Не плачь, пожалуйста, ты меня пугаешь

***

Все мондштадтцы знают двух самых привлекательных молодых джентльменов города. Одним из них является безупречный Дилюк — элегантный фехтовальщик, на уверенном лице которого всегда играет дружелюбная улыбка. Другим джентльменом с экзотическим видом является Кэйа. Они были почти как близнецы, знали мысли и движения друг друга, порой не нуждались в словах, понимая друг друга лишь по взглядам. Они защищали Мондштадт при свете солнца и луны. Это длилось до того мрачного дня, когда чудовище напало на конвой, который сопровождал Дилюк. Рагнвиндр до сих пор помнит тот страшный день, не только потому, что в тот день умер отец, но и это тоже играет роль, но в тот день он чуть не потерял последнего дорогого сердцу человека. Перед глазами до сих пор иногда стоит окровавленный труп отца и его руки, которые были все в крови от того, что Дилюк хотел помочь, но не успел. Он был в тот страшный вечер один под дождем, смотря на труп отца и не представляя, как жить дальше. В голове мысли путались, слезы наворачивались на глаза, но немой шок не позволял им сорваться с ресниц. Когда Кэйа наконец добрался до позиции Дилюка, было уже слишком поздно. Их отец умер от той неизвестной силы, с помощью которой ему удалось победить чудовище. Он спас сына, но сам погиб и никто бы не успел ему помочь, как бы не хотел. Оставалось лишь наблюдать за хладеющим трупом. Вид их общего отца, мертвого, в луже собственной крови, заставил двоих его сыновей застыть в ужасе. Кэйа, как и Дилюк, был потрясен увиденным, ему тоже было больно и страшно, за эти годы он успел привязаться к этому человеку, он только поверил, что обрёл семью, как реальность вновь утопила его в своих темных объятиях. Альберих знал, что должен был как-то поддержать Дилюка, хотя бы отвести его от трупа отца, но он сам не представлял, что ему делать. Он не сделал ничего, чтобы ему помочь, помочь ему справится с той всепоглощающей болью и чувством вины. В ту ночь ливень над Мондштадтом словно оплакивал гибель мастера Крепуса. Одежда всех присутствующих прилипала к телам, волосы липли к лицу, закрывая обзор, но никто не проронил ни слова. Рыцари понимали, что мастера Дилюка нужно увести от трупа его отца и успокоить, возможно, отправить к лекарям, но никто не сдвинулся с места. Даже Кэйа, который просто смотрел на труп отца и сидевшего перед ним на коленях брата. Он не знал, как стоит поступить. Сердце его разрывалось от боли от потери родного человека, если Альбериху было позволено так называть его. Он был безумно благодарен Крепусу, он помог ему, вытащил и не дал умереть, дал образование и крышу над головой, какое-никакое, положение, но теперь… Теперь, когда он ушел, мир Кэйи буквально трескался, он не понимал, что делать с тем ураганом эмоций, которые он испытывал. Он не знал как поступить. Одну из своих сторон Кэйа держал в тайне ото всех: он на самом деле был посланным в Мондштадт агентом на службе Каэнри’ах. Ради задания родной отец бросил его на чужой земле, и тогда только мастер Крепус и Мондштадт приняли его с распростёртыми объятиями. Если бы между Каэнри’ах и Мондштадтом разразилась война, чью сторону следовало ему принять? Кому помочь: родному отцу, безжалостно его бросившему, или отцу приёмному, который принял его и воспитал? Неразрешимые вопросы долго приносили Кэйе страдания. Он разрывался между верностью и долгом, искренностью и счастьем. Он не знал, как правильно поступить, но никому об этом не говорил, он знал, что его сочтут предателем. И мучался в своих страданиях в одиночестве, молча и отшучиваясь. Теперь же это шаткое равновесие, границу между добром и злом, правильностью и неправильностью, нарушила смерть Крепуса. Кэйю захлестнуло чувство обретённой свободы, но такой эгоистичной реакции он стыдился. Как приёмный сын, он должен был спасти Крепуса, но на мгновение опоздал. Как сводный брат, он был обязан разделить горе с Дилюком, должен был поддержать его, отвести от трупа, а не молча стоять в шоке в стороне. Но когда на его глазах умирал отец, он оставался за спиной брата, а мысли его вращались вокруг древнего заговора. Он не знал как поступить, что ему теперь делать, кто поможет ему? А кто поможет Дилюку? Уж лучше совсем не жить тогда. У Кэйи слишком много секретов, слишком много, слишком большое бремя было на него возложено ещё в детстве, он не справлялся. Он ломается. Пожираемый виной, в тот же вечер, когда все немного утихло, но боль всё ещё не ушла из сердец обоих, он постучался в комнату к Дилюку. Проливной дождь, который всё ещё лил за окном, смыл пелену обмана и тайное стало явным. Кэйа во всем сознался. Он знал, что Дилюк придёт в ярость. Он знал, что брату будет больно, но ему тоже было безумно больно, он сам не