Любовь моя, печаль моя

      Как призрачна она, Бабочка на моей руке, Словно чья-то душа!

      Пробуждение весны как пробуждение новой жизни. И так символично, что рождение нового человека совпало с рождением самой природы. Едва тонкие ветки покрылись нежными листьями, а чёрная земля вытолкнула покров ароматной травы, под пение первых перелётных птиц на свет появился мальчик. Даже время подгадало его рождение, приветствуя первыми лучами солнца. И имя его — Хару — «человек весны и пробуждения».       Есть ли в мире то, что невозможно описать словами? Есть ли в жизни миг, неподвластный ни разуму, ни сердцу? Да! Момент, когда Чонгук взял на руки своего сына! Миг, когда он прижал его к себе! — Хару, свет моей жизни, приветствую тебя!       А крошечный человек громким плачем приветствует весь белый свет, тонкими, почти прозрачными пальчиками цепляясь за солнечные лучи. Чонгук всё не отдаёт своего сына, прижимает к себе, когда широкими шагами пересекает комнату, направляясь к ложе, где лежит утомлённый родами его прекрасный омега. Перед императором приоткрывают штору, и его влажному от подступивших слёз взору предстаёт бледный, измождённый Чимин. Полуобнажённое тело покрыто испариной, чёрные длинные волосы заботливо уложены слугой на подушке, пока другой мягко вытирает испарину полотенцем.       Все склоняются перед императором, наперебой поздравляя его с рождением сына. Чонгук не замечает и не слышит никого, опускается на колени перед возлюбленным, обхватывая его напряжённую руку. — Чимин!.. Любовь моя, благодарю тебя за счастье, что ты мне подарил! — Это счастье стало возможным благодаря тебе, мой повелитель. И я благодарен тебе безмерно, — тихо выдыхает Чимин, сжимая руку в ответ. — Никаких даров не пожалею! Всё богатство мира к твоим ногам положу!       Чимин лишь слабо улыбается, сияющими от счастья глазами смотря на любимого и их сына. Глаза слипаются от усталости, и забвение хочет забрать омегу в свои исцеляющие объятия, но Чимин не в силах отвести взгляда от новоиспечённого отца, тихо говорящего с сыном. Лишь после настоятельных уговоров повитухи о том, что новорожденному нужен осмотр, а роженику покой, Чонгук отдаёт сына в руки лекарей. Он нежно целует в бледный лоб любимого и наказывает отдыхать, в сотый раз благодаря за невероятное счастье.

***

      По всему дворцу звучат слова радости, в храмах возносятся молитвы в честь новорождённого наследника. Император сам возлагает жертвенные дары на алтарь и раздаёт подарки своим поданным, объявляя трёхдневный праздник по всей империи.       В день, когда в новом дворце проходит шумный и яркий праздник в честь дня рождения наследника, Хару получает свой первый титул «-ичи» — титул наследного принца. Лица всех присутствующих искрятся радостью, восторженная речь не умолкает, и только в глубине дворца, в самых потаённых уголках шепчутся о том, что наследный принц незаконно рождён. Шепчут тихо, спрятавшись, чтобы, не дай небеса, об этом прознал император, тогда головы не сносить никому.       Но император на этом не останавливается и, поражая всех подданных, присваивает Чимину титул «микото» — хозяина и божества, ставя по рангу выше всех в иерархии, выше даже вдовствующего императора. Чимин отныне второе лицо в империи. А подарок, преподнесённый за рождение наследного принца, ошеломляет всех и каждого — прекраснейший замок Хиросаки — жемчужина префектуры Аомори. И отныне этот великолепный замок принадлежит Чимини-микото, как и все окрестные к замку земли, леса и реки. Но каким бы высоким ни было положение и богатыми ни были подарки, слово «наложник» с презрением шепчут всё те же завистливые царедворцы. Для них Чимин — фаворит без рода и племени.       Вопреки всем традициям и законам для омеги Коноэ ставят трон рядом с императорским. С этого дня Чимини-микото восседает на троне возле императора Чона, а рядом, на низком троне, стоит колыбель с мирно спящим крохотным принцем. И никто из царедворцев и дворян не смеет выразить хоть какое-то недовольство.       В разгар праздника, стоя рядом с любимым, держа на руках сына, Чимина вспоминает о принце Феликсе, и ему снова становится невероятно жаль этого юношу. Глядя на взрывающиеся в ночном небе фейерверки, он думает о том, как, наверное, сейчас одиноко принцу Ли в покинутом всеми царедворцами старом дворце. Его доброе сердце сжимается от сострадания к юноше, чья вина состоит только в том, что его не любят. — Любовь моя, — голос Чонгука выводит из раздумий. Он забирает спящего сына из его рук, мягко притягивая омегу к себе. — Не омрачай этот день мыслями о плохом. Никто и никогда не посмеет посягнуть на наше счастье. — Верю, мой господин. Я спокоен за наше будущее и будущее нашего сына.       Чонгук прав — его империя в самом расцвете: казна полна, войско многочисленно, и в каждой из провинций порядок и мир. А новые союзники в лице правителей Маньчжурии и Китая делают его империю непобедимой. Никто из смертных не сможет разрушить его счастье.       Никто из смертных…       Уж сколько времён кануло, сколько судеб и жизней промелькнуло в калейдоскопе мироздания, а люди всё ждут беды от таких же людей, порой забывая, что небеса способны на большую жестокость, чем самый изощрённый убийца.

