Любовь моя, печаль моя

             На кончик тонкого пальчика падает снежинка, холодной влагой растекаясь по коже. Чимин ёжится, морщит носик, сдерживая рвущийся наружу смех — щекотно. И ещё больше высовывается из повозки, раскрывая ладонь шире и подставляя лицо под снегопад. — Господин, холодно. Замёрзните же, — юный прислужник мягко хватает омегу за рукав шёлкового кимоно, смотря взволнованно, а тот лишь окидывает его смеющимся взглядом. — Но так красиво, только посмотри!       Прислужник поджимает губы, тянет уголки вверх безрадостно, но тоже смотрит на разразившийся снегопад.       Уже несколько недель тянется их путешествие в столицу. Когда повозки выехали из Исэ, вовсю бушевала весна, распускаясь в каждом цветке, звеня в капели ручейков и стрекоте перелётных птиц. Наверное, потому дорога не казалась трудной — живописнейшие уголки провинции приковывали взоры путников на всём протяжении. И воздух, наполненный ароматом нежных ирисов и магнолий, умиротворял негой. Но неожиданно одной ночью подул холодный ветер с хребтов Хиды, принося с собой густой снегопад. Белый рыхлый снег припорошил всё вокруг, захватив нежные бутоны, тонкие веточки и весенних пташек в свой плен. И так невыносимо красиво стало вокруг, что глаз не мог оторваться от созерцания природы.       Чимин за все свои восемнадцать лет не выезжал за пределы Исэ. И если бы не муж, возможно, так и не увидел бы никогда Ямасиро — столицы государства. Омега замужем всего-то год, срок небольшой. Но муж у него самый знатный и богатый феодал южных провинций страны — князь Коноэ Хисако. Его родовое имение Исэ, являясь провинцией, входит в особую «заставную» часть острова, в портах которого разрешено останавливаться иностранным кораблям. А это в первую очередь особые привилегии в торговле и дипломатии. И потому Хисако — один из немногих феодалов, имеющих значительный вес при императорском дворе.       Много толков породила женитьба князя в своё время — приближённые не могли понять, почему столь родовитый и богатый феодал выбрал себе в супруги омегу из незнатной и скромно живущей семьи. Но всё сразу же становилось понятным, когда видели нового господина — юного супруга Коноэ — Пак Чимина.       Едва князь увидел семнадцатилетнего омегу — потерял голову, влюбившись с первого взгляда, как юнец, хоть и минуло ему уже за четвёртый десяток.       Просватал он омегу сразу же, одарив родителей Чимина богатыми дарами и наделом земли. Те согласились без лишних раздумий, понимая, что лучшей участи сыну и пожелать нельзя. А то, что жених старше омеги на двадцать шесть лет, то сущий пустяк.       Князь, находясь в столь солидном возрасте и имея жизненный опыт за плечами, понимал и осознавал, что омега вряд ли полюбит его. Но альфа сам себе же поклялся, что завоюет пусть не любовь, но уважение омеги. Что и случилось. Своей щедростью, своим благородством и терпением Хисако заслужил верность Чимина, который ни разу ни в мыслях, ни в действиях не выказывал ему неприязни или страха.       Вот и сейчас альфа смотрит на своего молодого супруга с нежностью, в который раз застывая взглядом на этих совершенных чертах. Боги одарили омегу редкостной красотой. Ни у кого нет таких длинных, шелковистых волос, каскадом струящихся по спине, таких тонких, нежных черт, врезающихся в память с самого первого взгляда. Омега — как цветок белой магнолии — совершенный, благоухающий, чистый… Но красота его — нераскрывшийся бутон, полный юной прелести и свежести. И князь в который раз с горечью понимает, что вряд ли застанет его расцвет.       Хисако направляет коня ближе к повозке, чтоб ехать рядом. Чимин смотрит на мужа через незашторенное оконце с привычной благодарностью и восхищением в нежных глазах, от которых на сердце альфы только боль. Боги глухи к его мольбам, чтобы его супруг хоть раз посмотрел на него с любовью.       И всё же Хисако счастлив только лишь оттого, что может подарить любимому радость, покой и жизнь, полную достатка. — Утомился в дороге? Для тебя такой путь непривычен. — Нисколько, мой господин. Благодарю за заботу, — мягко улыбается Чимин, тонкими пальчиками обхватив плотную ткань шторки, взглядом норовя заглянуть за плечо мужа.       