мог справиться с возложенным на него бременем, он не знал, что делать и как поступить. Лишь в этом они с Дилюком были похожи. В тот же вечер под проливным дождем братья обнажили мечи, на этот раз друг против друга. Дождь заставлял волосы и одежду прилипать ко всему телу, а от чувств, что захлестнули было морально больно, тяжело и одновременно хотелось выплеснуть всю ярость от тех слов, которые сказал брат. Дилюк не знал, что ему делать. Отец умер, никто больше не поможет ему советом он должен сам решить, что делать, но теперь, когда ярость захлестнула его, он хотел лишь выплеснуть ее и под горячую, почти в прямом смысле этого слова, попался Кэйа. Их битва на мечах была яростной и ожесточенной, Кэйа лишь отбивался от ударов брата, понимая, что заслужил, но тело сопротивлялось смерти от меча брата, из-за чего каждый раз Альберих успевал блокировать удары. Было настолько морально тяжело, что Кэйа боялся сейчас просто расплакаться, словно дитя и начать кричать от страха, боли и отчаяния. Он чувствовал, что достиг своего предела. Правда доставила ему лишь боль, он усвоил урок. Буквально замедлившись на секунду, Кэйа пропустил удар, из-за чего тут же был повален на землю, на его бедрах теперь сидел Дилюк, приставляя лезвие своего меча к его шее. Альберих мог лишь глубоко дышать, разжав ладони и закрывая глаза, чтобы капли не попадали в глаза, тогда было бы сложно их убрать. «Вот и наказание за жизнь во лжи» — подумал Кэйа, усмехаясь. Хотелось рассмеяться, но это было бы неуместно. Вот и настал его конец, Альберих никогда не думал, что умрет от рук собственного брата, хотя, они все равно сводные. Кэйа тихо рассмеялся, немного, насколько возможно, запрокидывая голову, чувствуя лезвие ножа в непосредственной близости от своего горла, кажется, на коже даже выступила кровь. Горячие слезы полились из глаз, пока Кэйа, словно в защитной реакции, хрипло рассмеялся. Он руками вцеплялся в землю, не зная, как выплеснуть все те эмоции, которые испытывал. Он не видел, как удивился его реакции Дилюк, как тот растерялся, убирая клинок от его шеи. Он не чувствовал, как Рагнвиндр аккуратно пытается его приподнять, хотя передвижение он заметил. Он не чувствовал как его приобняли за плечи, он продолжал смеяться пока с его глаз продолжали течь слезы. Повязка давно намокла и уже даже из-под нее стекали дорожки слез. Когда приступ стал спадать Кэйа не сразу заметил, как Дилюк крепко обнимает его за плечи и что-то бормочет. Его меч валялся где-то рядом, словно его откинули небрежно. Альбериху пришлось ещё несколько раз моргнуть, чтобы нормально сфокусировать взгляд на брате, который дрожал, Кэйа не знал, от холода или чего-то другого, и что-то бормотал, вцепившись в его плечи руками. — Прошу, не плачь… Ты пугаешь меня, Кэйа, мне так страшно. — бормотал Дилюк, утыкаясь носом Кэйе куда-то в плечо. Альберих же был в шоке, ведь он не помнил, когда в последний раз видел брата таким растерянным. — Все… Все нормально, Дилюк, обещаю, все наладится. — пробормотал Кэйа, тоже слишком вымотанный этим днём, чтобы как-то возмущаться, или вообще реагировать как-то более оживлённо. И только сейчас Кэйа заметил что-то мерцающее рядом с собственным мечом. Глаз бога, крио глаз бога лежал рядом с его мечом, словно насмешка. Кэйа не чувствовал, что заслужил глаз бога, он считал это насмешкой Крио Архонта. Что ж, остроумно. Кэйа не помнил, чтобы чувствовал что-то, когда они с Дилюком дрались, хотя, покалывание пальцев было, и, о… Трава, где они дрались в некоторых местах была выжжена, а в некоторых — покрыта инеем. Значит, что-то все же было, но Альберих не почувствовал, сосредотачиваясь полностью на собственной боли. Многие годы он оставался в тени своего блестящего брата, но теперь впервые предстал перед ним в своём истинном естестве. Они всё ещё продолжали какое-то время обниматься в проливной дождь, совершенно молча, никто не хотел нарушать эту тишину, но оба знали, что им нужно тепло друг друга. Они оба слишком устали. Когда они уходили, Кэйа лишь брезгливо взял в руки свой глаз бога. Хоть и артефакт этот — символ тяжёлой битвы и плод раскрытой истины, Кэйа считает его, мало того, что насмешкой Крио Архонта, а больше напоминанием о том, что груз лжи ему придётся пронести через всю жизнь, иначе, он может лишиться всего. Не стоит открывать свой рот лишний раз. Они не говорили ни на тему, почему Дилюк резко передумал его убивать, это произошло слишком резко, но Кэйа не хотел поднимать эту тему, ни на тему того, что Альберих получил глаза бога. Рагнвиндр бросил лишь сухое «поздравляю», когда они зашли на Винокурню и почти сразу ушел в комнату, как бы молча разрешая Кэйе остаться. Кэйа усвоил урок, он не будет лишний раз открывать рот. А ещё, он уйдет с рассветом.

