Глава 16
18 апреля 2026 г., 11:12
Три года спустя
Всё в мире идёт по кругу,
Мы, подобно листьям,
Упадём на землю
Шумит весенний дождь. Дальние переливы фурина навевают светлую грусть. Молодой сад, умытый дождём, прекрасен. Уже опали цветы вишни, розовыми пятнами уплывая в дождевых ручейках. На полированном столике, рядом с фарфоровым чайником, источающим райский аромат, лежат листы бумаги, тонкая кисть, тёмная тушь и ветка отцветшей магнолии. Рука уверенно, но грациозно мягко выводит иероглифы, навеянные гармонией природы. Чимин переводит туманный взгляд со строк на дымящийся чай, и улыбка скользит по алым губам. Он не может отказать себе в очередной чашке, неспешно наливая в пиалу. Этот чай называется «Улун». Его выращивают в высокогорной провинции Фуцзянь на юго-востоке Китая и привозят в Киото для прекрасного наложника императора. И не было бы в этом ничего удивительного, ведь по указу императора для омеги Коноэ привозят много диковинок со всех сторон света, если не знать, что чай доставляют по приказу принца Ли. Именно Феликс подарил этот чай Чимину, а узнав, что напиток невероятно пришёлся тому по душе, регулярно преподносит чай в качестве дара. Пустая пиала опускается на столик, а кисть снова порхает над бумагой.«То, что беспокоит тебя сейчас,
в будущем окажется чепухой».
Многие страхи, испытываемые Чимином ещё год назад, развеялись туманом поутру. Принц Ли приложил к этому все усилия, медленно, осторожно прокладывая дорожку к сердцу Чимина. Феликс сам попросил о визите и, получив приглашение, приехал в Киото не в соответствии со своим рангом — пышно и помпезно, а как друг, всем своим видом показывая, что хочет быть таковым. Позже Феликс нанёс ещё несколько коротких визитов, всё ещё носивших церемониальный характер, но полных искренних эмоций и переживаний. Принца интересовало всё. Его живой проницательный ум, его юношеская любознательность подталкивали на всё более смелые откровения и долгие разговоры. Но что больше удивляло Чимина, так это то, что Феликс ни разу за все свои приезды не попытался встретиться с Чонгуком и не упоминал об императоре в беседах. — Чимини-микото, — перед омегой почтительно кланяется слуга. — Хару-ичи проснулся. Император ожидает вас в его комнате. Чимин не может сдержать счастливой улыбки, незамедлительно поднимается с циновки и направляется к сыну. Уже в галерее, на подступе к комнате, Чимин слышит приглушённый голос Чонгука и живо откликающийся детский лепет Хару. В сердце простреливает счастьем так, что почти больно. Чимин никогда не смог бы себе представить, что бывает столько счастья. И он принимает его как должное, как заслуженное, всем сердцем веря, что заслужил… Они заслужили. — Наш ловец стрекоз проснулся? — Чимин подходит к сыну, протягивая к нему руки, переводя полный теплоты взгляд на любимого. «Ловец стрекоз» — так невольно окрестил Хару сам Чонгук, завидев одну особенность сына с младенчества. Ещё в колыбели крохотный принц, едва разомкнув глаза, поднимал руки и будто ловил в воздухе былинки, перебирая пальчики. «Видимо, ловит радужных стрекоз», — рассмеялся тогда Чонгук, а потом и вовсе приказал развесить над колыбелью крохотных хрустальных стрекоз, рассыпающих радужные блики от солнечных лучей. Эта особенность сохранилась у принца и по сей день, а ловцом стрекоз его называют самые близкие. — Папа, сегодня я буду кататься верхом на лошади! Отец возьмёт меня с собой! Чимин с непониманием смотрит на любимого, прижимая к себе сына. Чонгук невозмутим, и чёрточка не дрогнет на его красивом лице, будто не он мгновение назад торжественно обещал сыну его первый выезд верхом на коне. Но в глазах альфы едва скрываемое ликование — его сын будет сидеть с ним в седле, впервые возьмёт вороного коня за поводья. — Я решил, что настала пора, — ровным, скрывающим радость голосом говорит Чонгук. — Хару уже исполнилось три года. В его возрасте я уже был в седле. — Тебя готовили к военному служению, мой повелитель, — с беспокойством смотрит Чимин. — Твоему же сыну незачем спешить. Чонгук молчит долгие мгновения. Чимин более не напирает. Только смотрит с немой мольбой в нежных глазах. Каждый раз, день за днём, Чимин подмечает, сколь переменился его любимый за это время. Чонгуку двадцать девять — возраст, когда альфа осмысливает собственную жизнь, имея некий жизненный опыт, и подводит итоги прожитому. Чимин замечает это в нём: в его твёрдом взгляде, уверенной походке, тихом властном голосе. Его Чонгуки-хон теперь уже Чонгук-тэнно — «Небесный хозяин Востока», полноправный властитель земель Нихона и всех островов. И Чимин безмерно рад и горд за своего возлюбленного, но с горечью понимает — Чонгук уже не маленький мальчик, смотрящий на него с обожанием и раболепно выполняющий все его просьбы. — Я так решил, — звучит ровный глубокий голос, который не потерпит пререканий. И Чимин подчиняется, медленным кивком головы давая это понять, но крепче прижимает к себе сына, пытаясь успокоить тревожно забившееся сердце.***
К полудню дождевая влага усыхает под косыми весенними лучами солнца. Для императора и наследного принца подготовили великолепного вороного коня с лоснящимися боками и шелковистой гладкой гривой. Конь величество трясёт гривой, мотая продолговатой мордой, словно приветствуя монарших отца и сына. На плацу выстроены отряды императорской гвардии — отборные самураи и воины-монахи сохэй в парадном боевом облачении, стоящие ровными рядами. На террасе, в тени изогнутых крыш, стоят придворные и царедворцы в дорогих одеждах и богатых украшениях. Двор замер в ожидании императора. Чимин в окружении фрейлин стоит под специально возведённым шатром, наблюдая за плацем, и замечает группу людей, странно одетых и выглядящих не как все остальные. Он смутно припоминает, что когда-то видел таких людей в длинных куртках, высоких кожаных сапогах и круглых шляпах с перьями. Его покойный муж, князь Хисако Коноэ, принимал в своём замке таких людей — европейцев, как он их называл. Но что европейцы делают в Киото? Чимин не успевает подумать об этом, как весь двор оглашают сотни голосов, приветствующих императора, и омега переводит взволнованный взгляд к воротам дворца. Чонгук ведёт под руку сына, одетого в такие же парадные доспехи, что и он сам. Длинные тёмные волосы мальчика собраны в высокий хвост, а чистый белый лоб