Не плачь, пожалуйста, ты меня пугаешь

***

Кэйа, сколько себя помнил, очень любил своего сводного брата. Ему нравилось в нем все: яркая улыбка, красные, огненные волосы, алые, светящиеся радостью глаза, нравился характер, поступки, искренность, даже когда они были детьми. Кэйа просто обожал его. Он так любил его, и молился всем богам, еще с детства, чтобы Дилюк оказался его соулмейтом. Он правда был готов на все ради своего брата. Он как можно чаще называл его по имени, надеясь, на то, что они все-таки соулмейты. Он так любил то время, что они проводили вместе. Ему нравилось вместе с Дилюком и Крепусом собирать виноград во дворе, нравилось вместе лежать животами на ковре и рисовать цветными карандашами всякую ерунду на бумаге, нравилось драться на маленьких деревянных мечах, нравилось слушать голос Дилюка, когда он в детстве читал им обоим книжки. Нравилось, что он, словно настоящий старший брат поддерживал и любил Кэйю так же сильно как и он его. Но, к его сожалению, Дилюк ничего не чувствовал, как бы много раз Кэйя не звал его по имени. Это расстраивало, но Альберих старался не терять надежды. Поэтому продолжал как можно чаще называть Дилюка по имени. Но ничего не было на протяжении долгих лет.

***

— Как ты мог мне лгать? — кричал в ярости Дилюк, прижимая к шее сводного брата клинок меча и сдерживая выступающие на глазах слезы. Кэйа лишь лежал, закрывая глаза от капающего на лицо дождя, на холодной земле, даже не пытаясь сопротивляться. Вот она — месть за ложь. Кэйе было так больно, что становилось плохо. Сердце разрывалось от неописуемой боли, а с глаз грозились начать стекать слезы. Горло сдавило спазмом, а лицо горело, дождь неприятно капал по всему телу, заставляя одежду мокнуть к телу, а взгляд размываться, мешая разглядывать такой полюбившийся образ. — Дилюк… — прошептал Альберих, чувствуя, как горит лицо от сдерживаемых слез. — Я ненавижу тебя, Кэйа Альберих. Ты мне не брат. — с яростью кричал Дилюк, и в это же время, словно под эмоции обоих, прогремел гром, где-то немного дальше сверкнула молния. И ровно в этот же момент сердце Альбериха пропустило теплый удар, а тело пронзила дрожь. Черт. Они все-таки соулмейты. Не произошло ничего особенного, но этот странный прилив тепла, скорее всего, и назывался своеобразным щелчком. Захотелось расплакаться словно маленькое дитя от боли. Было так морально больно от всего: и от смерти приемного отца, и от того, что от него сейчас отказывался брат, которого он так сильно любил, было больно от того, что острое лезвие меча впивалось в кожу шеи, было морально больно от того, что теперь, после его признания, на взаимность он мог не рассчитывать. Буквально спустя несколько минут Дилюк просто встал с Альбериха, не желая больше даже смотреть на него. Захватив свой меч, он ушел на Винокурню, оставляя Кэйю лежать на холодной земле в одиночестве. Как же больно. Чертовски больно, Кэйа просто не знал, что ему делать. С Винокурни он шел под ливнем, чувствуя, как с него стекает вода, а дыхание периодически прерывалось из-за неприятного ощущения боли на шее. Единственная радость в сегодняшней погоде это то, что никто не увидит слез, что все же стекали по щекам.

***

Жить под фальшивыми эмоциями, под фальшивыми реакциями, новыми связями и знакомствами и самое главное — одному, было гораздо легче. По крайней мере Кэйа так себя успокаивал. Плевать было на редкие срывы, которые происходили почему-то с завидной частотой в последнее время, плевать на то, что он не понимает, какая из его выдуманных личностей — настоящая, плевать, что он не помнит половину своей жизни. Кэйе наплевать на все, он потерял всякую надежду во что-то светлое, во что-то лучшее. У него нет ничего и никого, что держало бы его здесь. Плевать он хотел на ваш Мондштадт, он даже не родом отсюда. Кэйа всегда хотел жить в Каэнри’ах, он хотел домой ещё после того случая под дождем, и сейчас выдалась возможность уехать с этим юношей, с которым он недавно познакомился в таверне совершенно случайно. Юноша был странным, но он говорил достаточно логичные вещи и много про что рассказывал, в том числе и про Каэнри’ах, чем и заинтересовал Кэйю. Альберих уже и не вспомнил бы, зачем он согласился, возможно, он согласился сгоряча. Тогда на него много чего навалилось и не хотелось ничего, Кэйа чувствовал то бессилие, которое окутало его в ночь перед отъездом и это непонятное отчаяние. Хотелось драть глотку в криках, молить кого-то, не ясно кого, указать верный путь, наставить, помочь, забрать из того кошмара, в котором он оказался. Кэйа уже давно не живет, он просто существует. Дайнслейф обещал помочь. Кэйе плевать на все.

***

— Стой же ты, хиличурлы тебя дери! — хватая его за мех костюма, крикнул вдогонку Дилюк, резко разворачивая Кэйю лицом к себе. — Ты куда намылился с этим… — Я ухожу. — резко и холодно оборвал Кэйа, поведя плечом, отчего рука Дилюка соскочила с его плеча. — Навсегда. — Это ещё с какого… Ты реально хочешь уйти с незнакомцем? — вспылил Дилюк, резко жестикулируя, чего обычно не делал. Он услышал о том, что капитан кавалерии уволился лишь сегодня от одного выпившего рыцаря, он же поведал о том, что Альберих вроде как сегодня уезжает из города невесть куда. Дилюк в ту же минуту бросил все, чем занимался, оставляя все на Чарльза, а сам ночью побежал к воротам города, где и нашел Кэйю с небольшим рюкзаком с вещами и незнакомцем, который был налегке. — Да, Дилюк, я ухожу с ним. — резко отчеканил Кэйа, глядя на то, как Дилюк вдруг замирает. Ах… Все же спустя столько лет… Тело прошибло током, Дилюк почувствовал прилив тепла в груди, и только спустя долгую минуту до него дошла такая важная вещь. Они, черт побери, соулмейты. Так вот почему Кэйа так часто звал его по имени, но… сам-то он, когда понял? Насколько раньше он понял, как долго он молчал об этом? — Почему? — Дилюк видел лишь холодный взгляд голубых глаз, когда Кэйа, уходя, обернулся на него. — Почему ты ничего не сказал? — А разве был смысл? Ты бы послал меня, и сейчас пошлёшь. Что ж, прощай, не скучай, моя прошедшая любовь. — отсалютовав двумя пальцами от виска, напускно весело, сказал Кэйа покидая Мондштадт навсегда и оставляя Дилюка вместе со своими прежними чувствами в городе.