***

Когда брат выложил на эмоциях всю правду ему в день смерти отца, Дилюку хотелось только нервно и громко рассмеяться. Он не мог поверить в то, что его отец — самый близкий его человек умер сегодня, защищая его, а Кэйа — его любимый и драгоценный сводный брат все это время был гребаным шпионом. Дилюку много чего хотелось в тот момент, но все эмоции как-то резко перекрылись жаждой крови и мести. Он не хотел терпеть предателя в своем доме. Разум затуманился злобой на весь этот мир, но больше всего на Кэйю. Рагнвиндр не помнил, как он выволок Кэйю, который, кажется, лишь слегка этому сопротивлялся, словно зная, что его ждёт, на улицу. Как доставал свой меч или как «брат» делал тоже самое, он просто не обращал на это своего внимания, не считая это важным. У них даже битвы как таковой не было, Дилюк оттащил слабо сопротивляющегося Кэйю чуть дальше от Винокурни и сначала откинул его так, что тот упал с ног, завалившись на землю, а после отошёл чуть дальше, замахиваясь мечом и запуская в несопротивляющегося брата огненного феникса. Он не знал, что чувствовал Кэйа в этот момент, ему было наплевать. Он видел лишь сожженную траву и слабые очертания тела брата, после того как феникс, взмахнув огненными крыльями, исчез. Дилюк не мог точно сказать, кричал Альберих от боли или нет, он был в прострации. Ему было плевать, не было у него никакого чувства удовлетворенности, была лишь пустота в груди. Он ушел оттуда, больше не оборачиваясь, не смотря на то, как от его огненного феникса всё ещё догорает трава и труп его брата. Огонь превратил все на своем пути в золу и пепел, но Рагнвиндра это не волновало, все равно к утру все это смоет дождем и унесет ветром. Не будет больше Кэйи Альбериха, Дилюк позаботился об этом, он избавился от шпиона. А пустоту в груди и чувство, что постепенно зарождалось и начинало разъедать его, он как-нибудь заглушит. Дождь хлестал по лицу, заставляя волосы неаккуратно спадать на лицо, а одежду липнуть к телу. Дилюк не думал, что он промокнет до нитки, пока дойдет обратно до Винокурни. В дверях его встретила Аделинда, протягивая полотенце, которое Дилюк просто и резко забрал, вытирая волосы, и только потом он обратил внимания, что в руках горничной осталось еще одно полотенце, видимо, для еще одного человека. — Кэйа не придет к ужину, — говорит он Аделинде ничего не выражающим голосом, проходя дальше и не видя, как обеспокоенно она посмотрела в его спину. — Нет, он вообще больше не придет. Это все, что бросил Дилюк перед тем, как уйти в свою комнату. Внутри после сегодняшнего дня было так холодно, что уже ничего не болело. Он все потерял, теперь у него есть лишь его Винокурня и ни одного родного человека рядом. Спустя время, после похорон отца и скрытия дела о смерти Кэйи, и его скромных похорон подальше от городского, нормального кладбища с сокрытием места нахождения его тела, многие граждане говорили о том, что в тот проклятый день, умерло два человека из поместья Рагнвиндров — глава семейства Крепус Рагнвиндр и его приемный сын — Кэйа Альберих, ведь после той ночи его больше никто не видел и не слышал о нем, но никто не знает, что на самом деле, в тот день умерло все семейство Рагнвиндр, так как Дилюк теперь тоже мало чем отличался от живого трупа или тени своей семьи.

***

Дилюк и сам не помнил, как оказался, сидя на бедрах Кэйи и приставляя к его шее лезвие меча, он не помнил, что он кричал ему в ярости, пока Кэйа лежал под ним, тяжело дыша и пытаясь уйти от его клинка. Но это действие этого предателя лишь больше выбесило его, и он с криком о том, чтобы Кэйа не ерзал, резко проткнул его грудь мечом, замечая лишь спустя мгновение то, что с Альберихом что-то не так. Его голубые глаза вдруг расширились, а воздух вышел из его рта слишком резко. Дилюк с ужасом наблюдал за тем, как задыхается его брат, как он водит руками по земле, словно стараясь за что-то ухватиться, но ничего не было, а потом Альберих перестал двигаться вовсе. Все это произошло так быстро, кажется, прошло всего мгновение, и Кэйа больше не двигался, закатив глаза. Его грудная клетка больше не вздымались, лишь дождь капал по его телу и только спустя минуту Дилюк, что с шоком наблюдал за этой картиной, заметил, что вода под Кэйей становится красной. Он с ужасом посмотрел на свои руки, которые вновь были окрашены алой кровью, и на его губах появилась нервная улыбка. Да быть не может. Это все шутка? Руки задрожали, когда Дилюк резко сжал их в кулаки, не желая смотреть на кровь, что осталась на его ладонях. Он обернулся на меч Кэйи, который валялся рядом с ним и заметил, что что-то рядом с мечом несколько раз мигнуло, а после потухло. Глаз бога. Это был глаз бога, дарованный Кэйе свыше, как он давно мечтал. Дилюк нервно засмеялся, аккуратно вынимая собственный меч из груди Кэйи и тут же отбрасывая его в сторону, прижимая мертвое тело брата к себе, поглаживая его дрожащей рукой по голове, и бормоча что-то несуразное. Он не смотрит на свои руки, залитые кровью, на потухший крио глаз бога, бесполезной разбитой стекляшкой валяющийся около меча его брата, он не хочет ничего понимать. Он хочет, чтобы Кэйа открыл глаза и сказал, что с ним все в порядке, он просто не хочет осознавать, что потерял двух самых близких для себя людей, и одного из них только что убил собственными руками. Рагнвиндр бормочет какой-то бред, прижимая бездыханное тело Кэйи к себе и чуть ли не плача, изредка прерываясь на нервный смех. Он убеждает себя, что Кэйа все ещё жив, умоляет его очнуться, не пугать больше так, ведь он, после этой жестокой шутки брата, обо всем подумал, он все осознал, он был не прав, он сорвался, он понимает, он прощает Кэйю и принимает его, он больше не допустит такого. Кэйа, из Каэнриар’ха ли, из самой бездны или из преисподней с чертями, наплевать, он — единственный близкий человек, который остался у Дилюка, а он не хочет больше никого терять. Он бессвязно бормочет о том, что никогда, ни за что не допустит, чтобы с его Кэйей случилось что-то плохое. Но Альберих не реагирует и тогда Дилюк уже нервно намекает, что шутка затянулась. Он не понимает, почему Кэйа не откроет глаза, почему просто не улыбнется ему своей улыбкой, после которой внутри всегда становится легко и спокойно, почему не скажет, что все в порядке, что он тоже понимает, что он прощает резкий срыв Дилюка, что он никогда не хотел сделать брату больно, что его заставили, что он не хотел этого. Дилюк нервно смеётся, он не понимает, почему что-то все еще вытекает изо рта его брата и почему это так сильно похоже на кровь, он не обращает внимания на дождь, ему наплевать, ему плевать на все, когда он держит голову с обгоревшими синими прядями у себя на плече, медленно поглаживая ее рукой в крови, и не понимает, почему все его руки залиты чем-то красным. Почему вся трава под ними залита кровью, а дождь лишь размывает это? Дилюк не понимает. Он не понимает, за что ему все это, он надеется, что все это дурной сон и что, когда он проснется, возле его кровати будет сидеть Кэйа и улыбаться ему так, как обычно — ярко, светло и с любовью, что он будет нести всякий бред, как и обычно, что они позавтракают с утра и у них не будет больше никаких недопониманий. Дилюк не понимает, почему этого никогда не будет.

