казнят, а своим детям будут рассказывать о «том самом», что нарушил законы Господа и был за это наказан.       Эрвину все равно. Это идет в разрез с его умом, его разумностью, но разве сейчас это важно? Эрвину все равно, что с ним будет — он так много раз успел представить все жестокости, которым его подвергнут люди и Господь, что, кажется, испытал их на себе и теперь неуязвим. Это все будет потом, а сейчас — неважно.       Его руки по локоть в грязи. Они болят от усилий и усталости, пальцы ломит от того, как цепко они держат черенок лопаты. Лопата вгрызается в землю, подхватывает ее и отбрасывает назад, или в сторону — Эрвин не обращает внимания, — и снова, и снова, и снова. Кажется, он делает это бесконечно долго, но на самом деле все только началось.       Из облаков хлещет дождь, какого давно не было, и это, конечно, подкосило уверенность Эрвина в его действиях, но как только он увидел его, это надгробие, как только глаза прочитали выточенное в камне имя — «Леви Аккерман» — как только это имя ухватилось за Эрвина, словно утопающий, и стало тянуть его на дно, Эрвин знал, что не отступит, как и знал, что совершает самое отвратительное действие в своей жизни.       Где-то неподалеку прокричал гром, и кладбище осветилось вспышкой. Эрвин, его одежда — все было полностью мокрым, вода хлюпала в его обуви. Земля, размякшая и пахнущая дождем, копалась почти что с легкостью, но чем дальше Эрвин продвигался, тем тяжелее становилось. Он мог слышать лишь свое громкое дыхание и стук лопаты о землю, как земля царапает ее лезвие с противным скрежетом. Темнота, везде была темнота, и Эрвин едва мог видеть свои ноги и блеск лопаты. Он лишь надеялся, что никто не выйдет в такую ночь навестить своего мертвеца.       Эрвин погружается в яму, которую вырыл сам. Она становится все глубже и глубже, и, когда лопата ударяется обо что-то твердое, волшебный трепет и пробирающий страх окутывают Эрвина. Его руки немеют. Это от холода, думает он. Господи, что бы подумал мой отец? И продолжает копать.       Когда очередная вспышка озаряет небо, он видит проблески деревянного гроба. Он помнит, как выбирал его — подороже, почище, чтоб был гладкий, чтоб не царапал и не оставлял заноз. Теперь Эрвин разрубает его крышку, ударяет со всей силы, чтобы слышать треск, чтоб летели щепки. Когда он видит складки рубашки, его наполняет какое-то животное чувство, второе дыхание, и он ломает, и ломает гроб со всей яростью, пока не понимает, что этого достаточно.       Еще одна вспышка. Эрвин откидывает все деревянные осколки, и видит его — лицо, такое же прекрасное, как и раньше. Кожа бледная, нездоровая, кое-где — с пятнами. Руки, сложенные в замок на груди, покрыты язвами, костяшки — какой-то коркой. Прошло не так много времени, так что труп не успел разложиться как следует. Еще не поздно, это должно сработать. Глаза Леви слегка приоткрыты, и Эрвину кажется, что они смотрят прямо на него. Он не может определить, что Леви пытается ему сказать. Он не рад его видеть? Думает, что Эрвин сошел с ума? Что ж, может, так и есть.       Эрвин подкладывает руки под спину Леви — он замирает, когда осознание того, насколько Леви холодный, накрывает его — и тянет наверх. Ноги застревают в остатках гроба, одежда цепляется за неровные и острые края, но Эрвин тянет, пока не вылезает из ямы. Он аккуратно кладет Леви на землю, лишний раз оглядывает и останавливается на лице: глаза, приоткрытые губы, все это вызывает в нем дрожь. Это всего лишь холод, снова говорит себе Эрвин.       Он кидает в яму остатки гроба, а затем засыпает землей. Ее не хватает: остается небольшая вмятина. Эрвин снова выкапывает немного земли и заполняет впадину ветками, листьями, травой — всем, что может найти, пока они не достигли верха. Он снова хоронит все это под землей, немного топчется по этому месту и устало вздыхает. Еще ничего не закончено. Ничего еще даже не начато.       Эрвин берет Леви на руки, аккуратно, словно выносит девицу из огня, только вот девица уже надышалась дыма и давно мертва, ее тело легкое и пахнет трупом. Одежда Леви успела промокнуть. Эрвин прижал его поближе к себе, возможно, в надежде согреть, а может и просто так, для себя.       Он побежал домой со всех сил. Вода в обуви хлюпала, но он упрямо бежал по лужам и земле, подальше отсюда и как можно скорей. Эрвин опасался, что кто-то может увидеть его, подсмотреть, взглянуть в окно в нужный момент, и тогда — конец, но Эрвин уже знал это, когда смотрел на лопату в кладовке своего дома, знал это, когда темные тучи закрыли небо. Он уже знал, что сделает даже еще тогда, когда он увидел Леви там, в этом тесном гробу, увидел его лицо, бледное, но почти живое. Эрвин знал, но не смог остановить себя. А может, и не хотел.       