Тот всё понимает. Ухмыляется добродушно, легко качнув головой с заметными седыми прядями. — Проедешь верхом остаток пути? Только оденься потеплее.       И когда альфа видит искру ничем неприкрытого счастья в глазах омеги, его сердцу становится чуточку легче — не любит, но счастлив рядом с ним.       Чимину повторять дважды не нужно, да и расторопный прислужник с радостью готовит для молодого господина меховую накидку. Он крепко сжимает поручень седла, пока прислужник-конюх ведёт коня за уздцы. Чимин смотрит из-под широких полей соломенной шляпы, едва заметно кутаясь в тёплую накидку, подбитую лисьим мехом.       Держаться в седле Чимина учил сам муж, как и многому другому в его жизни. Но он никогда не чувствовал себя несмышленым учеником перед строгим и гордым учителем-мужем, потому как Хисако никогда таковым не был. Всё, чему учил муж, было легко и понятно, словно они вместе открывали для себя новое: слова, мысли, образ жизни — видя только красоту во всём. Но Хисако знает — жизнь вовсе не лёгкое порхание над цветком. Это труд: каждодневный, упорный. Это борьба — с условностями, природой, даже с самим собой. — Скоро прибудем к месту встречи императора, — прерывает собственный поток размышлений князь, любуясь румянцем на щеках супруга. От холодного воздуха и пушистого снегопада омега как цветок, застывший в снегу. — Боюсь, у моря будет ещё холоднее. — Не волнуйтесь обо мне, господин. Вряд ли церемония встречи будет долгой — император, верно, поспешит в столицу. — Нам придётся отправиться вслед за ним. Мы пробудем в Ямасиро, пока император будет проводить Совет даймё. Я должен там присутствовать. — Как скажете, господин.       Чимин умолкает, всё так же лицезрея красоту природы вокруг, мыслями далеко от придворных церемоний, пленного императора и Совета даймё.       Хребет Хида с цепью заснеженных вершин тянется через всю провинцию Адзумино. Юки-но-Отани — «Великие снежные каньоны», от которых дух захватывает, а в весеннюю пору — особенно. Склоны холмов будто розовой кистью художника помазаны — всё в полном цветении садов! А в низине — живописные деревушки с тонкими струйками дыма из труб.       Но за очередным снежным холмом вдруг сразу открывается море — безбрежный водный простор, от вида которого Чимин неловко тормозит коня. Князь тихо смеётся, сам берёт уздцы, подтягивая омегу ближе к себе. Чимин смотрит на мужа с растерянной улыбкой. — Не бойся. Я буду рядом всё время.       Когда они добираются до берега, снегопад затихает, постепенно сходя на нет, и у самой кромки ложится тонким ледяным наростом. Вокруг белого шатра горят костры. Самураи стоят стройными рядами, пестря доспехами и шлемами. Даймё стоят ближе к шатру, когда как чиновники в чёрных суконных накидках стоят поодаль.       Чимин часто видит такие церемониальные встречи, потому что его муж — третий после императорской семьи по родовитости и знатности, а по богатству так более всех. И потому, когда князь Коноэ Хисако подъезжает к шатру во главе процессии, все без исключения склоняются перед ним. Он видит разряженных омег, видит детей, придворных, слуг… Кажется, весь двор собрался на берегу моря встречать своего императора. — Почему так много людей, мой господин? Неужели дворец опустел?       Князь жестом отсылает слугу узнать причину, он и сам поражён. И тут видит выходящих из шатра двух мальчиков, в которых безошибочно узнаёт сыновей императора. Перед ними кланяется главный царедворец, выражая своё почтение, и тихим голосом ведает князю причину, по которой здесь собрался весь императорский двор. — Императора не отпускают, а обменивают, — чуть взволнованней, чем нужно, говорит Хисако. — На его сыновей. Принцы проведут время в плену до тех пор, пока император не соберёт выкуп за самого себя. — Бедные малыши, — в сердцах шепчет Чимин, смотря увлажнившимися глазами на две тонкие мальчишеские фигуры.       