***

Дилюк и сам не помнил, как оказался, сидя на бедрах Кэйи и приставляя к его шее лезвие, он не помнил, что он кричал ему в ярости, пока Кэйа лежал под ним, тяжело дыша и пытаясь уйти от его клинка. Он видел эту боль в голубых глазах, видел, что Альбериху дико страшно, но это не остановило его, это лишь больше выбесило и он с криком о том, чтобы Кэйа не бесил его своим жалким видом, резко проткнул его грудь мечом, замечая лишь спустя мгновение то, что с Альберихом что-то не так. Он резко задохнулся, его тело вздрогнуло, а глаза расширились, изо рта вырвался невнятный хрип, а после Альберих лишь бессвязно водил руками по траве, пытаясь что-то прохрипеть. Из его глаз текли слезы без остановки, он странно дёргался, и лишь тогда к Дилюку пришло осознание того, что он натворил. Он чуть не убил своего единственного родного человека. Да как он мог… Рагнвиндр слишком резко вынимает и откидывает меч в сторону, отчего Кэйа лишь сильнее мечется по траве, хрипя что-то невнятное. Дилюк замечает, что его сильно лихорадит, кровь стекает из его груди, из той страшной раны, что осталась после его меча, а также, что в уголках рта Альбериха уже пузырится кровь. Рагнвиндра почти сразу же накрывает волна отчаяния, он слезает с бедер Кэйи и аккуратно приподнимает того, прислоняя его голову к своему плечу и бормоча о том, что скоро все будет хорошо, пытается как можно аккуратнее взять Альбериха на руки, но все время пугается и вздрагивает от неожиданных хрипов боли со стороны брата. Он выглядел ужасно, и в этом вина лишь Дилюка. На Винокурне он поставил на уши абсолютно всех, заставляя вызвать всех врачей немедля, относя Кэйю в свободную комнату и пытаясь хоть как-то облегчить его боль, но Альберих почти ни на что не реагировал. Рагнвиндр сидит около его кровати на коленях до прихода врачей, глотая слезы, и умоляет простить его за срыв, за всю ту боль, что причинил ему, пока Кэйа хрипит что-то невнятное, хватаясь за его руки, задыхаясь, и закатывая глаза. Дилюк проводит все свои дни у постели брата, которому, сколько бы не прошло времени, сколько бы лекарств не было влито в него, не становилось лучше. Рагнвиндр не спит ночами, держит Альбериха, который перестал реагировать на что-то, кроме врачей, которые приходили к нему, за руку, бессильно свисающую вниз, до тех пор, пока не перестает чувствовать собственные руки, пока они не начинают дрожать. Его захлёстывает паника и отчаяние когда он понимает, что брату не становится легче, он срывается и орет на лекарей, что они — бестолковые ублюдки, что даже не пытаются помочь. Аделинда пытается успокоить молодого мастера, но тот отмахивается от нее, не реагируя на ее слова. Он не выходит из комнаты, кроме того дня, когда он на нервах, ещё в первый день, отправил Аделинду принести все из сада, все их мечи, все, что она найдет там — принести домой. В тот же день Аделинда зашла в комнату, в который на белоснежной кровати задыхался Кэйа, а Дилюк сидел рядом, рыдая и умоляя, чтобы брат простил его, и аккуратно положила на тумбу, рядом с кроватью, крио глаз бога, на который никто даже внимания толком сначала не обратил. Горничная поклонилась, тихо уходя и закрывая за собой дверь, и только через какое-то время Дилюк замечает этот мигающий глаз бога брата на тумбе, о существовании которого никто из них даже не подозревал все это время. Его тут же переполняет надежда на то, что все ещё наладится, что Альберих придет в себя, потому что последние сутки его дико лихорадило, что Кэйа выздоровеет и будет улыбаться, как и раньше, что все будет в порядке. Он шепчет в забытьи, вложив глаз бога в свисающую руку Кэйи и сжимая его ладонь, так, чтобы создавалось впечатление, что Альберих лежит и сжимает свой глаз бога, своей рукой без чьей либо помощи. — Смотри, Архонты все-таки обратили на тебя свое внимание. Ты такой молодец, Кэйа. Отец бы так гордился тобой… — самозабвенно шепчет Дилюк, надеясь, что хотя бы это приведет брата в чувства, все-таки он так долго мечтал об этом, но Альберих не реагирует, его продолжает лихорадить, пока Дилюк старается не сойти с ума от отчаяния и не терять надежды. Он не теряет надежды даже спустя месяц после того случая и неотрывного времяпровождения Кэйи в постели. Он все приходит, изредка отвлекаясь на дела, но стараясь все время проводить в комнате с братом, он всё ещё перекладывает прохладную стекляшку в чужую, холодную и почти неподвижную, если исключить редкие судороги пальцев, руку и чуть сжимает чужие пальцы вокруг нее, медленно, осторожно убирает свои руки, и на секунду ему кажется, что Кэйа уже может держать глаз бога в своей руке без посторонней помощи, а потом его пальцы снова разжимаются, он заходится в болезненном кашле, вновь отхаркивая кровь, и глаз бога с глухим стуком падает на пол. Дилюк не приходит на похороны отца, которые сам же и устроил, и Аделинда в тот день ничего не говорит, поддерживая траур, тихо прикрывая дверь, где в пыльном полумраке, потому что юный мастер не разрешал заходить в комнату Кэйи лишний раз, сгорбленная фигура прижимается к другой — трясущейся на залитой потом кровати. Кэйа, который спустя такое долгое время, проведенное в лихорадке, на минуту вынырнувший из лихорадочной горячки, слабо, болезненно улыбается, когда впервые за долгое время видит обеспокоенного брата, и Дилюк шепчет ему, что все будет в порядке, прижимая его руку к своему залитому слезами лицу. Они оба знают, что ничего уже не будет в порядке, но оба хотят верить в эту ложь.