Он не мог быть уверенным наверняка, что никто его не видел, но выбора не оставалось. Он бежал как можно дальше от домов и вздрагивал каждый раз, когда гремела молния, потому что она могла раскрыть его, потому что один лишний взгляд в нужный момент — и все зря. Ноги Эрвина дрожали, но он шел обходными путями, под окнами или как можно дальше от них. Это значительно удлиняло его путь. Леви, казалось, совсем продрог. Эрвин пытался как-нибудь закрыть его собой, но это было безнадежно. — Прости. Прости меня, еще немного, только потерпи, — шептал он ему посиневшими губами, как будто Леви действительно что-то чувствует, как будто действительно что-то слышит. — Прости, прости, прости.       Дверь захлопнулась с грохотом от завывающего ветра. Здесь дождь стал тише, но Эрвин все еще слышал стук капель о крышу, запах земли все еще стоял у него в носу. Каждый удар молнии бил по его голове.       Эрвин положил Леви на кровать, стоящую посередине комнаты. Она тут же вся промокла, и Эрвин знал, как Леви ненавидит грязную постель, а потому еще раз извинился дрожащим голосом. Его обувь оставляла мокрый земляной след, но он не обращал внимания. Он снял с Леви рубашку и кинул куда-то в угол. Грудь трупа была покрыта пятнами, неровностями, старыми шрамами. На животе гнил грубый рубец. Его кожа была бледной, серой, и Эрвин мог лишь успокаивать себя тем, что это ненадолго. Он сможет все исправить.       Он вытер руки и достал из-под кровати коробку. Сначала оттуда были вынуты шесть свечей. По две он поставил у начала и конца кровати, еще четыре — по две на каждую сторону, так, чтобы получится шестиугольник. Затем дрожащими руками он достал спички, блюдце, нож и ремень. Рядом подготовил чистую тряпку и кувшин воды. Он вымыл руки, затем положил хороший, кожаный ремень в рот. Выдохнул сквозь зубы, тяжело, жалобно, но решительно, без тени сомнения. Он взял нож, прицелился, затем отвернул голову и зажмурил глаза, и со всей силы опустил нож на свой мизинец. Секунду он не чувствовал ничего, а затем у него перед глазами залетали мошки. Он хотел закричать, но сжал ремень в своих зубах, и изо рта вырвался лишь глухой стон. Он посмотрел на свой палец — еще не все. Кровь потекла на стол, и Эрвин боролся с порывом оторвать руку от стола и прижать ее к себе, оставить эту затею, но он вспоминал о том, что труп Леви лежит у него на кровати, повсюду грязь, кровь и пустой гроб на кладбище, и сжимал ремень крепче. Он вновь поднес ослабевшую руку с ножом к левой ладони и вновь ударил. Он попал по кости, поэтому прицелился чуть ниже, там, где, как он полагал, должен быть сустав, и ударил сильнее. Лезвие прошло почти насквозь. Из него вновь вырвался приглушенный, долгий крик. Кажется, по щекам потекли слезы, но это может быть просто дождевая вода, капающая с волос. Он ударил еще раз. На этот раз палец оторвался от тела и отскочил в сторону. В глаза Эрвина потемнело, но он не мог позволить себе сдаться. Еще столько всего нужно сделать…       Когда первая волна боли утихла, Эрвин убрал руку от своей груди и разогнулся. Он взял тряпку и кое-как, с большим трудом, замотал ладонь. Он не был готов расставаться с ремнем, потому что чувствовал, что стоит ему разжать челюсти, он закричит так, что кто-нибудь сможет услышать, а потому натягивать повязку пришлось одной рукой. Он придавил поврежденную ладонь к столу и потянул за край ткани. Она надавила на открытую рану, на то место, где у него только что был палец, а теперь его нет, только пустое место и красное мясо с выглядывающей головкой кости, и Эрвин почти вопил от ужаса. Он едва мог думать о своей цели, но он думал, а потому, когда он закрепил тут же покрасневшую ткань вокруг руки, он схватил свой отрезанный палец — он ощущался гадко, неправильно, из него все еще лила кровь — и положил в блюдце. Палец подпрыгнул от резкости, и блюдце со звоном дернулось.       Эрвин попытался достать спичку из коробка, но тот постоянно трясся и норовил упасть. Приложив усилия и на секунду постаравшись забыть о своей руке, Эрвин помог себе оставшимися пальцами. Он зажег спичку — потребовалось четыре попытки — и поднес ее к мизинцу. Он медленно, нехотя загорелся. Кровь все текла из него и заполняла дно блюдца. Эрвин чувствовал, что повязка уже испортилась, потому что красная жидкость стала капать на пол, на штаны и рубашку. Все равно. Это все неважно.       