перехвачен чёрной лентой с золотым тиснением. Все присутствующие в едином порыве кланяются перед ними, и Чимин почтительно склоняет голову. Сердце омеги испуганно ёкает, когда Чонгук берёт на руки Хару, близко подходя к горящему чёрным огнём коню, и протягивает руку к холке. Чимин не слышит слов, но понимает, что Чонгук уговаривает сына повторить за ним, и тот послушно гладит коня меж глаз. Омега вздрагивает, видя белоснежную руку сына на чёрном окрасе, и тихо охает, когда конь мотает головой, скидывая руку маленького принца. И уже совсем перестаёт видеть и чувствовать остальной мир, когда Чонгук взбирается в седло, подхватывая сына и сажая впереди себя. Омега молится всем богам, мысленно уговаривает себя успокоиться, сам себе твердя, что ничего страшного не может случиться, что конь смирный, что Чонгук опытный наездник и что он никогда не позволит, чтобы с их сыном что-то случилось!.. Мерный цокот копыт эхом разносится по плацу. Шелест знамён тонет в гуле приветствия, когда император с принцем подъезжают к выстроенным отрядам. Хару держится в седле уверенно, улыбка радости не сходит с его детского личика, и он крепко сжимает поводья, когда конь проходит по утоптанному песку. Принц машет рукой родителю, когда проезжает мимо шатра, а Чимин заметно бледнеет, стоит только мальчику чуть накрениться в седле или коню пройтись резвее. Но испытания для бедного сердца омеги не заканчиваются, и Чимин напрягается до предела, когда император останавливает коня перед теми самыми европейцами. С расстояния Чимин не может рассмотреть их лица и не слышит их речи, но видит, как те кланяются, сняв широкополые шляпы, и размахивают ими перед собой. Видимо, у них это знак приветствия. — Господин, — тихо обращается к Чимину слуга, выглядящий немного взволнованным и растерянным. — Прошу простить меня, но… Прибыл Его высочество принц Ли с визитом. Что прикажете делать? На мгновенье Чимин тоже теряется: покинуть сейчас плац и оставить сына равносильно смерти для него, а заставлять ждать пусть незваного, но доброго гостя — верх неприличия, сравнимое с пренебрежением. Ни того, ни другого Чимин допустить не может и потому приказывает: — Пригласите принца Ли сюда, на плац… Если для него это будет удобным. Слуга лишь пятится назад, скрестив руки перед собой. Не успевает Чимин подумать, как же некстати прибыл Феликс, как тот появляется в воротах дворца с небольшой свитой. Этого достаточно, чтобы привлечь внимание многих присутствующих, но теперь без удивлённых лиц и недоумённого шёпота. Феликс миновал свою двадцать первую осень. Теперь это не наивный и вспыльчивый юноша, а омега — рослый и тонкий, чувственный и красивый, знающий себе цену. Сам Чимин давно понял, что принц Ли обладает каким-то особым чутьём — даром распознавать в человеке его благодетели и пороки, стоит ему только раз поговорить и заглянуть в глаза собеседнику. И потому вокруг Феликса нет лишних людей, только верный слуга Чанбин и несколько приближённых придворных. К Чимину же у принца особое трепетное отношение — восхищение и поклонение, природу которого Чимин и сам не может пока разгадать. Рыжие гладкие волосы отливаются медью на весеннем солнце. Белое лицо с россыпью бледных веснушек притягательно в своей молодости. Феликс идёт величественно, расправив плечи, но в радостном нетерпении. Принц сегодня на редкость хорош собою: зелёные глаза горят притягательным огнём, высокие скулы окрашены румянцем, веки покрыты золотой сурьмой, и весь он сам пышет свежестью молодости. — Прошу простить моё внезапное вторжение, Чимини-микото, — Феликс быстро, но почтительно кланяется. — С моей родины прибыла новая партия любимого вами чая, и я поспешил привезти его для вас, но застал такой праздник! — Добро пожаловать, принц Ли, — Чимин приветствует гостя немного сдержанно, но с добродушной улыбкой на губах. — Благодарю вас. — Это я благодарю вас за то, что позволили присутствовать на первом выезде наследного принца, — с улыбкой продолжает Феликс. — Для меня это честь. Чимин кивает вместо ответа. Пусть это выглядит немного бестактно, но у него сейчас нет сил поддерживать пустую беседу — все мысли заняты сыном, сидящем на вороном коне. Император всё ещё находится рядом с чужеземными гостями, оживлённо переговариваясь с ними при помощи переводчика. — Его величество принимает французов? — удивлённо звучит голос Феликса, так же смотрящего на необычно одетых гостей. — Фран…цузов? — едва выговаривает незнакомое слово Чимин, смотря на Феликса. — Да, французы, — кивает тот. — Так называют жителей страны под названием Франция. Я видел много французов при дворе своего дяди. А ещё англичан, голландцев, испанцев, но ещё больше — португальцев, — оживлённо продолжает Феликс. Чимин не может выговорить и половины этих мудреных слов, и вопрошающий взгляд просит пояснения. — Европейцы, — усмехается Феликс. — А знаете, как я понял, что это именно французы? — но, не дожидаясь ответа, продолжает: — По их одежде, — и с видом знающего человека молодой принц начинает своё повествование. Феликс рассказывает о шёлковых расшитых камзолах, о метрах тонких кружев жабо, о перьях на шляпах. Говорит и об одежде англичан: о том, что те больше предпочитают бархат, нежели шёлк, и что у них меленькие береты вместо шляп и высокие сапоги вместо атласных туфель. Что голландцы предпочитают чёрный цвет в одежде, а испанцы носят тоненькие усы. Чимин слушает вполуха, подмечая, что принца воодушевляет не сама тема разговора, а то, что он рассказывает всё это для него. Что ему есть чем удивить прекрасного Чимини-микото. И потому Чимин улыбается принцу доброй улыбкой, кивая и тем давая знать, что речь принца ему интересна. Меж тем, совершив полный круг по плацу, император направляет коня к шатру, под которым находится свита Чимини-микото, но чем ближе, тем темнее становится взгляд альфы. Хару приветствует папу первым громким вскриком, в то время как Чонгук молча пытливо смотрит на него. — Хару-ичи так похож на вас, — тихо звучит голос Феликса. — Только глаза — как у отца, — тёмные и проницательные, будто в самую душу глядит. Чимин оборачивается, видя, что восторженный взгляд принца устремлён на Чонгука, а тот смотрит на Феликса глазами, в которых на крохотное мгновенье загорелся интерес, будто впервые видит. От этих переглядываний Чимин вспыхивает странным