***

Тупая боль продолжала распространяться по всему телу даже в такой момент. Дилюк был уверен в своей ярости, был уверен, что хочет сейчас выплеснуть все накопившиеся эмоции за последнее время, знал, что должен уничтожить предателя ради безопасности города, но он просто не смог бы убить Кэйю. Как бы сильно Рагнвиндр не был зол на него, как бы сильно Кэйа не раздражал своим поведением или поступками, все же годы, которые они провели вместе оставили больше позитивных, чем негативных воспоминаний. Сейчас Дилюком двигала слепая ярость, пусть какой-то частью себя юноша и осознавал, что Альберих под таким натиском ударов с его стороны может умереть, что сейчас им обоим было бы хорошо успокоиться, пока все не переросло во что-то более серьезное. Он видел, что Альберих дерется с ним уже на последнем издыхании, он явно очень ослаб, пусть и был достаточно сильным, чтобы сейчас не плакать от напряжения и стресса. Дилюк был на сто процентов уверен, что Кэйе тоже страшно, был уверен, что Альберих в таком же смятении и непонимании, что следует делать дальше, как и он сам. Да, Альберих получил уже несколько ран от клинка Дилюка, да, его удары были уже не так сильны и стойки, чтобы нанести Дилюку хоть какой-то вред, но тот все еще пытался защищаться. Создавалось ощущение, что они дерутся не на жизнь, а на смерть, пусть они оба этого и не хотят, и на то есть свои причины у обоих. Дилюк действовал на эмоциях, хоть какая-то, не ослепленная яростью, часть его мозга и пыталась донести, что нельзя так слепо пытаться убить своего единственного родного человека, который был с тобой большую часть твоей жизни. Нельзя так слепо сорваться на него за слова, брошенные, также в порыве отчаяния и забить болт на те скомканные извинения, которые после признания бросал Кэйа. Нельзя, черт побери, это неправильно. Кэйа же никогда и не хотел ссориться с братом, он искренне любил и уважал, как Дилюка, так и Крепуса. Он был безмерно им благодарен за то, что они по сути спасли его от голодной смерти на улице, что позволили остаться, что Крепус растил его как собственного ребенка, он был благодарен им за этот шанс. Хоть и знал, что он — мелкое грязное существо, посланное для шпионажа в чужой стране. В голове навсегда застряли слова человека, который привел его на Винокурню под покровом ночи и оставил здесь. «Ты наша последняя надежда», Кэйа же был слишком маленьким, чтобы понимать, о чем идет речь и почему он чья-то надежда, почему он не мог остаться с остальными и почему его все оставили, но все равно уже тогда, даже в том юном возрасте мог понять, что об этом нужно молчать. Нужно притвориться миленьким, маленьким и беспомощным, чтобы помогли, чтобы выжить. Ему помогли, но принцип «притворяйся, чтобы выжить» перестал иметь значение буквально спустя несколько лет. Его не бросят эти люди, да и Кэйа уже перестал что-то скрывать, он был искренним с ними во всем, кроме вопросов о своем прошлом. Дилюк с жестокостью наносил удары Кэйи, который старался, не поскальзываясь при этом на грязи, защищаться от его ударов, пусть это его периодически не спасало. Несколько раз Дилюку удалось нанести удар мечом и оставить на теле Альбериха рану, которая кровоточила, а учитывая, что их было несколько… Скорее всего Кэйе сейчас очень больно и эта мысль даже иногда отрезвляла, что-то внутри него кричало, умоляло остановиться и не делать брату больно, а после Дилюка вновь захватывала волна злости, пусть уже и не такой сильной. Волосы брата уже были слипшимися от грязи, в которой Альберих тоже успел поваляться, уходя от очередного удара, ноги его подкосились и он упал на землю, вовремя успевая увернуться от клинка, но при этом сильно испачкавшись и скорее всего занеся какую-нибудь инфекцию в свое тело. Он часто дышал, крепко сжимая руку на мече, и утирал грязной рукой влагу с лица, но лишь размазывал ее, делая лишь хуже. Они дрались не столько долго, сколько отчаянно, вкладывая в это по максимум сил, поэтому достаточно быстро выдохлись. Запал Дилюка реально нанести увечья брату пропал также быстро, как и зародился, а вот Кэйа же просто по-человечески был истощен. Дилюк же, пытаясь отдышаться после этой битвы, старался параллельно остудить голову и посмотреть на ситуацию с другой стороны. Он пытался вспомнить все, что их связывало с Альберихом и найти хоть какой-то намек на то, что все это была ложь. Отец привел Кэйю домой, когда тот был еще совсем ребенком, кажется, тогда ему было около шести. Он выглядел очень напуганным, замкнутым и очень продрогшим, он прятался от Дилюка за спиной отца, и вообще очень боялся первые дни заговорить с Дилюком первый. Кэйа в первые дни много извинялся, пусть и отчаянно хотел помочь хоть чем-то по дому, или саду, как он позже объяснил, он не хотел чувствовать себя бесполезным нахлебником в семье, которая его приютила. Какое-то время им с отцом понадобилось, чтобы убедить Кэйю, что все в порядке, и он в принципе может остаться с ними жить. Рагнвиндр даже вспомнил, как искренне этому радовался брат и как искренне он их благодарил, сбивчиво обещая никогда не делать