Он прикрыл блюдце крышкой. Палец не давал ей закрыться полностью, так что воздух все еще поступал внутри, и это хорошо. Пока он горит, Эрвин взял ремень, обернул вокруг своего плеча, чуть выше локтя, и затянул так сильно, как мог. Закрепил ремень и сменил повязку на ладони. Она все еще жгла и болела, почти невыносимо, но Эрвин пытался дышать ровно, сосредоточиться на пульсации в плече, боли в ногах, Леви на кровати. Руки все еще дрожали, он весь дрожал и боялся открыть глаза. Осталось немного подождать.       Он внимательно наблюдал на пламенем, иногда вырывавшемся из-под крышки тарелки. Он чувствовал запах жженой плоти — не такой противный, как можно подумать, но осознание того, что именно горит, было чем-то, от чего Эрвин хотел бы отказаться. Когда Эрвин забывался, наблюдая за пламенем, ему казалось, что палец все еще на месте. Он мог притвориться, что двигает им, и почти верит, верит — до тех пор, пока не посмотрит вниз. Он держит руку на колене, и это место постепенно становится красным пятном.       Крышка блюдца зазвенела. Палец больше не препятствовал ей. Еще немного…       Эрвин посмотрел на Леви. Он так и не смог заставить себя поверить, что Леви действительно мертв, и Эрвин больше никогда не увидит его, никогда не поговорит, никогда не услышит его голоса, никогда, никогда — совсем, взаправду. Иногда ему казалось, что сейчас он придет домой, а Леви ожидает его на кухне, оттирает очередное пятно или пьет чай, а потом, когда замечает Эрвина, говорит что-то неожиданно грубое, но всегда забавное. Но Леви больше не был в этом мире, и Эрвин готов был расплакаться каждый раз, когда осознание настигало его. А это случалось слишком часто.       Он проверил блюдце. Крышка больно обожгла, но он уже почти ничего не чувствовал. На дне — пара маленьких косточек, вытянутых, молочно-грязного цвета. Они были окружены серой пылью, смешанной со свернувшейся кровью. Эрвин окунул туда здоровую руку, и пыль облепила ее. Эрвин не поморщился. Он опустился к свечам и стал соединять их линией, которую рисовала его рука, словно краской. Он дважды обошел кровать, проверил, чтобы линия не прерывалась. Затем он снова набрал немного праха на свои пальцы и подошел к Леви. Он провел указательным пальцем по его лбу, оставив широкую полоску. Он хотел задержаться еще на мгновенье, погладить его лицо, потрогать губы, подержать за подбородок, но еще не время. Потом, все это будет потом.       Эрвин последний раз посмотрел на его прикрытые глаза — серые, пустые, но будто понимающие, что сейчас произойдет. Но это невозможно, как невозможно и то, что Эрвин собирается сделать.       Эрвин зажег еще одну спичку. Он медленно подносил ее к каждой свече, ходил осторожно, чтобы не стереть линию, чтобы не потушить ни одни огонек. Когда загорелась последняя свечка, Эрвин устало опустился на стул и, подумав, снял жгут с плеча. Руки все еще подрагивали, но ему не было страшно. Теперь осталось только ждать. Перед тем, как Морфей против воли затащил Эрвина в царство снов, он вспомнил слова отца: «Не наделай глупостей, когда меня не станет». Этой ночью Эрвину ничего не снилось.       Эрвин проснулся от стука в дверь. Он резко подпрыгнул, очнувшись. Мозг еще не до конца осознавал, что происходит, однако Леви, лежащий на его кровати, немного прояснил ситуацию. Еще один стук. Эрвин подскочил на ноги и оглядел комнату. Свечи расплавились и превратились в восковые лужицы. Прах от его пальца все еще был на месте. Казалось бы, ничего не изменилось, но стоило Эрвину только глянуть на Леви, он едва смог устоять на ногах: все пятна исчезли, кожа снова была розовой, живой, налитой кровью. Полоски на лбу больше не было. Глаза полностью закрыты. Грудь, покрасневшая, без ранок, но с прежними шрамами, медленно вздымается и опускается. Руки — чистые, с аккуратными ноготками и худыми пальцами. Как и прежде.       Эрвин не может сдвинуться с места. Вновь стук в дверь, уже настойчивей. Окно закрыто простыней, так что Эрвин понятия не имеет, сколько времени прошло. Эрвин не чувствует себя отдохнувшим, однако Леви и неожиданный гость придают ему бодрости. Эрвин смотрит на свою руку — с окровавленной тканью, без одного пальца — затем оглядывает себя до ног: штаны все в грязи и крови, на колене — красное пятно, на рубахе рукава все оборваны, в земле. Всюду пахнет мертвечиной и горелым, и от Эрвина, конечно, тоже. Следующего стука не последовало. Эрвин прислушался. Он прошел по коридору к входной двери, ступая аккуратно, чтобы половицы не скрипели и не было слышно топота. Он подошел к двери, прислонился к ней и прислушался — никого. Более свободным шагом он вернулся в комнату и слегка, совсем чуть-чуть отодвинул простынь с окна. В глаза бросилось солнце и на секунду ослепило Эрвина. Он слегка раскрыл один глаз и заметил, как его друг, Майк, озадаченно уходит по тропе. Он занавесил окно. — Что случилось с твоей рукой? — голос, такой знакомый, раздался позади. Эрвин вздрогнул и резко обернулся, надеясь, что на этот раз ему не мерещится.       