волнением, тревожной нитью натянувшемся внутри. Чимин не знаком со словом «ревность», не знает его губительной силы, не испытывал никогда боли от её острых игл. Не знает. И потому не понимает странного чувства, загоревшегося внутри него огнём. — Ваше императорское величество, — кланяется Феликс, скромно опустив зелёные глаза. — Боги благословили сегодняшний день — Хару-ичи совершил свой первый выезд. Примите мои поздравления и пожелания долгих лет правления. — Благодарю, — коротко бросает Чонгук и переводит взгляд, полный любви, на Чимина, вмиг забывая о принце Ли. — Наш сын выразил желание покатать своего родителя на коне, и я не смог ему отказать. — Да, папа, пожалуйста, прошу тебя! — нетерпеливо и громко просит маленький альфа. — Хару, — смотрит на сына с напускным недовольством Чонгук. — Как я тебя учил? Маленький альфа досадливо кривит лицо, потом выпрямляется в седле, одной рукой опираясь на пояс, и обращается к папе торжественно-величественно: — Благородный Чимини-микото, окажите мне честь проехаться со мной, — и по-детски неловко кивает головой. Чимин расплывается в улыбке от слов сына, теплота разливается в сердце от трогательного момента. Он смотрит на спешивающегося Чонгука и откликается на протянутую ему руку. Другой рукой Чонгук крепко держит сына в седле, хоть пара телохранителей стоят близко к наследному принцу. — Примешь приглашение сына? — тихо и ласково звучит голос альфы. — Несомненно! Я с огромной радостью прокачусь с тобой, мой милый ловец стрекоз! Чимин хотел ступить в стремя, но его ловко подхватывают сильные руки и под собственное тихое оханье сажают в седло. Чонгук задерживает ладони на бёдрах омеги, проводит по ним волнительно и смотрит огненным взглядом. — К тебе всё время тянутся мой взгляд и мои мысли, несравненный цветок рая. Не омрачай сердце ненужными тревогами и думами. Чимин выдыхает, позволяет себе сжать рукою ладонь альфы и не может скрыть румянца счастливого смущения на скулах. Вмиг улетучивается всё волнение, вся тревога, и тугая нить страха с треском рвётся в груди, позволяя вдохнуть легко. И в этот волнительный момент ни император, ни его прекрасный возлюбленный не видят горящего завистью зеленоглазого взгляда, неотрывно наблюдающего за ними. — Держитесь крепко, — с хитрой улыбкой смотрит Чонгук на своих бесценных ездоков, а сам берёт вороного коня под уздцы и направляется к плацу. Двор снова оглашается громогласным приветствием воинов и царедворцев вперемешку со звонким детским смехом. И только один голос молчит, перехваченный чёрной рукой зависти. Только одни глаза смотрят сквозь пелену уязвлённого честолюбия и ревности.***
Феликс и сам от себя не ожидал такого. Сейчас, сидя в богатом паланкине, по дороге в старый дворец, принц трясётся не от неровной ходьбы носильщиков, а от отчаянной злобы… Прежде всего на самого себя. Он не смог сдержать себя, не смог скрыть глубоко скрываемую зависть. — Мой господин, — тихо обращается Чанбин из угла паланкина. — Мой дорогой Ликси, прошу… Умоляю, оставьте эти встречи с господином Коноэ. Не терзайте себя более! Не рвите своё прекрасное сердце каждый раз, смотря на их семью! Феликс молчит, но первые слёзы катятся из зелёных глаз. Принц со злостью утирает их. — Почему?! — с тихим отчаянием звучит голос принца. — Почему каждый раз я натыкаюсь на их равнодушие, словно я пустое место? Почему их глаза смотрят сквозь меня, а мои слова не доходят до них? Чем я заслужил такое пренебрежение?! — Потому что вы не часть их семьи, — горькие, но правдивые слова срываются с губ Чанбина. Верный слуга понимает: если он не скажет их, то не скажет никто. — И никогда таковым не будете. Феликс всхлипывает горько, но тут же стискивает зубы, сжимая кулаки. День за днём он так старательно возводит мосты, пытаясь дотянуться до их сердец, но они рушатся, так и не достигнув другого берега. Он ведь не просит многого, только одного — не оставлять его в одиночестве! — Разве это плохо? — со злой обидой звучит голос принца, смотрящего перед собой в пустоту. — Разве плохо, что я хочу так же? Хочу, как у них — любить и быть любимым? Хочу счастья! — В этом нет ничего плохого, мой дорогой господин, — тихо и печально шепчет Чанбин. — Плохо то, что вы хотите чужого счастья и чужой любви. И позвольте мне сказать всё же, — виновато смотрит на своего господина верный слуга. — Вы ведь тянетесь к Чимини-микото не просто так. Вы хотите быть… — Таким, как он, — договаривает за друга принц голосом, полным отчаянья. В зелёных глазах — поражение. Феликсу больше не нужно скрывать это ни от верного друга, ни тем более от себя. Всё это время он пытался разгадать тайну притягательности Чимина оттого, что сам хотел быть таковым. Быть яркой звездой средь тьмы посредственности, стать благоухающим цветком безликого сада — таким, как прекрасный Чимини-микото. Феликс долго наблюдал за фаворитом, подмечал детали: плавность речи, грацию походки, изящность манер, но не смог повторить и, по-видимому, никогда не сможет. — Вы не будете таким, как он, мой господин, — звучит как приговор. — Потому что вы не Чимин, вы — Феликс. Вы никогда не будете цветком, потому что вы — огонь, в котором сгорят все цветки мира! Оставьте это гиблое дело, прошу вас, мой дорогой господин. Феликс молчит, но слёзы высыхают на бледном лице, а в сердце горьким осадком оседает разочарование. Но всё же тайну омеги Коноэ он разгадал. И состояла она только в том, что Чимин абсолютно естественен — во всём: в чувствах, в мыслях и поступках, в отношениях. Он такой, какой есть, без прикрас и преувеличений. Именно эта простота делает Чимини-микото неповторимым и незабываемым среди лживых лиц и притворных чувств. Именно эта искренняя естественность дала Феликсу надежду, что и он сможет стать близким душой. Увы, Чимин не будет ему другом, но врагом может стать в одно мгновенье.***