ничего против их семьи. Дилюк вспоминал все моменты, связанные с братом: то, как они играли в детстве, и как помогали отцу собирать виноград во дворе, и как играли в прятки от Аделины, а та искала их, зовя по всей Винокурне, как они ночью выбирались смотреть на красивых кристальных бабочек, что иногда летали в их саду, среди винограда, вспоминал и то, как отец читал им обоим сказки, и как Кэйа прибегал во время кошмаров к нему, и как они тренировались на мечах, и как хотели скорее вырасти и вместе стать рыцарями, и как у них это получилось. Вспоминал все и ни разу не смог себе позволить засомневаться в чувствах, намерениях или эмоциях брата. Он искренне любил Альбериха, он сильно привязался к нему за все эти годы и всегда с уверенностью говорил о нем лишь как о члене семьи, и, черт возьми, медленно осознание того, что он сейчас делал приводило его в чистый ужас. Кэйю ведь оставили совсем еще ребенком, скромным и напуганным, он бы вообще никак не мог быть шпионом, и совершенно неважно, что ему там вдалбливали раньше, Альберих по своей сути был ребенком. И во время смерти отца… Кэйа ведь тоже был там, он тоже сочувствовал Дилюку, ему тоже было больно, Крепус ведь… Был и его отцом тоже, он ведь вырастил их обоих, и помог встать на ноги, и даже в последний момент своей жизни, все равно защищал их. Кэйа же в это время, абсолютно выдохнувшись, стоял на коленях совсем рядом с Дилюком, но все же в нескольких шагах от брата, хотя…навряд ли он теперь мог считать себя братом Рагнвиндра. Все же, теперь Дилюк знает о том, что он — предатель и шпион. Этот день уже не мог стать хуже, ну по крайней мере так думал Кэйа, все худшее, что могло случиться, уже случилось. В принципе так он себе этот день и представлял: он расскажет Дилюку правду о себе и своем происхождении, которую так бережно хранил все эти годы, и так совпали карты, что это произошло аккурат тогда, когда умер Крепус, и понятное дело, что его брат разозлился на правду, что они подрались из-за этого и скорее всего сейчас Дилюк думает о том, как Кэйю убить к чертям. Немало было сказано, но Альберих не жалел о правде ни разу, она тоже уже давно гложила его, и Кэйа прекрасно понимал, что рано или поздно сорвется, не сможет удерживать эту тайну и все всплывет, и понимал, что обязан рассказать правду, даже если будет стоить ему жизни. Он был в отчаянии, особенно, когда видел мертвое тело приемного отца. Он видел кровь на руках брата, он видел уже хладеющий труп Крепуса и не понимал то, что с ним происходило. Кэйа, смотря на то, как его брат буквально умирает от отчаяния и моральной боли над трупом отца, чувствовал странное облегчение, и его он так испугался, что в тот момент ничего не мог сделать. Он не мог даже подойти и успокоить брата, даже обнять его, как обнимал его когда-то Рагнвидр, когда самому Кэйе было страшно, и чувствовал себя отвратительно. Когда он начал осознавать, что даже на секунду подумал о том, что смерть Крепуса освободила его от оков, в которые он сам себя заковал, ему стало страшно. Разве так его воспитал отец? Разве это он пытался донести до Кэйи? Да как вообще мог Альберих, которого буквально спасли от голодной смерти на улице рядом с Винокурней, думать так о том, кто фактически дал ему шанс на жизнь? Даже от той сюитной мысли было плохо и отвратно. Стоя на коленях в грязи, насквозь промокший от дождя, Кэйя задыхался от вины и отчаяния. Он и правда начинал чувствовать себя ужасным человеком, предателем, что всю жизнь обманывал дорогих ему людей, и понимал, что Дилюк будет полностью прав, если убьет его за это на месте. Его дыхание уже сбивалось, становясь каким-то рваным и сбивчивым, глаза горели, и Альберих старался чаще моргать, чтобы отогнать желание расплакаться прямо сейчас. Раны, которые он получил, по своему мнению, достаточно заслужено, болели и кровоточили, пачкая его одежду. Дилюк же, видимо выйдя из своих мыслей, медленно подошел к нему, но Кэйа понял это лишь потому, что увидел часть его ботинок в двух шагах от себя, и тут же зажмурился, думая, что названный брат все же придумал, как его убить и теперь, например, пустит в него своего огненного феникса, позволяя ему сжечь тело Кэйи дотла. Он заслужил это, за всю ту ложь и обман, которыми он отплатил за их заботу. Но удар, который он так ждал, чтобы наконец прекратить свои терзания, так и не пришёл. Вместо того, чтобы убить его, Дилюк присел перед ним на корточки, протягивая руку, и аккуратно прикасаясь к его щеке, чтобы Альберих открыл глаза. — Я, — голос был сиплым и срывающимся, словно Дилюк осмыслил за это время что-то важное и теперь это «важное» нужно было срочно донести до Кэйи. — Я не надеюсь, что ты сейчас поймешь меня, но я не хочу убивать тебя. Думаю… Думаю, нам обоим нужно успокоиться. Прости. — приближаясь и обнимая Кэйю, хрипло произнес Дилюк. — Прости, что сорвался, прости, что не подумал о тебе и прости, что думал о тебе плохо, мне правда жаль. Глаза защипали, а слезы начали скапливаться в уголках, собираясь сорваться в любую секунду. Кэйа отчаянно вцепился пальцами в пиджак брата, крепко обнимая