Весть о том, что император Чон проиграл битву при Лианкуре, не только потеряв войско, но сам попав в плен к маньчжурскому правителю, нанесла удар по и так шаткому положению императорской власти. А теперь правитель должен будет собрать непомерно высокую дань — откуп от плена, а в залог отдаёт своих родных сыновей врагу. Князь Хисако понимает — неспроста император собрал самых богатых феодалов страны и, видимо, задержатся они в столице надолго. — Как их зовут? — доносится тонкий, обеспокоенный голос Чимина, глаз не спускающего с принцев. — Тот, что постарше, Хосок-и-пон, — наследник трона. Этой зимой ему исполнилось девять лет. Рядом с ним — младший принц, Чонгук-хон. Ему всего лишь семь. Но оба проявляют мужество, достойное сильных мужей. Идём, Чимин, выразим почтение принцам и попрощаемся с ними.       Чимин спешивается и едва выдерживает, пока прислужник поправляет полы его кимоно. Омега зябко кутается в накидку, но это скорее от волнения, чем от холода. Он с тревогой смотрит на принцев, к которым один за другим подходят придворные, кланяясь и выражая полную уверенность в скорой встрече. Старший из них — Хосок — стоит гордо, расправив плечи, решительно смотря перед собой, всем своим видом выражая готовность к своей участи. Его длинные тёмные волосы развиваются на ветру, как и полы алого с чёрным кимоно. На поясе висит короткая катана с кинжалом, соответствующие его статусу, рукоять которой Хосок сжимает крепко своей детской рукой.       Но всё внимание Чимина притягивает младший принц, стоящий рядом со старшим братом неуверенно, смотря вокруг потерянным взглядом. На нём серое с синим кимоно, крепко стянутое на бёдрах широким оби. Чёрные, по-детски непослушные кудри треплются на холодном ветру моря. Он обхватывает руку брата, когда перед ним кланяется воин личной гвардии правителя, который будет сопровождать их на корабле вплоть до самой Манчжурии. От этих карих широко раскрытых глаз сердце Чимина сжимается, и слёзы выступают на глазах. И в самый момент прощания, когда принцев ведут на пирс к лодке, Чимин не выдерживает — подбегает к ним, кланяясь и обнимая. Все вокруг носятся с наследником Хосоком, не замечая и позабыв о младшем. Чимин опускается перед ним на колени, в сердцах прижимает к себе младшего принца, целуя в лоб и совсем не сдерживая слёз, шепчет: — Наш маленький господин, будьте сильными и возвращайтесь к нам, а мы будем ждать вас!       Принц смотрит огромными глазами, сияющими от слёз. Мальчик не выдерживает — плачет громко, кинувшись на шею омеге, и почти кричит. — Я вернусь, обещаю! Я буду сильным… ради вас! Я вернусь!       Принцев уводят с пирса, сажают в лодку, направляя её к ожидающему их кораблю. И всё это время Чимин не спускает мокрых от слёз глаз с тонкой фигуры мальчика в сером кимоно.

***

      Князь Хисако оказался прав — император Чон возлагал большие надежды на своих поданных. И не только надежды, но и большие налоги. Но даже так, сократив расходы казны и подняв налоги, понадобилось бы несколько лет, прежде чем император расплатился бы за своё поражение. И всё это время принцы будут находиться в почётном плену, как залог данного императором слова.       Двор погрузился в уныние, отменив все празднества и увеселения. В длинных галереях дворца ходили удручённые царедворцы, шепчась о том, как незавидна судьба двух принцев. Но ещё тише шептались о том, сколь красив молодой господин Коноэ, и не будь этих печальных дней, он украсил бы своей красотой императорский дворец, осветив древние своды, как звезда на небе.       Много ещё о чём говорили во дворце, но Чимин стал глух ко всему — из его головы никак не выходил маленький принц с сияющими карими глазами, испуганно сжимающий руку старшего брата. Оттого красота дворца с его прекрасными рукотворными садами, чистейшими прудами с золотыми карпами, дорожками, облепленными столетним мхом, осталась незамеченной. Его муж всеми силами пытался развеселить прекрасного супруга, присылая к нему музыкантов, одаривая изысканными подарками, и сам долгими вечерами проводил с ним время, беседуя или упражняясь в стихосложении. Но наступала ночь, и после всей суматохи дня едва омега опускал голову на футон, перед глазами вставала картина берега холодного моря и двух фигур испуганных мальчиков на хмуром фоне.       