Весеннее утро ещё таит в себе прохладу, и потому едва остывшее от пережитой страсти стройное обнажённое тело покрывается мурашками. Чимин с закрытыми глазами шарит рукой в поисках одеяла и, не найдя его, с глухим стоном переворачивается на спину в поисках другого тепла. Но Чонгука нет рядом. Прошедшая ночь сгорела в страсти меж двух влюблённых. Оба отдались ей до конца, позволив себе забыть обо всём. Неутомимость альфы подпитывалась откровенным желанием омеги, поощрялась пылким призывом и напрочь сметала всю скованность обещанием принадлежать только ему. Это была ночь истинной страсти… Но наступило утро, которое Чимин встречает один. Странная, непонятная обида накрывает омегу, перекрывая растерянность и сонливость. Чимин приподнимается на постели, потерянно оглядывается вокруг, словно впервые видит комнату. Подмечает всё те же предметы, ткани, ароматы, но они все такие… холодные. Мебель, которую Чимин подбирал с такой тщательностью, теперь чернеет строгостью линий и пропорций. Шёлковые ширмы, чьи узоры переливались на свету, словно промёрзли, замерев в каждом витке. На мгновенье здесь всё стало чужим… Чимин подбирает тонкое кимоно, кутаясь в него. Слуга за дверью, услышав, что господин проснулся, заходит, держа наготове всё необходимое для утреннего ритуала, но Чимин отсылает его молча движением руки. Ему необходимо остаться сейчас одному, в этой тишине… Прислушаться к звенящей тревоге в душе. Это не первый раз, когда Чимин просыпается один в постели. Чонгук одновременно и правитель, и главнокомандующий, и государственные дела порой не терпят отлагательств ни днём ни ночью. Но всегда, сколь рано бы Чонгук не покидал его, Чимин просыпался окутанный заботой альфы, его ароматом, чувствуя тепло поцелуя на щеке. Сегодня же Чимин почувствовал себя уязвимо обнажённым, покинутым. В углу комнаты в высоком зеркале кто-то отразился. Чимин не сразу понимает, что это он сам. Медленно, в тревоге, он подходит к своему отражению. Дрожащими пальцами проводит по растрёпанным тёмным волосам. Отворачивает в сторону лицо, вглядываясь в свои черты: тени под глазами, след от подушки на щеке, припухшие сухие губы… Медленно, с затаённым страхом, Чимин развязывает тонкий пояс кимоно, распахивая его на себе. Делает шаг ближе к зеркалу… Он видит стройное белое тело, но это тело сорокалетнего омеги, уже теряющее жизненный сок и сияние. Проводит рукой по плечу и груди, с растущим отчаянием понимая, что гладкостью кожи больше не сможет соперничать с шёлком своего одеяния. Чимин стареет. И Чонгук утром видел его таким. Со стыдливым омерзением Чимин плотнее запахивает кимоно на груди, отходит от ставшего ненавистным зеркала. Ноги сами собой подкашиваются, и Чимин оседает на пол. В груди зреет ком, который болюче поднимается к горлу, перекрывает воздух, щиплет глаза. Голова безвольно свешивается, и Чимин прячет лицо в ладонях. Как сквозь толщу воды доносится голос слуги, беспокойно просящего разрешения войти. Голосов становится несколько, тревожно гудящих, то приближающихся, то отдаляющихся. Но их перекрывает один голос. Голос, который Чимин узнал бы из тысячи! Перед императором распахивают двери. Чонгук входит широкими быстрыми шагами. От альфы веет утренней росой, красным деревом, немного дымом и… незнакомым, невероятным ароматом. — Любовь моя! Радость моя, Чимин, взгляни! Чимин вскидывает заплаканный взгляд и видит перед собой сидящего на коленях Чонгука, прижимающего к себе огромную охапку белых цветов, которые омега видит впервые в жизни. Их аромат сбивает с ног, кружит голову, но хочется вдыхать ещё и ещё. Белые лепестки словно чаша — плотно закрытые бутоны на фоне гладких тонких зелёных листьев. Омега смотрит безмолвным вопрошающим взглядом на альфу, а тот забывает обо всём, видя слёзы, сохнущие на бледных щеках. — Чимин? Нежность души моей, что с тобой? — Я… — но Чимин запинается, не зная, что сказать, как сказать такую глупость: «Мне показалось, что ты разлюбил меня». И потому он тянется к цветам: — Что это за цветы? Чонгук смотрит пытливо-тревожно, торопливая улыбка гаснет на его лице. Он забывает о цветах и о том пути, что он ради них проделал. Если эти слёзы из-за него, то он никогда себе этого не простит! — Они называются тюльпаны. И они все для тебя, мой самый дивный цветок! Чимин смотрит на цветы, и слёзы всё равно катятся из глаз. Зелёные стебли хрустят под пальцами, гладкие лепестки склоняют белые головки к его рукам, а другие руки — сильные и горячие, тянутся к его лицу. — Любимый, взгляни на меня, — мягко, нежно просит альфа, бережно приподнимая бледное лицо. — Я недостоин прощения, ибо не успел к твоему пробуждению. Но будет ли мне оправданием, что я спешил быстрее зари? Будет ли оправданием, что сердцем и мыслями я был здесь, с тобой, любовь моя? — Чонгук!.. Чимин не может сдержать слёз, падая в объятия своего альфы, обнимая в ответ столь же крепко. — Прости меня, нежность души моей! — И ты прости! — отчаянно задушено шепчет Чимин. — Прости, что поддался крошечному, ничтожному сомнению! Прости, что допустил одну только мысль!.. «Когда сердце твоё перестанет биться во мне, моё угаснет вслед за твоим». О, как давно были сказаны эти слова, тем зимним утром расставанья, когда омега провожал своего альфу в снегопад. И каждое слово пронесено через года. И каждое слово звучит прямо сейчас с тем же пылким отчаяньем! Позже Чимин узнает про дивные тюльпаны, которые ночной корабль привёз для прекрасного фаворита императора из далёкой Голландии. Узнает, что Чонгук сам перед утренней зарёй отправился за ними и на его глазах срезали хрусткие стебли едва распустившихся неведомых цветов, за которые император заплатил целое состояние. Но то позже. Сейчас же белые чаши бутонов рассыпаны вокруг ароматным ложем, на котором двое дарят друг другу сладкие поцелуи.***
Приезд Тэхёна словно глоток воздуха для Чимина, так он соскучился по давнему другу. Прошедшей зимой Тэхён отпраздновал свой двадцать восьмой год рождения, и каждый из них лишь прибавляет прелести и утончённости омеге. А после рождения сына-омеги Тэхён расцвёл необычайной красотой, той, которая присуща омегам в расцвете своих жизненных сил. Тэхён в том самом благословенном возрасте, когда телесная красота находится в гармонии с красотой душевной. Тэхён приехал не один, а в сопровождении мужа. Но и Юнги приехал скорее не как друг, а больше как чиновник. Являясь наместником в провинции Исэ, Мин Юнги обязан прибыть в столицу на государственные советы или на важные мероприятия, на одно из которых он и получил приглашение. Во все округа империи и на острова разосланы гонцы с приглашениями для глав родов и наместников на турнир, название которого еле выговаривали сами посланники. «Рыцарский» турнир — так гласило золотое тиснение на пергаментном свитке. Во внутреннем дворе