и прижимаясь к его телу, рыдая при этом, словно ребенок и сбивчиво извиняясь и за свое поведение. Не только Дилюк виноват в этом всем. — И ты..... Ты тоже, прости меня, я идиот и предатель, прости. Прости, что ничего не сделал, когда умер Крепус, прости, что не привел подкрепление раньше, прости, что опоздал, прости. — рыдая и срываясь, не узнавая свой голос и вытирая слезы о одежду Рагнвиндра, просил Альберих, постоянно шмыгая носом. Они просидели так какое-то время, в грязи на коленях, рыдая и обнимаясь, понимая, что оба чуть не совершили роковую ошибку в своей жизни. Им нужно было лишь поговорить, а не позволять чертовым эмоциям решать все за них. Слово «прости меня» слышалось в тот вечер еще долго. — О, Боже, молодые господа! — вскрикнула Аделина, прикрыв рот рукой и смотря на Дилюка и Кэйю, которые сейчас были в крови. Кровь была на их одеждах, которая в каких-то местах была порвана, и с ран стекала кровь, они оба были грязными, а лица их были красными, а глаза опухшими. Что-то явно произошло между ними и что-то явно не очень хорошее. Аделину это очень напугало, она растерянно приказала служанкам приготовить ванну, медикаменты, распорядилась, чтобы на кухне начали готовить ужин, и все еще пыталась понять, куда в первую очередь отправить молодых господ. — Аделина, — прохрипел Кэйа, пытаясь что-то сказать ей, возможно, его привычное «все в порядке», он часто так говорил, даже если ничего не было в порядке, но Дилюк его прервал. — Мы подрались, помоги пожалуйста. — хрипло попросил Рагнвиндр, опуская голову от некого стыда. Все же было стыдно, что Аделина видит их таких: растрепанных и красных, раненных от драки меж собой и явно нуждающихся в помощи. Было стыдно, что Аделине пришлось это увидеть, а еще было стыдно от того, что они вообще это допустили. — О, Боже, молодые господа, — тихо прошептала Аделина, сглотнув и пытаясь взять себя в руки. — Прошу, пройдемте, сейчас принесут аптечку и наверное мокрые полотенца. Аделина еще что-то бормотала себе под нос, явно размышляя над тем, как сделать обработку ран обоих более комфортной, а Дилюк помог Кэйе дойти до дивана, так как из-за ран тому было неудобно и больно передвигаться, и аккуратно усадил его, позже садясь рядом. — Прости меня. — в очередной раз, наблюдая за тем, как Аделина, бормоча под нос что-то в сторону их обоих, обрабатывает рану Кэйи, попросил Дилюк. — Ты меня тоже. — усмехнулся Альберих, шипя от боли и получая растерянный взгляд Аделины, тут же пытаясь ее убедить в том, что все в порядке.

***

Сколько бы времени, сколько бы лет не прошло, а Альберих не мог избавиться от преследующего его страха. Он понимал, что навряд ли избавится от него, это его наказание за жизнь во лжи. Перед глазами все ещё стоит то, перекошенное злобой и ненавистью лицо брата, который запускает в него огненного феникса. Каждый раз он вздрагивал, просыпаясь в холодном поту и стараясь не разбудить Дилюка, который спал рядом. Сейчас ведь у них все хорошо — они разобрались в отношениях, простили друг друга за ту ситуацию в день смерти отца, и теперь состояли в романтических отношениях. Конечно, очень неловких и скомканных, они только через неделю начали держаться за руки без вздрагиваний Кэйи и резкого отдергивания руки Рагнвиндра. Но лишь эти воспоминания Альбериха являются ложкой дегтя в бочке меда. Кэйа просто не мог перебороть себя и свои страхи, он все время старался следить за выражением лица брата, чтобы не дай Бог не разозлить его и, даже если он случайно его разозлит, то успеть это предотвратить. Нервы были ни к черту, в какой-то момент времени Кэйа не спал около трёх дней, выглядя при этом отвратительно и отказываясь говорить, что случилось и чего он боится. Дилюк замечает, что с ним что-то не так, что что-то случилось, но Кэйа улыбается, отшучивается, вечно переводит разговор на что-то несерьезное, говорит, что Дилюк опять слишком много чего-то себе воображает, но Рагнвиндр все равно все замечает. Замечает, как Кэйа напрягается каждый раз, когда он подходит слишком близко, как порой вздрагивает, когда он касается его, как иногда смотрит на него, использующего свой клеймор против очередных врагов, с широко распахнутым глазом и расширенным зрачком. Дилюк пытался ему объяснить, что он не навредит ему, что это была такая глупая его ошибка, за которую он до сих пор себя корит, но все было бесполезно. Кэйа отшучивался, смеялся, целовал его легко и говорил, что все хорошо. Дилюк не верил, но сделать ничего был не в силах, он не знал как убедить Альбериха в своей любви. Он не знал как убедить его, что он больше никогда не навредит, что он любит его и будет защищать несмотря ни на что, что он по умолчанию на его стороне. Кэйа не верил, он шугался каждый раз, когда дверь на Винокурню захлопывалась слишком громко, он боялся подойти к Дилюку, если ему казалось, что он раздражён, он не нервировал его, говорил лишь по делу и явно избегал смотреть ему в глаза. Сердце замирало каждый раз, когда Дилюк его спонтанно целовал со спины, когда аккуратно гладил его тело руками, намекая на что-то большее. Кэйа