***

Четыре года спустя       Дни летят пёстрыми цветами на весеннем ветру, нисколько не замедляя своего полёта. И самому не верится, но со дня пленения наследных принцев прошло четыре года. Омега улыбается задумчиво, вспоминая, как проделывал этот путь четыре года назад. Тогда бушевала весна, столь неожиданно на несколько коротких дней скованная снегом. Сейчас же осень разлилась на холмах Хиды, разукрасив золотыми красками сады и леса. Ещё не опала листва, но начала свой тихий полёт в тёплом воздухе. Ещё не холодно ночами, но сизый пар клубится над рекой. Всё в природе говорит о том, сколь скоро наступит увядание. — Господин, ваша белоснежная кожа подурнеет, — прислужник пытается прикрыть плотной шторкой оконце в повозке. — Красиво же, только посмотри, — с улыбкой Чимин откидывается на тугие подушки. — Если только красоту хотите увидеть, то вам не стоит глядеть вокруг. Просто посмотрите в зеркало, господин, — тихо смеётся прислужник, всё же закрывая плотно шторку.       Чимин мягко улыбается, смотря через узкую щёлку занавеси, видя колышущуюся сбрую коня — Хисако, как обычно, едет рядом. Князь в этот раз собрался в дальний путь без ликования, хотя повод и причина посетить столицу были радостными. В последние годы Хисако чувствовал своё подступающее бессилие. С каждым днём он становился слабее: тело исхудало, старые раны ныли сильнее, и в глазах мир постепенно блёк. Ни целебные источники, ни снадобья, ни даже нежная любовь супруга не помогали мужчине вновь обрести силы. Хисако чах на глазах.       Чимину тревожно за мужа. Тревожно и горестно, что до сих пор не смог подарить ему сына — боги лишили их такой милости — стать родителями. Но князь ни словом, ни взглядом ни разу не упрекнул своего прекрасного супруга в бесплодии. Хисако давно принял горькую истину, что его семя пустое.       Долгий путь в столицу вымотал мужчину, он едва держался в седле. И когда вдали показались пики башен императорского дворца, Хисако выдохнул с облегчением. Он давно знаком с этим городом, знает эти строгие и простые линии башен и замка. Широкий, наполненный водой ров, словно ограда от суетливого городка, за пределами которого начинается императорский дворец. Каменный сводчатый мост гулко стучит под копытами лошадей и колесами телег. За рвом — диво-дивное — серебряные ивы, колышущие своими длинными тонкими ветвями на лёгком ветру. Этим деревьям сотни лет и растут только вокруг императорского дворца.       Огромные деревянные ворота распахиваются, впуская свиту князя и его многочисленных сопроводителей, и только сам князь с супругом направляются во внутренние сады по мощённым дорожкам мимо вековых сосен, искусно выстриженных дворцовыми садовниками. Медный гонг над вторыми воротами возвещает о прибытии знатного вельможи, на которого с выраженным почтением смотрят все вокруг.       Большинство феодалов уже приехали в столицу, но не все удостоены чести гостить в императорском дворце. Богатство и знатность князя Коноэ открывают даже императорские ворота. — Завтра ожидается приезд принцев. В честь этого знаменательного события во дворце будет проведён грандиозный праздник, — не переставая кланяется главный распорядитель дворцовой челяди, провожая знатных господ в их покои. — В зале Фениксов будет торжественный приём, а в зале Тысячи блюд Его величество приказал устроить пир. На площади и за дворцовыми воротами будет невероятный по красоте фейерверк! Для господина Коноэ подготовлена ложа рядом с императорской. — Ты славно потрудился, сёсе-ино, — князь кивает довольно, и слабая улыбка трогает его губы, когда он видит супруга, семенящего маленькими шагами в окружении прислужников.       Заметно, что Чимин не особо впечатлён дворцом, но, кажется, Внутренний сад пришёлся омеге по нраву. Их родовой замок в Исэ не меньше императорского, а сокровищница позволяет обставить замок ничуть не скромнее. Слегка подзабытые за четыре года галереи и переходы немного непривычны пусты, но и они вскоре наполнятся суетой и шумом — во дворец постепенно приезжают гости.