императорского дворца возводят сооружение, напоминающее длинную высокую коновязь. Главный распорядитель турнира лично отсчитывает шаги, устанавливая длину, как позднее узнал Чимин, ристалища — места, в котором те самые французы должны провести показательные сражения верхом на коне. Строительство ристалища занимает несколько долгих дней, и потому во внутреннем дворе не умолкают шум, голоса, удары топорами о дерево. — Когда прекратится всё это? — недовольно морщит лицо Тэхён, глядя вниз с высоты террасы. — Не понимаю азарта альф, тем более в этом… чужеземном представлении. — Чонгук так загорелся этим турниром, — с печальной улыбкой так же смотрит Чимин на неутихающую подготовку. — Давно его таким увлечённым не видел. Он много общается с французами и, видимо, это, — указывает легким жестом на ристалище, — один из обычаев их родины. Оба омеги, словно два дивных цветка, приковывают восхищённые взгляды. Одеяние под стать их положению — простое в крое и невероятно дорогое по ткани и вышивке. Распущенные длинные волосы гладкой волной струятся по плечам и спинам. Тёмные глаза с длинными густыми ресницами с беспокойным интересом глядят за разворачивающимся внизу действом. Вокруг высокой коновязи рассыпают песок и солому, проходя по ней тяжёлым деревянным катком, а вокруг, по всему периметру, возводят ограждение. — Время от времени альфам необходимо махать мечом, — усмехается Тэхён, вспоминая собственного мужа за тренировками. — Они как дети — им тоже нужны игрушки. Чимин легко смеётся со слов друга, соглашаясь, что так и есть. И, видимо, этот рыцарский турнир — забава для Чонгука, в которую он хочет поиграть. Что ж, пусть так и будет. Слуга появляется тихо и почти незаметно, глубоким поклоном привлекая внимание господина. Чимин смотрит вопрошающим взглядом, на что слуга, не поднимая глаз, пряча своё недовольство, сообщает: — Прибыл принц Ли… снова, — всё же едва заметно кривит лицо. Даже слуги в новом дворце недоумевают о цели визитов супруга императора. — Прикажете проводит? За спиной слышится возмущённый возглас Тэхёна, но Чимин, с тихим вздохом, велит пригласить Феликса на террасу. — Ты всё ещё принимаешь этого… принца?! — раздражённо шипит Тэхён. — Видимо, ты не осознаёшь всей опасности, приглашая раз за разом этого… омегу в свой дом! — Мне стоило закрыть перед ним дверь? — непонимающе смотрит на друга Чимин. — Прогнать с порога человека, который сам пришёл с добром? Как я буду выглядеть в его глазах, Тэхён? — С добром ли? — с подозрением смотрит Тэхён в сторону приближающегося к ним Феликса. — И не обольщайся, в его глазах ты омега, укравший у него законного мужа! Может, ты и не воспринимаешь принца как соперника, но он тебя — более чем! — Поверь, ты глубоко ошибаешься, — смягчает улыбкой голос Чимин, успокаивающе сжимая руку друга. — Все эти годы принц Ли ни разу не проявил неуважения. Он очень добр. — Хищник способен поджидать свою добычу несколько дней, прежде чем атаковать. Так и эта змея затаилась перед ударом! Чимин, не позволяй ему перешагивать порог своего дома, я чувствую в нём затаённую месть! — Месть? За что? — искренне недоумевает Чимин. — За то, что у наложника императора есть всё, что должно было принадлежать законному супругу! Чимин! — Тэхён сильнее сжимает в ответ руку. — Обещай мне, что более никогда не впустишь принца Ли в свой дом! Но Чимин не успевает ни согласиться, ни отказать, ибо Феликс уже оказывается на террасе. Принц выглядит бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, словно не спал долгие ночи. Пухлые губы чуть подрагивают, как и ресницы, прячущие отрешённый печальный взгляд зелёных глаз. За принцем следует его верный слуга Чанбин, неся в руках большой свёрток. Чимин наблюдает за каждым приближающимся шагом принца. Слова друга всё ещё звучат в ушах, но, видя хрупкую фигуру и печальные глаза молодого омеги, трудно представить, что тот способен на худое. — Добро пожаловать, принц Ли, — Чимин приветствует принца сдержанной улыбкой и кивком головы. — Моё почтение, Чимини-микото, — учтиво склоняет голову Феликс. — И вам, Тэхён-сама. Сам же Тэхён едва кивает в ответ на приветствие, смотря настороженно и немного высокомерно. — Прошу простить мой очередное вторжение, — печальная улыбка принца больше похожа на ухмылку. — Но я не задержусь надолго. Я не смог оставить без внимания наследного принца и сожалел о том, что явился на праздник его первого выезда без подарка. — Ох, что вы, — пытается отмахнуться Чимин, тихо усмехаясь. — Всё же прошу принять подарок от меня, — Феликс настаивает, упрямо склоняя голову. — Тогда подарите его лично, — так же склоняет голову Чимин, но с доброй, ласковой улыбкой. Рядом слышится странное шипение Тэхёна. — Хару очень обрадуется. Приведите принца к нам, — обращается Чимин к прислужнику. — Принц Хару-ичи находится во дворе вместе с Его императорским величеством, — почтительно склоняется прислужник. Чимин кидает встревоженный взгляд на ристалище, действительно видя Чонгука с сыном в окружении телохранителей и всё тех же пресловутых французов. Они оживлённо о чём-то беседуют, да так, что переводчик едва успевает переводить. Сердце омеги тревожно бьётся в груди, и голова кружится от волнения при виде гнедого жеребца, которого подводят к императору. Чонгук подбрасывает сына в воздух, ловит и усаживает в седло под звонкий счастливый смех ребёнка. — Что ж, — тихий голос Феликса отвлекает Чимина на мгновенье. — Теперь я уверен, что мой подарок придётся по душе наследному принцу. Чанбин делает шаг ближе и разворачивает широкий свёрток из дорогого шёлка. Под ним игрушка — деревянная палка с головой коня. Палка гладко обстругана и покрыта лаком, а к концу приделано маленькое колёсико. Голова лошадки обтянута белым шёлком, грива сделана из настоящего конского волоса, вместо глаз две чёрные жемчужинки. Такая деревянная игрушка есть, наверное, у каждого мальчишки-альфы, но не у наследного принца — резвиться и носиться по полю прерогатива простолюдинов. — Это… очень необычно, — выдыхает Чимин, кончиками пальцев касаясь шелковистой гривы игрушечной лошадки. — Благодарю. — К сожалению, я более не смогу посещать вас, Чимини-микото. Это наша последняя встреча. — Вот так? — изумлённо смотрит Чимин в непонимании. — Неужели мы больше не сможем увидеть вас, принц Ли? — Отныне наша встреча может