Леви лежал, облокотившись на локти, и смотрел на Эрвина своим невинным взглядом. Конечно, любой другой никогда бы не назвал взгляд Леви невинным, или добрым, или вообще выражающим какую-либо хорошую эмоцию, но Эрвин — Эрвин все видел или думал, что видел. Сейчас он видит, что Леви любопытно, хотя лицо его кажется пустым. Но Леви не мертвец, больше нет. — Это не имеет значения. Сейчас все в порядке, — говорит Эрвин и улыбается, как будто он выглядит совершенно нормально, как будто так и нужно. Как будто этой ночью он не сжег свой палец и не оживил мертвеца, а его комната не была похожа на последствия ведьмовского шабаша. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Эрвин и не может унять радость в груди, этот трепет, все те чувства, что переполняют его. Он чувствует себя таким счастливым. Улыбка сама собой становится шире.       Леви смотрит на Эрвина заторможено, будто не понимая, что тот от него хочет. Затем оглядывает себя, смотрит на свои руки, шевелит пальцами. Эрвин не может перестать смотреть на его задумчивое лицо. — Думаю, да. Почему ты спрашиваешь? — говорит наконец Леви. Его голос хриплый, но это, конечно, временно. Ему просто нужно разговориться.       Эрвин подходит к кровати и садится на край. Он берет руку Леви в свою, здоровую, слегка сжимает — она кажется такой маленькой по сравнению с его — и поглаживает ладонь большим пальцем. — Хотел убедиться. Извини, — он убирает руку. — Я так давно тебя не видел, — Эрвин понимает, что его голос тоже почему-то хрипит, и сглатывает.       Леви задумчиво смотрит на него. Эрвин тонет в его глазах. Ему хочется поцеловать его, притвориться, что все хорошо — в действительности все просто замечательно — сказать, как сильно любит его, обнять, прижаться покрепче. Почувствовать тепло, убедиться, что теперь он жив, что он больше не под землей, его кожа нормального цвета, пусть и слегка бледноватая, глаза смотрят разумно, двигаются, бегают туда-сюда, и все хорошо. Но Эрвин отступает. — Мне нужно прибраться здесь, — говорит он мягко. — Хорошо?       Леви не отвечает. Он вновь начинает рассматривать свои пальцы.       Эрвин меняет одежду. Эту придется выкинуть, но пока он может использовать ее как тряпки. Он чувствует на себе взгляд, когда переодевается. Эрвин собирает свечи — они отходят от пола с липким звуком, частички воска остаются в неровных половицах. Он мочит свою рубашку и собирает красно-серый порошок, рассыпанный вокруг кровати. Затем оттирает пятна крови. Блюдце и одежду он убирает под кровать, собираясь потом где-нибудь закопать. Никто не должен увидеть это. Наконец он заканчивает и вновь смотрит на Леви, что внимательно наблюдал за ним. — Кто ты? — спрашивает он, и Эрвин чувствует укол в груди. Конечно, он знал — смерть не проходит без последствий. Он знал, что Леви не будет помнить, но кажется, так был увлечен тем, что снова сможет его увидеть, что позабыл обо всех нюансах. Это немного омрачает его настроение, но он постарается быть терпеливым. В конце концов, это все еще Леви. — Я Эрвин, — говорит он. — Ты сказал, что давно меня не видел, — начинает Леви. — Верно. — Но я не помню, чтобы мы встречались, — он выглядит настороженно, но смиренно — не так, будто злится или хочет сбежать. Просто слегка запутан. — А что последнее ты помнишь? — спрашивает Эрвин, хоть и знает ответ. Он задает этот вопрос не для себя, а для Леви. Тот задумчиво отводит взгляд и хмурится. Эрвин понимает. — Ничего. Все в порядке, Леви. — Леви? Это мое имя? — оживляется он. — Да, Леви, это твое имя. Леви Аккерман. — Эрвин будет терпелив, конечно, он будет. Он понимает, этот человек на самом деле не может быть тем же Леви, какого Эрвин знал, но это все еще он, даже если только физически. Это не так уж и плохо. Неважно, какой Леви, главное, что он жив. — Не хочешь помыться? Ты весь в грязи.       Леви оглядывает себя и, казалось бы, впервые замечает, что покрывала и он сам в грязи. От этого он забавно морщится, как раньше. Эрвин улыбается. — Да. Пожалуйста.       