*

      С раннего утра к воротам замка потянулась вереница слуг, дворцовой охраны и мелких чиновников, держащих высоко над головами знамёна и гербы императорской династии: алого с чёрным и синего с серым. Процессия во главе с юными принцами въезжает в замок под восторженные приветственные возгласы толпы.       Чимин смотрит во все глаза, пытаясь высмотреть двух мальчиков, которые теперь и не дети вовсе, едва узнавая в этих юношах двух маленьких, напуганных неизвестностью принцев. Старший держится с достоинством наследника престола — величаво и чуть отстранённо. Чимин быстро высчитывает в уме, что наследному принцу сейчас должно быть тринадцать лет. А вот рядом с ним, широко улыбаясь и смотря на всех лучистыми, сияющими глазами, едет принц Чонгук-хон. Боги! Каким же маленьким он был! Как трогательно он держался за руку старшего брата, как беззащитно плакал, прощаясь с ними на берегу моря, растрогав Чимина до слёз. Сейчас же перед ним… нет, не юноша — всё ещё ребёнок, мальчик одиннадцати лет с тёмными кудрями до хрупких плеч, живыми, ясными глазами, немного кроличьей улыбкой, жадным взором изучающий всё вокруг, будто ищет кого-то.       Чимин снова прослезился, видя встречу родителей с сыновьями, которые, страшно представить, были почётными заложниками долгих четыре года. Императорская семья исчезает за дверями покоев до самого вечера, покуда в зале Фениксов не начинается торжественный приём, где каждый из приехавших дворян мог поклониться монаршим отпрыскам. — Ты неотразим, Чимин, — радует комплиментом своего супруга князь, встречая его у дверей покоев. — Всегда восхищался твоим вкусом и умением в сочетании цветов и украшений. Это твой явный талант. — Благодарю, мой господин, — скромно опускает взгляд омега, довольный похвалой своего мужа.       Он и сам доволен тем, как выглядит. В его наряде нижнее платье сливового цвета символизирует уход осени и скорую зиму, а верхнее нарядное кимоно цвета благородного серебра расшито шёлковыми нитями по краям рукавов и подолу цветками камелии, символизирующими стойкость и храбрость. Этим омега отдавал дань мужеству маленьких принцев, пробывших в заточении так долго. Но никакие цвета и краски не нужны омеге, чтобы подчеркнуть свою красоту — природа и боги были щедры к нему, одарив совершенными чертами и добродетелями. И потому даже украшения из редкого розового жемчуга в длинных волосах меркли перед нежным румянцем на белоснежной коже.       Чимин вышагивает позади мужа, отставая на положенные полшага, строго следя, чтобы сандали-гета выглядывали из-под подола кимоно не более, чем на полтора дюйма. Они подходят к трону, где восседает императорская чета, одними из первых, видя, что и принцы сидят рядом с родителями — в честь великой радости принцам позволено сидеть в нарушение церемониального протокола. — Наше почтение монаршей семье. Рады видеть вас в здравии и единении, — склоняет голову в приветствии князь, за ним повторяет Чимин, слегка приседая в поклоне. — Мои дети рядом со мной, благодаря, в том числе и вам, князь Коноэ. Мы не забудем о вашем участии, — император пронзительно смотрит на склонившегося князя и его прекрасного супруга, и его бледное лицо трогает слабая улыбка. — Вы — почётные гости на этом празднике.       Хисако снова склоняется, на этот раз перед принцами. Мужчина не успевает высказать слова приветствия, как младший из принцев подскакивает, смотря огромными глазами на Чимина. — Это вы! Я узнал вас! Вы — омега моего сердца!       Все застывают в полном изумлении. Тишина вмиг воцаряется в зале, где все смотрят непонимающе на принца и опасливо на князя Коноэ. Тихий сдержанный смех императора, а вслед за ним и других придворных заставляют выдохнуть недышащего омегу — Чимин изумлён словами принца более всех. — Так вот о ком Чонгуки-хон всё время говорил?! — умиляется император-омега, смотря на своего взволнованного сына. — С самого возвращения принц говорит об омеге, обещавшем его ждать. Так это вы, омега Коноэ?       