состояться, только если вы сами приедете в старый дворец. — То есть никогда, — неожиданно раздаётся голос Тэхёна, заставляя вздрогнуть обоих. — Не смеем больше вас задерживать, принц Ли. — И я не смею больше злоупотреблять вашим вниманием, — коротко и поспешно кланяется Феликс и уходит, кинув последний печальный взгляд на Чимина. Тэхён ощутимо слышно выдыхает, едва затихают шаги принца на террасе. — Слава богам, всё разрешилось как нельзя хорошо. И что это за подарок? — пренебрежительно смотрит на лошадку в руках слуги Тэхён. — Уберите его куда подальше. Чимин, не позволяй своему сыну прикасаться к этой странной игрушке. — Отнесите подарок принца Ли в комнату Хару и положите на видном месте, — обращается Чимин к слуге, не слушая слова друга. — Тэхён, не будь столь жесток к несчастному принцу. Кажется, он не просто так решил оборвать общение со мной, я чувствую — такое решение далось ему нелегко. — Не смей жалеть его, Чимин, — строго звучит голос Тэхёна. — Не приведи небеса, но если бы ты был на его месте, принц Ли не пожалел бы тебя никогда. Запомни это! Чимин молчит, поражённый словами друга, но тут же вспоминает и тот взгляд, каким Феликс смотрел на Чонгука. В словах друга есть доля правды. И он их запомнил.***
День турнира проходит не под всеобщее ликование подданных, а под изумлённое оханье и тревожные возгласы присутствующих. Чего не скажешь о самом императоре — Чонгук в восторге. Французы, облачённые в стальные доспехи, верхом на таких же покрытых стальной бронёй лошадях, выезжают на ристалище под звуки серебряных труб и шелест родовых знамён. Глашатай повторяет вслед за переводчиком, рассказывающим о традиции рыцарских турниров и о правилах поединка. Сами рыцари замерли в ожидании, сияя полированными доспехами под весенним солнцем. Восторгу Чонгука вторит и его сын. Мальчишка следует за каждым возгласом отца, столь же бурно приветствуя рыцарей. Чимин не разделяет радости двух своих бесконечно дорогих альф. Сидя рядом с любимым на императорском троне, омега сдержанно хлопает в ладони и тревожно смотрит на опасных животных, покрытых доспехами. Но когда начинается турнир, Чимин не может скрыть откровенный страх в глазах — действо пугает его. Два всадника, держа наперевес огромные длинные копья, со всей скоростью мчатся друг к другу и по мере приближения опускают копья, целясь в грудь «противнику». Звук крошащегося в щепки копья и прогнувшегося металла режет уши. Лошади с громким ржанием встают на дыбы. Повсюду изумлённые крики, присутствующие на турнире приглашённые вскакивают с мест, не в силах усидеть от волнения. Нет, этот варварский способ состязания силы чужд им! В крови каждого жителя Нихона тихий шелест катаны под крадущиеся шаги самураев, а не этот грохот и скрежет. И потому Чимин не может понять восторга и азарта Чонгука, но всё же спокойно принимает… до момента, пока сам Чонгук не изъявляет желание принять участие. — Мой господин!.. Чонгук!.. — с нескрываемой тревогой, дрожащим голосом обращается к любимому Чимин. Но альфа непреклонен. Под изумлённые возгласы император выходит на ристалище, а вслед за ним выбегает и маленький Хару, да так быстро, что Чимин не успевает его поймать. Чимин чуть в обморок не падает, но держится за руку Тэхёна, смотря взволнованно на то, как скачет восторженно вокруг отца сын, пока тому надевают стальные доспехи. К коню приставляют небольшую лесенку, по которой Чонгук поднимается и садится в седло, по-другому в этих доспехах, сковывающих движения, усесться в седло невозможно. Но Чонгук сидит в седле и крепко держит огромное копьё так, будто всю жизнь это делал. — Смотри, мой маленький ловец стрекоз! Смотри, как твой отец поразит копьём своего противника! Следующим рыцарем будешь ты! — Да, отец! — вскидывает руки маленький альфа. — Я тоже!.. Тоже стану рыцарем!.. Чонгук пришпоривает коня так, что песок столбом встаёт из-под копыт, и тот несёт его со всех опор. На том конце ристалища происходит заминка, условный противник замирает на мгновения и с задержкой несётся навстречу. Чимин земли под собой не чувствует, видя, как в каком-то страшном сне, столкновение копий, разлетевшихся в щепки, так и не достигнув туловища противника. Его громкий вскрик слышат все: — Чонгук!.. А тот поднимает забрало шлема, являя широкую довольную улыбку. Чимин не слышит биения собственного сердца. Кажется, оно замерло. И грудь не может вобрать воздуха. В глазах темнеет, когда император направляет коня к тронному возвышению, к своему прекрасному омеге. Сняв шлем, Чонгук склоняет голову перед бледным, не дышащим Чимином. — Мне рассказали, что в далёкой стране Франции рыцарь, победивший в турнире, выбирает омегу своего сердца, того, перед чьей красотой он преклоняется. Я хоть и не победил, но никто не запретит мне выбрать тебя, мой несравненный цветок! И пусть запомнят все — Чимини-микото — прекраснейший среди смертных! Омега, перед чьей безусловной красотой и грацией я преклоняю голову! Но последние слова альфы доносятся, как сквозь толщу воды, мир тонет в чёрном тумане, и Чимин падает без сознания к подножию трона.***
Ему снится сон. Хару скачет на белом коне по лугу, полному тех неведомых белых цветов — тюльпанов. Он зовёт его, кричит звонко и радостно, счастливый в своём беге. Но внезапно устаёт, сникает весь и ложится прямо на землю. И пропадает. Ничего не остаётся от мальчика. Ни следа, ни имени. Внезапно луг сменяется ристалищем, и появляется Чонгук верхом на коне. В руках у него щепка от копья, которую он протягивает ему. «Храни как вечную память обо мне». Чимин просыпается с тихим криком, похожим на громкий выдох. — Чимин! — Чонгук обхватывает его, тут же прижимая к себе. — Хвала небесам, ты снова со мной, любовь моя! Мгновениями позже Чимин осознаёт мир вокруг себя: видит лекарей, взволнованных слуг и притихшего сына на руках у бледного Тэхёна. Он тут же протягивает руку к нему. — Хару, свет моей жизни!.. — Папа!.. Маленький альфа бежит к нему, кидается в объятия и крепко-крепко прижимается. Чимин чувствует биение сердца сына, чувствует дрожащее дыхание любимого в изгибе шеи, и слёзы облегчения срываются с глаз. — Не покидайте меня, мои родные! Не покидайте! — в отчаянии шепчет Чимин. — Чонгук, заклинаю тебя, не подходи к этому ристалищу больше! — Тебя так напугало это безвинное состязание? — сквозь тревогу