Эрвин протягивает ему руку. После паузы Леви неуверенно хватается за него и удивленно приподнимает брови, когда та тянет его из постели. Леви пошатнулся и почти падает, но Эрвину удается схватить его и прижать к себе. Он надеется продлить этот момент — он может чувствовать тепло его голой спины, ему бы хотелось проведи по ней рукой, пусть даже она и покрыта коркой грязи, но Леви быстро отстраняется и, все еще пошатываясь, встает почти ровно, однако руку не отпускает. Эрвин опускается к его лицу и смотрит прямо в глаза, положив руку на плечо и сжав. — Все хорошо? — Да, — Леви чувствует себя неловко, — прекрати спрашивать.       Эрвин виновато улыбается. Тепло разливается у него в груди, радость снова разрастается и захватывает его всего — именно так говорил Леви. Эрвин наполняется воспоминаниями. Он смотрит на его милое, серьезное и краснеющее личико и едва может заставить себя оторваться.       Эрвин ведет его в ванную — старую, потрепанную, но что есть, то есть. Он помогает Леви снять штаны и белье, потому что его руки и ноги все еще слишком слабы. Он придерживает его за руку, когда Леви пытается залезть в ванну, и он видит, какой стыд это у него вызывает, но не может перестать. Он смотрит на то, как краснеют уши Леви, и наслаждает этим, потому что Леви никогда не краснел или просто слишком хорошо скрывал это. В любом случае, это выглядит очаровательно.       Эрвин позволяет Леви остаться наедине с собой, но держит ухо востро на случай, если услышит звук удара или падения. Он меняет постельное белье и дожидается, пока Леви позовет его. Тот, конечно, этого не делает и аккуратно, держась за стенку, входит в комнату в чистой одежде. Эрвин не сдерживает судорожного выдоха. — Это стоило того, — шепчет он одними губами, и, если Леви и слышал, то никак не показал этого. Леви вновь ложится на кровать, и Эрвин видит, как тот наслаждается запахом чистого белья. Совсем как раньше. — Я так рад, что ты снова здесь.       Леви кивает, чувствуя себя неуютно. — Что произошло? — Ничего серьезного, — Эрвин прячет реку с четырьмя пальцами в кармане. — Ты упал с большой высоты и, похоже, потерял память. Это пройдет.       Леви кивает, но видно, что что-то все еще беспокоит его. — Я приготовлю нам поесть.       Эрвин думает, что все образуется. Если никто не узнает, то все будет хорошо, и они с Леви смогут жить вместе, спокойно и счастливо, как и хотели. Теперь у Эрвина есть время. Он сможет сказать то, что не успел и сделать то, что всегда хотел — теперь они могут позволить себе что угодно. Эрвин меняет повязку на руке — снимать ее неприятно и немного больно. Ткань отлипает от раны с трудом, от нее пахнет металлом. Эрвин промывает ее, шипит и сдерживает стоны, затем накладывает повязку.       Когда Леви ест, он кажется удивленным, будто еда для него новинка. Когда-то он сам умел восхитительно готовить, вспоминает Эрвин. Некоторое время они проводят в молчании. Потом их снова прерывает стук в дверь. На этот раз Эрвин намного спокойнее и имеет приемлемый вид, поэтому он, стараясь не поддаваться страху, идет на встречу к гостю. — Будь тихим, — говорит он Леви и закрывает дверь комнаты.       Перед тем, как отворить замок, Эрвин тяжело вздыхает, пытаясь успокоить себя, а затем натягивает улыбку и видит снаружи Ханджи. — Какими судьбами? — бодро говорит он. — Майк искал тебя утром, — говорит Ханджи. — Почему ты пропустил церковную службу?       Церковная служба. Конечно. Ну конечно, Эрвин обязан был что-то забыть. — Кажется, я приболел. Проснулся только недавно, — виновато, говори виновато и невинно, как и всегда, и все будет нормально.       Ханджи хмыкает. — Не думаю, что это достойная причина, чтобы не сходить в церковь на воскресенье — а потом она улыбается и бьет его по плечу. — Но я как-нибудь отмажу тебя.       Эрвин смеется нервно. — Спасибо, Ханджи. Ты всегда меня выручаешь, — Ханджи улыбается ярко и желает ему удачи. Эрвин через окно смотрит, как она медленно удаляется, и возвращается к Леви, расслабляясь. — Кто это был? — спрашивает тот. — Моя знакомая. Это неважно. Как ты себя чувствуешь? — Эрвин мягко улыбается.       Такая жизнь была замечательной. Эрвин мог любоваться Леви каждую свободную минуту. Они часто разговаривали. Леви не противился физическому контакту, как раньше, и позволял целовать себя в лоб, пусть и морщась. Но он осваивался и становился все более и более утомительным. — Почему я не могу выйти на улицу? — Почему ты не хочешь, чтобы другие видели меня?       