Чимин покрывается смущённым румянцем ещё сильнее, склоняя голову перед императором-омегой в знак согласия. Ему вспомнились собственные слова, сказанные в порыве сострадания к маленькому мальчику. А юный принц запомнил их и, кажется, воспринял слишком близко к сердцу. — Мы все жили ожиданием вашего возвращения, Ваше высочество, и я в том числе, — учтиво кланяется Чимин, всё ещё не в силах унять быстро бьющееся сердце. — И я сдержал обещание! — столь же порывисто говорит Чонгук. — Я выжил на чужбине только потому, что больше всего на свете хотел увидеть вас снова!       Снова эта неловкая тишина после слов принца. Чимин краснеет ещё больше, смотря на мужа обеспокоенным и оробевшим взглядом. Он слышит приглушённый смех вокруг, видит вытянутое в неловкой улыбке лицо мужа, замечая недовольную складку меж бровей. Сердце под горлом заходится в бешеном ритме, и ему становится неловко от самого себя и этих неуместных признаний. Но вдруг его мягко касается рука, заставляя вскинуть взволнованный взгляд — Хисако медленно притягивает его к себе, смотря добрым ласковым взглядом. — Это всего лишь ребёнок, — тихо шепчет он на ушко. — Мальчишка…       Мальчишка… Хисако прав — это всего лишь ребёнок: прелестный, наивный, несмышленый. Но... Глупо надсмехаться: «Какое мелкое семечко!». Ведь это семена огненного красного перца.       Князь уводит своего побледневшего супруга, вставая на своё церемониальное место. Все вокруг в приподнятом настроении — их позабавила выходка младшего принца. Только Чимин всё никак не успокоит своё сердце. До омеги доносятся шутливые разговоры и перешёптывания, от которых становится немного душно. — «На месте принца я бы тоже поспешил вернуться!» — «К такому красавцу точно!» — «Супруг князя Коноэ невероятно красив — сражает наповал и детей, и стариков!»       И всё это сопровождается глумливыми шуточками и смехом. Омеге стыдно перед мужем, которого так легко обозвали стариком, хотя ему едва исполнилось пятьдесят. Видимо, нравы при дворе слишком свободные.       Но церемония продолжилась, и вскоре присутствующие обратили свои взоры и внимание на разворачивающийся перед ними праздник, хотя все запомнили это первое признание юного принца своему омеге. Чимин тоже отринул ненужные мысли и сомнения, вместе с мужем наслаждаясь представлением танцовщиков и акробатов, а после великолепным фейерверком на площади перед дворцом. Он стоял рядом с Хисако, совсем не замечая пары сияющих мальчишеских глаз, ревностно и с обожанием следящих за ним. В глазах маленького принца столько восхищения и какой-то досады оттого, что прекрасный омега ни разу после не взглянул на него.

*

      Утром в покои омеги стучится прислужник с лицом белее мела и дрожащими ногами опускается на колени перед ним. — Его высочество принц Чонгуки-хон желает вас видеть.       От услышанного Чимин бледнеет, но велит подать нарядное кимоно, чтобы сменить своё домашнее. Об украшениях и причёске придётся забыть, ведь принца нельзя заставлять ждать. Он хоть и маленький, но принц. И потому Чимин выходит с распущенными волосами без гребня и в хлопковом кимоно без вышивки. Лицо омеги, лишённое пудры и красок, дышит утренней свежестью, мягкая добрая улыбка трогает пухлые губы, когда Чимин склоняется в приветственном поклоне перед принцем. Тёмные шелковистые волосы водопадом рассыпаются по спине и плечам, приводя юного принца в благоговейную дрожь. — Омега Коноэ… — Чонгук запинается, но смотрит, не отрывая глаз, на Чимина. — Выражаю своё почтение вам и… хочу извиниться перед вами…       Чимин смотрит сверху вниз на принца, умиляясь с его виновато склонённой головы, его искренне сожалеющего взгляда и покорно опущенных хрупких мальчишеских плеч. Принц сегодня тоже выглядит иначе: серое хлопковое хаори с белоснежным шейным платком, чёрные хакама, опоясанные синим широким оби. Его длинные вьющиеся волосы собраны на макушке в аккуратный пучок, открывая гладкий лоб и чистое смуглое лицо. Глаза у принца невероятно выразительные, Чимин признаётся сам себе в этом, они как карие вишни — живые, яркие — и каждый взгляд красноречивее любых слов. Омеге ничего не стоит узнать в них и восхищение, и вину. — Вчера я был слишком порывист и не сдержал своих эмоций, и тем… заставил вас пережить смущение… — Не стоит извинений, Ваше высочество, — поспешно говорит омега, улыбаясь снисходительно. Чимину совсем немного стыдно заставлять ребёнка просить прощения. — Тогда как я должен был признаться вам наедине, окружив вас дарами в знак моих чувств и намерений.       