в глазах усмехается Чонгук. — Поверь, оно не опасно для меня. Но ради твоего спокойствия — обещаю, больше я не буду участвовать в турнире. — Поклянись, что не допустишь Хару к лошади! Обещай, что он больше не сядет в седло! Умоляю, Чонгук!.. — Да! Да!.. — не раздумывая, обещает Чонгук. Ему сейчас неважна нелепость этой просьбы, он выполнит всё и дальше больше. — Прости, что так напугал тебя, мой дивный. Прости, что растревожил твоё сердце. Непонятная тревога хуже ранения клинком — медленно и верно стирает границы яви и воображения. И потому призрачный страх Чимина потерять своих любимых острее любой трагедии. Но стоит только услышать обещание беречь себя, как разум отпускает стянутое в тиски сердце, позволяя вздохнуть глубоко. Один за другим все покидают комнату, оставляя троих бесконечно дорогих друг другу людей наедине. Последним уходит Тэхён, взглянув на друга взглядом, полным тепла и понимания, и тихо обещает, что всё будет хорошо. Новый день протягивает солнечные лучи по земле, добираясь и до сумрачной комнаты, где оба родителя лежат в обнимку со своим единственным, безгранично любимым ребёнком. Страхи отступили, дурной сон подзабылся к утру. И луч замирает на светлых лицах, словно пытается запечатлеть картину, которая никогда больше не повторится.***
Первые дни лета выдаются на удивление жаркими, что несвойственно этому времени. Но ночами весенняя прохлада не отпускает, заставляя ёжиться от холода. И такой контраст выматывает обитателей дворца: днём прятаться в тени, ночью — под тёплыми одеялами. Разъехались гости турнира. Отплыли и сами французы, унося с собой договоры, сулящие выгоды обеим сторонам. Принц Ли не появляется в Киото, как и заявлял сам. Улеглась тревога, и сознание незаметно отпускает всё, что приносило волнение — мысли, действия, людей. Остался только Тэхён — бесценный друг и опора, в желании быть рядом как можно дольше. В предсумеречный час в один из дней Чимин велит накрыть для них в саду чайный столик, и оба омеги с детьми удобно располагаются в беседке. Наступающий вечер уже окутывает прохладой, прогоняя зной дня. Мия — маленький омега — словно крошечное воплощение облика Мин Юнги, так он похож на отца. Мия уступает Хару в силе и ловкости, но требует к себе внимания не меньше, чем к наследному принцу. — Отец избаловал его, — сетует Тэхён, глядя на играющих детей. — Юнги сожалеет о том, что в молодости не уделял своим старшим сыновьям отцовской любви и внимания, потому как сам вырос в строгости и дисциплине. Теперь вымещает всю нерастраченную любовь на Мия, и я не могу противостоять этому. — Я могу понять его, — виновато улыбается Чимин. — Ведь мы с Юнги почти одного возраста. И во мне то же желание, та же нежность к Хару. И это я его совсем избаловал, а Чонгук — ещё больше, — тихо смеётся Чимин. — Папа! Папа, смотри, какая у меня лошадка! Можно я на ней покатаюсь? Чимин видит в руках сына деревянную лошадку с жемчужными глазками — подарок принца Ли. Верно, кто-то из слуг вынес его вместе с другими игрушками. Но у Чимина эта игрушка не вызывает волнения. Чонгук, как и обещал, ни разу не подпустил Хару к лошади, и сердце омеги успокоилось. Что ж, пускай покатается на деревянной. — Конечно, Хару, покатайся. — Да! Я буду рыцарем, как отец! Скачи, мой бравый конь, никому не устоять против нас! И маленький альфа несётся в глубину сада, сминая траву, выставив вперёд палку, как копьё. — Ты точно его избалуешь, — усмехается Тэхён, глядя на недовольно топающего к нему сына. — Мия недоволен, что игры с ним предпочли какой-то нелепой игрушке. Чимин тоже смотрит на бегающего сына, любуясь его резвости и веселью. — Я хотел спросить, Тэхён, — несмело начинает Чимин, опуская взгляд на свои руки. — Мы с Юнги почти одного возраста, — снова повторяет он. — И я… Как я выгляжу, Тэхён? Тот смотрит непонимающе, но пристально. — Ты хочешь узнать, не постарел ли ты? — Да, — печально усмехается Чимин, всё так же не поднимая взгляд. — У тебя есть зеркало? Ты смотришься в него? — словно ребёнку поясняет Тэхён, забирая сына к себе на колени. — Да, по несколько раз в день, — всё так же невесело улыбается Чимин. — Ты видел у себя хоть одну морщинку? Хоть один седой волос? Чимин, ты всё так же прекрасен, каким и был! Ты всё такой же, — пылко уверяет Тэхён. Чимин молчит, но в его молчании нет согласия. — Разве увядание приходит только лишь с морщинами и сединой? — печальным взглядом смотрит на играющего сына Чимин. — Я чувствую себя старше Чонгука на сто лет. И чем дальше, тем острее я чувствую разницу лет между нами. И я боюсь… Боюсь, что и Чонгук чувствует то же. — Вздор! — негодует Тэхён в своём характере. — Император обожает тебя! Превозносит над всеми так, что больше некуда. Он любит тебя всю свою жизнь, Чимин! Чимин снова молчит, но на этот раз согласный с каждым словом друга. — И я его люблю, пусть не всю жизнь, но той частью, которую назову самой счастливой. И всё же, есть ещё кое-что… Я больше не смогу иметь детей, — с горечью признаётся Чимин. — После чуда рождения Хару я пытался ещё… Показывался лекарям, и если ранее они говорили о том, что я здоров для деторождения, то сейчас как приговор — я более не способен зачать. И это одно из многих, из-за чего я почувствовал себя угасшим, как омега. — О, Чимин!.. — сочувствующе смотрит Тэхён, но тут же сменяет жалость на уверенность: — Это не меняет ничего между вами. Я знаю, я чувствую — император никогда не сможет оставить тебя, так сильно он любит! — И я знаю, — без радости в голосе шепчет тихо Чимин. Да, Чимин раскрыл душу перед своим драгоценным другом, поделился своими сомнениями и переживаниями, но озвучить самое страшное не может — то, чего страшится более всего. Из века в век опора императорской власти — его дети, его наследники. И потому единственный сын — это угроза подрыва власти и вечный страх за жизнь наследника. У Чонгука нет других наложников, но есть законный супруг — молодой и благородных кровей, который смог бы родить императору здоровых детей. И одна-единственная мысль, раз проскользнувшая в мыслях Чимина, до сих пор не даёт ему покоя — Чонгук может иметь ещё сыновей, и лучшей кандидатуры, чем Феликс, не найти. Да, Чимин помнит взгляд, каким принц Ли смотрел на Чонгука, но так же помнит и ответный взгляд альфы, загоревшийся пусть на крошечный миг, но интересом. — Папа! — звонкий голос сына выводит из раздумий. Хару подбегает к Чимину верхом на деревянной лошадке, запыхавшийся, с мокрыми прядками волос, прилипшими ко лбу и вискам. — Теперь это моя любимая игрушка! Я буду кататься на лошадке каждый день! — и убегает снова в радостном возбуждении. — Отнесите Мия в мои покои, — Тэхён передаёт сына няньке. — Стало немного прохладно в саду. Чимин, тебе не кажется, что и Хару пора заканчивать с играми? — Пусть ещё немного побегает, — с улыбкой смотрит на сына Чимин, не в силах прервать его детское веселье, представляя, как потом Хару будет ему рассказывать о своих впечатлениях. Вечер плавно опускается на дворцовый сад. Постепенно зажигают фонари, а Хару на руках у папы — красный, потный, но довольный до невозможного — рассказывает взахлёб, как поразил своих противников, как обскакал всех на турнире и что завтра он снова будет рыцарем на коне.***