Эрвин думал о том, чтобы сказать правду — да, это было бы правильно и избавило бы его от лживой ноши, но было бы это хорошим выбором? Леви разозлится из-за лжи — Эрвин знает, каким злым он может быть. Леви перестанет доверять ему. Он может сбежать и раскрыть тайну о своем существовании, и разве это стоит того? — Можно мне поцеловать тебя? — спрашивает Эрвин. Его здоровая рука держит Леви за подбородок, и он очень близок к тому, чтобы не удержаться. — Что это значит? — спрашивает Леви озадаченно. — Я покажу, — и Эрвин целует. Он не знает, целовался ли Леви когда-нибудь, потому что он выглядел так, будто нет, никогда. Сейчас он в этом уверен, потому что тот в любом случае ничего не помнит, а потому старается изо всех сил, чтобы ему понравилось — он сминает губы, ласкает их языком, посасывает, и дыхание Леви начинает сбиваться. — Как тебе?       Леви не отвечает. Эрвин не настаивает и ложится на полу рядом с кроватью, как и всегда.       Он думает, что счастлив. Леви снова жив и рядом, только руку протяни — конечно, что еще нужно для счастья? И все-таки что-то не так. Раньше Леви никогда не позволил бы помогать себе. Он никогда не позволил бы Эрвину держать его за руку, никогда не ждал, пока ему приготовят поесть, ни за что бы не дал удерживать себя в четырех стенах — если бы это был настоящий Леви, то Эрвин бы уже гнил в лесу, без гроба и всяких почестей. И, да, в этом есть плюсы. Теперь Эрвин может делать все то, что раньше делать не мог. Он никогда бы не подумал, что может вот так просто взять — и поцеловать его. Это было такой недопустимой мыслью, что Эрвин не смел даже подумать об этом в присутствии Леви. И все-таки целовать его сейчас — это не то же самое, как если бы настоящий Леви позволил ему такое.       Когда Эрвин лег с ним на одну кровать, Леви не высказал недовольства. Эрвин обнял его со спины и попытался заснуть. Снилось ему то, как он горел в аду. Отец спрашивал его: — Не думаешь же ты после всего, что сделал, что это была ошибка?       Эрвин страдал, горел в огне и кричал от боли, но находил в себе силы мотать головой: нет, не думает.       Служба проходила как обычно. Эрвин не был таким набожным человеком, как остальные здесь. Он не имел права сомневаться в существовании Господа, и он не сомневался, но, в отличии от остальных, смел подвергать сомнению его слова и нарушать его законы. Если бы остальные знали, Эрвин бы не пережил этого. Они все были дороги ему, и Господь был дорог ему, но уйти из церкви — это не то же самое, что воскресить человека. — Кто оставил лопату на кладбище? — как-то спросила Ханджи. — По-моему, это твоя, Эрвин. — Эрвин поблагодарил ее и протер лоб. В тот день он отпросился пораньше и был особенно нервным, но ничего более не произошло. — Не хочешь прогуляться? — спросил Эрвин Леви одной ночью, когда они собирались ложиться спать. Тот казался удивленным, но сразу оживился и не стал спорить. Эрвин отвел его к реке. Было прохладно, но Леви все равно снял обувь и опустил ноги в воду, а потом прошелся голыми ногами по траве. Их обоих покусали комары, но Леви не жаловался.       Видеть Леви таким радостным и пассивным раздражало Эрвина до дергающегося глаза. Леви не должен быть таким. Он должен огрызаться, ругаться, стучать кулаками, сбегать и материться на Господа, но он молчалив и спокоен, проводит день за днем в кровати и не высказывает ничего против. Эрвин вспоминает о том, как все было раньше, и впервые за два года выпивает бутылку.       И естественно, что наступает момент, когда другие начинают что-то подозревать. Ханджи болтлива, иногда даже чересчур, но редко о том, что имеет значение. Однако Эрвин знал, что если она не спросила про лопату тогда, рано или поздно этот момент наступит. Она вновь сделала ему неожиданный визит. Он закрыл в дверь в комнату и проводил Ханджи на кухню.       Они поговорили о службе, о Господе и о том, какие у Майка забавные усы, а затем улыбка сползла с ее губ, и она сделала притворно скучающий вид. — А все-таки, — Ханджи глотнула чая, — что твоя лопата делала на кладбище? — и уставилась на него невинно.       Эрвин знал, что когда-нибудь это настигнет его. Гнев Господень. Он всегда все видит, особенно когда простой смертный нарушает основополагающие законы его вселенной. Эрвин думает, что, наверно, забрал Леви прямо у него из-под носа, прямо у ворот в рай или ад, и это нешуточно разозлило его. — Я хотел найти кое-что. Знаешь, детскую глупость. Послание из прошлого. — А-а-а, — тянет она весело. — И что, нашел? — Нет, — говорит Эрвин и не думает, что спасен. Он не мог отделаться так просто. Хаджи допивает свой чай и уходит.       