Соловушка

Диор Элухиль, конечно, по имени наследник государя Тинголло, но вот смотрит на мир он совсем как его мать. Такова же была принцесса Тинувиэль. Эльдар, говорят, дано видеть после смерти мир глазами своих живых родных. Лутиэн приняла смертную юдоль, но разве не были их с Береном судьбы исключительны? Были. Кажется, она теперь смотрит глазами Диора. Тот вдыхает в один из последних раз в своей жизни прохладный воздух, с ветром гуляющий по пахнущим теперь смертью коридорам и залам Менегрота. По его губам скатывается капля крови — одна, вторая, третья — и вот заливает подбородок. По светло-голубому одеянию короля Дориата расползается красное пятно. От сердца почти и вниз. Келегорм медленно проворачивает свой узкий кинжал в ране врага. Глупый я, глупый! — думает Диор. Не верил, что они придут сюда, в хранимое королевство… Что достанет их жестокого безумия воевать с теми, кто уже пострадал. Безумия достало. А у него достало наивности встречать сыновей Феанора не в боевом доспехе, хоть и с мечом. Холодная сталь между рёбер показывает: зря. Он смотрит совсем как его мать. Но её феаноринги тронуть не дерзнули ни разу, а его — да. В несколько десятков секунд у него уже мутнеет всё перед глазами, светлая пелена расползается вокруг… А потом вдруг из неё выходит мама. Какой он помнил её из детства — молодая совсем, прекрасная, ещё не утратившая сходства с вечно юными эльфийскими девами. Призрак подходит к нему, Диор неверяще следит за каждым движением. — Мой мальчик, мой бедный маленький сынок… — призрачная Лутиэн кладёт ладонь пониже его смертельной раны. — Не бойся, мой хороший. Скоро больше не будет больно и плохо. Ты как будто просто заснёшь… Я буду с тобой, мой милый, я буду с тобой до самого конца. — Мама… — шепчет среброволосый молодой государь окровавленными губами. — Мама… Я больше тебя не увижу, мама? Лутиэн печально качает головой. — У нас теперь разные пути. Отец всегда приглядывал за тобой. Он воспитал славного воина… Я так горжусь тобой, мой Диор. Мы так гордимся тобой там, где нет уже выражения многим чувствам… Она оборачивается. Феаноринг. Когда-то задевший её судьбу — а теперь отобравший судьбу её мальчика. Лутиэн хотела бы его презирать и хотела бы ненавидеть, но душам по ту сторону смерти не дано столько ощущать, она не соврала сыну. — Здравствуй, Келегорм Тьелкормо. — она знает, что теперь он её узнал и знает, что увидел. Он вздрагивает, неверяще расширяются его серые глаза, и он больше совсем не смотрит на Диора. — Ты… — Тень. Не более. — Так же прекр… Неоконченный его удивлённый возглас обрывается в стон боли, когда Диор уже слабой рукой, вынув из собственной раны нож, вонзает его в своего врага. — Проклятый мальчишка! — Келегорм, впрочем, почти смиренен, когда падает, больно ударяется головой о ступени у трона Диора, замирает навсегда и глаза его закрываются. Диор, которого покидают всякие силы, тоже оседает на пол. С его головы спадает сплетённый из посеребрённых ветвей и цветов венец. Звенит по каменным плитам тронного зала и звон отдаётся у него в голове болью. — Мама… — Я с тобой, сыночек. Я останусь с тобой. — Эльвинг… Дети… Элуред и Элурин… Мама, так холодно! — жалуется Диор, глядя на неё глазами, которые были у Лутиэн при жизни. Она не может вытереть призрачной рукой его слёзы и не может прогнать жар скорой смерти. — Всё пройдёт, сыночек, всё пройдёт. — ей сложно задуматься о том, что его так волнует, потому что её дух смог появиться здесь от беспокойства за того, кого она сама родила. — Скоро пройдёт… Знаешь, владыка умерших, Намо Мандос, совсем не страшный. Всё будет хорошо, маленький мой… Душа не может плакать по-настоящему, но глаза призрака блестят теперь такой же нереальной влагой. Она гладит по голове Диора, обнимает его бесплотными руками и плачет слезами, которых нет. — Я люблю тебя, малыш. Мы с папой очень любим тебя. — шепчет она, когда, наконец, смерть милосердно забирает страдания её ребёнка. Вместе с последним вздохом короля Дориата призрак тает, как лёгкий туман.