Ночь выдалась безлунной и холодной. Утренняя роса осела тонким инеем на молодой листве. Но взошедшее солнце быстро растопило холод и мглу, всем своим ярким и полным светом говоря, что и сегодня быть зною. Чимина будит что-то неосязаемое, непонятное, но чётко и громко зовущее его. Этот голос внутри… Он кричит от эфемерного страха. Чимин непонимающе оглядывается — всё хорошо, как было и вчера, как будет и завтра. Чонгук спит рядом расслабленным спокойным сном. Чимин выдыхает, мягко и ласково проводя по щеке любимого, но голос внутри, где-то глубоко, как под толщей вод моря, всё ещё кричит. Он тихо выходит из покоев, кивком головы давая понять встрепенувшемуся слуге за дверью, что его услуги сейчас не нужны. В час Тигра дворец только просыпается, и заспанные слуги, кутаясь в тёплые шали, бесшумно ходят по галереям, готовясь к новому дню. Двери в покои юного принца распахиваются, едва Чимин оказывается перед ними. Ведомый всё той же безмолвной непонятной тревогой омеге захотелось проведать сына, и едва он видит на постели маленького альфу, улыбка расплывается на лице и сердце бьётся счастливо — Хару спит безмятежно. Чимин бесшумно подходит ближе, любуется своим сыном — во сне Хару ещё больше похож на ангела — и не может противостоять слабости лечь рядом, дождаться его пробуждения и прижать к себе крепко. Постель едва ощутимо прогибается. Хару не шелохнётся, дышит едва заметно, раскинув руки. Чимин совсем легко прижимается через одеяло и припадает легким поцелуем к чистому лбу. Губы обжигает огнём. Чимин непонимающе приподнимается. Смотрит в бледное лицо, покрытое лёгкой испариной на висках. Прижимает ладонь ко лбу, к щекам, к шее — Хару пылает жаром! — Хару! — Чимин легко тормошит сына. — Проснись, мой ловец стрекоз! — сильнее трясёт за грудь мальчика и уже в подступающей тревоге зовёт громче: — Хару!!! А дальше будто сон. Страшный жестокий сон, в котором вокруг него тревожным ульём суетятся люди, лица которых размыты. Но Чимин никого и ничего не видит, кроме горящего в жаре лихорадки сына. Он зовёт его — то тихо, то громко, пытаясь не сойти с ума от страха. Кто-то отнимает у него Хару. Кто-то сильный и решительный, не слушая криков и плача омеги, и Чимин не сразу понимает, что это Чонгук. — Лекари должны его осмотреть! Чимин, отдай им Хару! Чимин отказывается, цепляется за сына, пока Чонгук не сгребает его в крепкие объятия-тиски, но и сам альфа еле держится, когда видит маленькое обнажённое тело с безвольно повисшими руками и темноволосой головой. — Принц Хару должен вспотеть. Жар должен выйти через пот, — в тревожной тишине глухо звучат голоса лекарей. — Руки и ноги принца ледяные. Их нужно растереть, — вторят другие голоса. И тут же сразу несколько слуг устремляются выполнить наказ лекаря. Но их расталкивают — Чонгук сам падает в ноги к сыну, обхватывая белые холодные ножки, трёт их дрожащими широкими ладонями. Целует. Обжигает судорожным от подступающего рыдания дыханием. И плачет. Слёзы — они горячие, они согреют. Слёзы отца вымолят жизнь сына у смерти. — О мой ловец стрекоз, не упорхай от меня! Крик отчаяния, сорвавшийся с губ Чонгука, выводит Чимина из оцепенения. Он кидается к Хару, держит его темноволосую головку, пока лекарь закапывает в приоткрытые обескровленные губы горькую настойку. Целует в пылающие жаром щёки, утирая собственные слёзы с них. Комната наполняется терпким ароматом пара от зелья — сейчас оно второе дыхание для маленького принца и надежда для двух снедаемых тревогой родителей. День проносится калейдоскопом из горьких слёз, отчаянного шёпота и полных надежды глаз. Но и она испаряется вместе с горьким дымом отвара, когда слова лекаря отдают бессильным отчаянием. — Остаётся только молиться… И Чимин молится, горячо возносит молитву Небу и всем Богам. Он снова ложится рядом с сыном — на этот раз его никто у него не отнимет! В отчаянии Чонгук устремляется в храм, собственноручно принося жертвы на алтарь Аматэрасу, и по всей столице разносится гул колоколов, взывающих о милости великой богини. Чимин молит в голос, прижимая к себе Хару, обёрнутого, словно в саван, в белые ткани, пропитанные целительным отваром. Молится с отчаянием, на которое способен только родитель в страхе за жизнь своего ребёнка. Когда, в какой момент сознание покидает его, Чимин не узнает, ибо темнота накрывает его стремительно и неотвратимо. Это не сон. Это маленькая смерть, предложенная богу Шинигами взамен на жизнь сына, но жнецу обмен не нужен — на чёрном листе книги смерти уже начертано имя…***
Чимин приходит в себя в абсолютной тишине. Не слышно даже дыхания, хоть комната полна людей. Распластанные на полу слуги, лекари, стражники до крови упираются лбом в пол. Во всём дворце, во всей столице — пронзительная тишина. Чимин встрепенулся. Дрожащими руками блуждает по лицу сына. Жара нет. Но нет и жизни. — Хару! — так щемяще тоскливо звучит голос, что один из прислужников не выдерживает — всхлипывает горько, затыкая рот ладонью. От страха сердце начинает биться с силой, прямо в горле. И голос срывается на крик: — Хару!!! Не-ет!!! И вдруг замирает. Замолкает на вздохе, ровно с ударом сердца, которое в следующий миг перестаёт биться. Из темноты угла прямо на него, сверкая жемчужными глазами, смотрит деревянная лошадка, покосившись на бок, свесив страшно гриву, белея шёлковой мордой. Проклятый подарок принца Ли. Подарок, из-за которого жизнь его сына оборвалась.