Впервые Эрвин думает, что, возможно, это было зря. Он не хочет гореть в аду. Он просто хотел быть счастлив, но теперь, когда у него есть все, что нужно, он почему-то не чувствует себя таковым. — Знаешь, — говорит он Леви, — я давно хотел сказать тебе кое что.       Они лежат вместе, за окном светит луна, но не попадает в комнату через занавешенное окно. Эрвин очень уставший и сонный и, возможно, немного выпивший. Он обнимает Леви со спины. — Что? — слышится тихое. Леви всегда отворачивается от него к окну и никогда не обнимает в ответ. Даже во сне он не меняет своего положения, лишь иногда Эрвин просыпается и чувствует себя не таким теплым, как обычно. — Я очень хотел сказать ему, что люблю его, — проговаривает Эрвин заплетающимся, ленивым языком и тут же проваливается в сон. — Кстати, Майк вчера был на кладбище и навещал Нанабу, — говорит Ханджи на следующий день в церкви, как бы между делом. — О, как он? Все еще горюет? — Нет, не думаю. Он может говорить, что все еще не может пережить ее потерю, но я же вижу, что он смирился и пытается жить дальше. Рано или поздно он сам признает это, просто пока что считает свое спокойствие предательством по отношению к ней, — хмыкает Ханджи, словно сказала что-то очевидное, а потом добавляет: — А ты как? Кажется, Леви был очень дорог тебе. Эрвин не замирает, не потеет и не смотрит испуганно, словно олененок. Он улыбается слегка грустно, с тоской, будто вспоминая, и говорит: — Да, очень. Но, думаю, я справлюсь. Ханджи была умной, очень умной, даже если не показывает этого. Поэтому Эрвин и боялся. — Откуда у меня этот шрам? — спрашивает Леви, показывая на свой живот, когда они вновь ложатся вместе. На этот раз Леви лег на спину, а Эрвин обнимает его с боку. — Не знаю. Ты никогда не рассказывал. — А этот? — и показывает на плечо. — Это? О, это ты… поцарапался о шиповник, — улыбается Эрвин, зевая. — Что это? — Это такое колючее растение, — говорит Эрвин и ненавидит это, потому что настоящий Леви знает, что такое шиповник и знает, как получил каждый шрам на своем теле. — Я могу как-нибудь сделать тебе чай из его ягод.       Дни тянутся долго. В этом месте всегда так было — тут спокойно, тихо, солнечно. Повсюду зелень и ни одной дороги в пределах нескольких километров. Интернет можно словить разве что на колокольне, но к ней имеет доступ только Петра Рал.       Они особо не разговаривали, лишь, само собой, встречались по воскресениям да по церковным праздникам, а потому Эрвин никак не ожидал, что она явится к нему домой. Сегодня он набрал веточек шиповника и делал обещанный Леви чай, когда стук в дверь, что теперь доводил до приступов паники, не прервал его мысли. Он мог не беспокоиться за Леви — тот был послушным (опять же, совершенно не похож на настоящего) и знал, что стук в дверь означает людей, а люди означают не высовываться и быть паинькой.       Петра, всегда великолепная в своей опрятности, честности и служении Богу, явилась перед ним с растрёпанными от ветра волосами, синяками под глазами и жалобным видом. Эрвин налил ей чаю. — Я хотела поговорить о Леви, — начала она, и сердце Эрвина ушло в пятки. У него зазвенело в ушах и задрожали руки. Но он ничего не сказал, лишь позволил ей говорить. — Я знаю, что вы были очень близки с ним, а больше мистер Аккерман ни с кем и не общался. Остальные его не очень любили, вы знаете? Так что мне больше не с кем поговорить об этом.       Эрвин лишь тепло улыбнулся и подлил ей кипятку. — Он был единственным человеком, которого я любила, понимаете? И дело не во внешности. Нет, он, конечно, был невероятно красив, но нет, это не то, понимаете? Он был ужасным грубияном, всегда мрачным и несговорчивым, но именно поэтому он мне и нравился, понимаете? Я знаю, что вы не священник и говорить вам о таком — неправильно, но я не могу сказать отцу. Мистер Аккерман ему очень не нравился, и если он узнает, что я любила, до сих пор люблю и буду любить его, что он скажет? — Не беспокойся, Петра. Считай это не исповедью, а просто разговором с другом, — говорит Эрвин и слушает, потому что он не может просто сказать, что ему наплевать. Он мог бы поддержать ее, сказать, что он тоже любил Леви, как и она, но тогда она расскажет это пастору, а он прикажет Эрвину убираться. Поэтому Эрвин просто слушает. В какой-то момент Петра начинает плакать, и он позволяет ей, а потом провожает ее до двери. Она рассыпается в благодарностях и уходит, но перед эти спрашивает: — Что с вашим пальцем? — Эрвин удивляется тому, что еще никто не спрашивал об этом. — Неудачно порезал мясо, — отвечает он, потому что знает, что Петре все равно. Та хмыкает и морщится. — Больно было, наверно. — Ага. Очень.       