Что?       Наедине?       Чимин ведь не ослышался? — И потому я делаю это сейчас.        Чонгук садится на колени перед омегой, а Чимин падает на них из-за подкосившихся ног. Принц делает жест ладонью, и на террасу входит вереница слуг, несущих корзины и котомки. Чимин теряет дар речи, не в силах вымолвить и слова. И не сопротивляется, когда перед ним раскладывают дары: ткани, благовония, цветы, жемчуга и сладости. — Вы — омега моего сердца, и я буду ухаживать за вами, как истинно любящий альфа… — Да как вы смеете!.. — Чимин вскакивает, как ужаленный, то бледнея, то краснея, давясь воздухом, запинаясь на словах. — Мой муж… один из знатнейших дворян… из древнего и почитаемого рода! Вы оскорбляете… его сейчас…       Чимин громко выдыхает.       Это всего лишь мальчишка.       Это детская влюблённость, которая… была у всех. И его порывистые слова всего лишь мальчишеское простодушие — бесхитростная наивность. Глупо воспринимать их на веру, будто это признания взрослого альфы.       Чимин дышит глубоко, прикрыв глаза. Снова опускается на колени перед принцем, аккуратно приглаживая складки кимоно. — Благодарю за дары, Ваше высочество. Но я не смогу их принять. Мне кажется, что вы… немного преждевременно их дарите. Наступит время, и вам обязательно встретится омега, которого вы полюбите, и который примет эти подарки с великой радостью… — Я уже встретил, — строго и ровно звучит мальчишеский голос. Чонгук смотрит прямо, уверенный в правильности своего поступка и своих слов. — И вы их примите.

*

      Тёплый осенний день прекрасен, и грех не насладиться красотой рукотворной природы, пока не пришли холода, запорошив снегом всё вокруг. Внутренние сады утопают в багрянце, а в прудах попрятались золотые карпы. И только хризантемы красными и жёлтыми звёздами распускаются вокруг.       Чимин смотрит на стаю журавлей в сизом небе, улавливая в их курлыканье призыв вернуться домой, чего омега желает всем сердцем. Его прогулка по Внутреннему саду затянулась с самого утра. Наверное, оттого так обеспокоенно к нему спешит его муж. Чимин улыбается, почтительно приветствуя мужчину. — Как ты себя чувствуешь, мой прекрасный цветок? Тебя долго не было. — Всё хорошо, мой господин. Всего лишь наслаждаюсь прекрасным садом перед отбытием, чтобы запечатлеть эти красоты в памяти на долгие годы.       Хисако странно хмыкает, отворачиваясь досадливо, жестом руки приглашая омегу продолжить прогулку. Он тоже смотрит на исчезающий за горизонтом журавлиный клин, явно раздумывая. Чимин видит в его глазах сомнение, чувствует его нерешительность, моля всех богов, чтобы это не было связано с утренним визитом младшего принца. — Император выразил желание видеть меня новым министром, предложив мне должность джибу-ке — министра государственными делами.       Чимин замирает на ходу, смотря на мужа в изумлении — таких новостей он никак не ожидал. — Я могу отказаться, но просьба императора была настойчивой, — продолжает Хисако. — На мой вопрос, кто поспособствовал моей протекции, император не ответил. — Мы не вернёмся домой, господин? — едва заметное разочарование мелькает в голосе омеги. — Это зависит от тебя, Чимин. Император так же выразил надежду увидеть тебя дзёро-отосиёри — одним из трёх фрейлин императора-омеги, высшая должность, какая только может быть у омеги при дворе. — Но… мой господин, по праву рождения я не принадлежу ни к одной из знатных семей! Я не могу… — Так пожелал император. Никто не посмеет оспорить его решение, — чуть строже, чем нужно, говорит Хисако. Но тут же смягчается, видя испуг в прекрасных глазах своего супруга. — Мы можем отказаться и уехать.       Мнимый выбор, будто он у них есть. Никто в здравом уме не отказывается от такой должности. Не имеет права. Желание императора — закон. О, знал бы только Чимин, чьё это желание в действительности! Он был бы явно поражён таким открытием: какой-то мальчишка стоял перед своим отцом и папой, прося, моля, требуя оставить прекрасного омегу при дворе! А то, что отец — император, а мальчишка — наследный принц, то неважно. Главное, что своего мальчишка достиг.