боялся и отнекивался, сбегал слишком быстро для того, кто говорил, что очень любит Дилюка и пойдет на все и особенно на секс, когда Рагнвиндр захочет. Иногда, если нервы у Кэйи после такого были совсем ни к черту, он просил Аделину передать, что он поспит в комнате для гостей. Она смотрела с сочувствием, видя как некомфортно чувствует себя Альберих, но учтиво молчала. Но все же Кэйа понимал, что им когда-нибудь придется сделать это, поэтому одной ночью все же согласился, внутренне обмирая. Дилюк, конечно, удивился и сказал, что если Кэйа делает это, потому что накрутил себя, то ничего не будет. Альбериху пришлось выдавить из себя то, что он правда хочет заняться сексом и заткнуть Рагнвиндра поцелуем, потому что он не был уверен, что продолжи брат его отговаривать, он продолжит настаивать. Когда Дилюк держит его запястья в своих руках, прижимая сверху, едва сдерживаясь, когда перед ним такой Кэйа: с растрепанными волосами, покрасневшим лицом, влажными, горячими, распухшими от поцелуев губами, и готовым на все, спустя столько времени, то Кэйю вдруг накрывает паническая атака такой силы, что он едва не задыхается. Сердце сковывает страхом с такой силой, что дышать невозможно, Альбериха накрывают воспоминания, от которых становилось лишь хуже и паника росла в геометрической прогрессии. Он тут же начал легко отталкивать дрожащими руками Дилюка от себя, начал его легко бить руками по всему, до чего мог дотянуться. Слишком страшно, слишком много всего, много воспоминаний, боли, страха и слишком мало воздуха. Кэйа хватается за горло, не понимая, почему воздуха в лёгких так мало и почему в глазах темнеет. Дилюк пугается, не знает как поступить и совершенно теряется. Он видит в каком ужасе Кэйа и не знает как его успокоить. Он хочет обнять его, прижать к себе и успокоить, но Альберих отталкивает его и Дилюк понимает, что если он продолжит напирать — Кэйа умрет от ужаса. Он может лишь пытаться понять, что сделал не так, оставляя Кэйю одного, накидывая на голый торс рубашку и зовя Аделину, чтобы та была с Кэйей. Он ничем не сможет помочь, а Альбериху явно нужна помощь — он пугает Кэйю, он ничем не может помочь, но он так боится за него, что мечется от прижать к себе и успокоить, и оставить в покое, ведь именно он является причиной его истерики. Он сидит на кухне, там, где Кэйа его не найдет, ведь обычно Дилюк здесь не бывает и думает о том, чем мог бы напугать его. Он пьет остывающий чай, погружаясь в воспоминания, и в какой-то момент что-то щелкает в его голове. Он вспоминает, как так же держал руки Кэйи, прижимая его к земле, выворачивая ладонь, сжимающую меч, и кричал ему в лицо, что он заслуживает лишь смерти, перед тем, как сжать свои руки вокруг его шеи. Он вспоминает такое же перекошенное в ужасе лицо Кэйи, который захлёбывается кашлем, ничего не видящим взглядом смотря туда, где блестел его глаз бога. Он мигал слабо, словно оповещая о том, что его новообретенный хозяин сейчас умрет. Когда Кэйа приходит в себя после беспокойного сна, он может лишь отрывками вспомнить, что произошло. Дилюк тоже в комнате, сидит на кресле в самом углу комнаты, сложив руки на груди и внимательно наблюдает за Кэйей. Он ничего не говорит, из-за чего паника вновь зарождается в груди и Альбериху хочется начать рыдать и молить Дилюка простить его. Из-за его страхов, из-за его слабости он не может дать Дилюку того, чего он хочет. Его вновь начинает трясти и он видит, что Рагнвиндр хочет к нему подойти, он даже встаёт, но от этого паника Альбериха лишь усиливается, он вновь начинает задыхаться и никак не может этого контролировать, из-за чего вина и стыд накрывают его новой волной. Он может слышать то, что происходит вокруг него — как резко вздыхает брат и то, как он тихо и неуверенно произносит. — Кэйа… — говорит он одними губами, не понимая как лучше поступить и боясь коснуться и напугать еще сильнее. — Мне так жаль. Я могу… Могу сейчас коснуться тебя? Кэйа хочет кивнуть, он хочет кинуться в руки Дилюку, он так устал от собственной истерики, он так любит его, спустя все эти годы, после всего случившегося. Ему так холодно, он так хочет согреться, но перед глазами все еще стоит ревущее пламя, которое не может согреть, может лишь превратить в горстку пепла. Кэйа вздрагивает от воспоминаний и чувствует слезы, которые скатываются по щекам. Он закрывает лицо руками, отворачиваясь на другой бок и сжимаясь в комок. Ему страшно, и этот страх перекрывает чувство любви к этому человеку. Ему слишком страшно, чтобы любить. — Мне сейчас уйти? Скажи, если мне лучше уйти, я уйду, я понимаю, все в порядке. — убирая протянутую к Кэйе руке, тихо говорит Дилюк, стараясь успокоить, стараясь не напугать сильнее, не вызвать новый приступ паники. Кэйа ничего не отвечает, пытаясь медленно выдохнуть застрявший в горле комок воздуха и начать дышать нормально. Руки трясутся, а перед глазами темнеет, ему страшно вновь оставаться в этой всепоглощающей тьме, но у него нет выбора. Дилюк выходит из комнаты, вновь прося Аделину присмотреть за Кэйей. Он может лишь надеяться на то, что все наладится.