Было больно, но много неудобств это больше не приносит. — Кто это был? — спрашивает Леви. — Петра Рал, дочь пастора в моей церкви. Ты подслушивал? — Эрвин не давит, говорит мягко, как и всегда, хотя сейчас ему хочется накричать. — Да. — И все. Никаких слов, никаких вопросов и протестов. Настоящий Леви бы схватил Эрвина за горло и заставил рассказать, но сейчас перед ним не Леви, а его пустая копия, которая просто смиренно пьет свой чай с шиповником. Сегодня вместо чая Эрвин наливает себе виски.       Он приходит в комнату к Леви, встает на колени перед кроватью и утыкается Леви в бок, скрытый одеялом. — Господи, прости меня, — шепчет он снова и снова, и покрывало забирает его слезы.       Однажды он не выдерживает. Врывается в комнату и идет прямо к Леви. От Эрвина пахнет алкоголем, и тот с непривычки морщится. Леви никогда не пил. — Что случилось?       Эрвин не отвечает. Он тяжело вздыхает и смотрит на него, на Леви, такого озадаченного и ничего не понимающего. Подходит ближе и замедляется: кладет руку Леви на шею, зарывается в волосы, прислоняется лбом ко лбу. Вдыхает его запах, запах мыла и шампуня, а потом целует, целует так, как еще не целовал — так, что дыхание сбивается и не хватает воздуха. Эрвин снимает с Леви рубашку — она скатывается по его гладким плечам, щекочет, и Эрвин впивается в кожу — оставляет укусы, влажные поцелуи на шее, плечах, груди. Он ласкает соски Леви, водит руками по животу и спине.       Когда Эрвин входит в него, Леви тихо постанывает в такт толчкам, царапает спину, потеет и краснеет, и Эрвин тянется ближе к его лицу, чтобы лучше видеть, как он закатывает глаза, как открывается его рот, как он кусает губы, чтобы лучше слышать его голос.       Конечно, Эрвин не знает, каким был бы Леви в постели — но ему кажется, что он бы кусался и много говорил о том, как дерьмово Эрвин трахается, а потом еще месяц называл его церковной девственницей, но этот Леви лишь тихонько скулит и тяжело дышит. Эрвин кончает раньше, изливается себе на живот, а затем здоровой рукой — он почему-то старается избегать использовать левую, без пальца — обхватывает член Леви и начинает водить вверх-вниз. Он легонько сжимает его, ускоряется, замедляется, лишь бы только подольше слышать, как Леви судорожно выдыхает в подушку. — Ты сказал, что любил его, — говорит Леви после этого, когда Эрвин, как обычно, обхватывает его спину и прижимается поближе. — Любил кого? — Эрвин на самом деле не помнил, что говорил в полубреду, но у него есть догадки, и они неутешительны. — Я не знаю. Мне все равно, — быстро проговаривает Леви и замолкает. — Что такое любовь?       Эрвин молчит, потому что не может объяснить. Он приходит к выводу, что его самый большой грех — не убийство и не воскрешение человека, а любовь к мужчине.       В церкви он чувствует себя странно. Он мог бы исповедаться, но знает, что такое лучше не говорить — главное, Господь все видел, и это самое страшное.       Когда он приходит домой, то обнаруживает у дверей пастора, а вместе с ним — Майка, Ханджи и плачущую Петру. В эту секунду ему тоже хочется то ли заплакать, то ли ударить кого-нибудь, то ли просто опустить голову и выслушать все, что они скажут, а затем сказать, что все это он уже давно понял. В конце концов, у него не хватает смелости ни на что большее. — Ты хоть понимаешь, что наделал? — пастор хватает Эрвина за плечи и шепчет, надрывая голос, прямо ему в лицо. Эрвин ничего не чувствует. — Ты понимаешь, что сделал со своей душой? А с его душой? Ты вообще представляешь, на какие страдания обрек вас обоих?       Эрвину все равно. Он сожалеет лишь о том, что не успел извиниться перед Леви за то, что убил его. Он вспоминает, как схватил топор, замахнулся и вонзил ему в живот. Кровь брызнула ему в лицо. Леви замер, его крик ярости замер и сменился стоном боли. Затем он упал на колени, а потом завалился на бок, и глаза его — серые, глубокие — смотрели прямо на него, а затем опустели и потускнели. Если бы Эрвин мог, он бы вернул время назад — нет, не к тому моменту, когда он решился на ритуал, нет, он бы вернулся к своему Леви, который бы кусал его и называл девственником, и тогда ему было бы все равно на господа.       Но он не может вернуться. Он слышит какое-то приглушенное бормотание, смесь голосов, кричащих, скандирующих, обвиняющих, и Эрвин в последний раз смотрит в глаза Ханджи, а потом — выстрел, и пустота. Единственное, что он заслужил.