***

И в одиночестве

Дерево вишни

Радует цветами.

      Красота, неописуемая никакими словами — так выразился бы юный принц, смотря на весенний рукотворный сад вокруг дворца. Феликс знает красоту широкой степи по весне, когда на лугах цветут красные дикие тюльпаны и миндаль распускает розовые цветки. Но эта созданная искусными садоводами красота, от которой захватывает дух, ему неизвестна.       Весна расплескалась яркими цветами и сладкими ароматами, окрашивая небо в лазурь, а землю изумрудом. А меж них буйство алых, белых, розовых цветов. В прудах плавают уточки меж прорастающих колышек лотосов. Днём в садах заливаются соловьи, а по ночам зелёные лягушки и тонконогие цикады начинают свою мелодию.       Феликс полюбил прогулки по дивным внутренним садам дворца, проводя здесь большую часть дня. Возможно, прибудь он во дворец весною, а не в промозглую и дождливую осень, дни пребывания здесь не были бы столь тягостными. Возможно, он смог бы полюбить это место, смог бы принять нравы людей, обитавших здесь, и сам бы раскрылся для них совсем другим. Но всё сложилось так, как и случилось. И горечь от безрадостных первых дней пребывания осадком лежит на душе юного принца.       У Феликса есть всё, что он пожелает. Такой роскоши он не видел даже при дворе дяди. Такого изыска в нарядах, строгости в церемониях и дворцовых ритуалах, тонкости столового этикета нет нигде. Любое его пожелание незамедлительно исполняется. Он осыпан подарками от царедворцев и своего свёкра. Вот только внимания от императора Чона омега так и не дождётся. Чонгук не появился в старом дворце ни разу со дня их свадьбы. — Мой господин?       Чанбин стоит в нерешительности возле розового куста, чуть сжимая кулаки от досады — ему так не хочется расстраивать своего дорогого принца, теперь уже законного супруга императора. Но его обязанность — осведомлять о всех новостях, дошедших до них. — Прислали вести из Киото… Омега Коноэ благополучно разрешился от бремени. Родился мальчик-альфа…       Феликс смотрит непонимающе несколько мгновений, всё ещё в плену восторга от красоты весеннего сада, но осознанность появляется в зелёных глазах, сменяясь глубокой печалью и едва уловимой досадой. — Вот как? Мальчик… Наследник, — задумчиво и тихо шепчет Феликс. — Что ещё известно? Здоровы ли родитель и дитя? — Да, господин, хвала богам, здоровы. Мальчика назвали Хару, — с жалостью смотрит на поникшего принца Чанбин. — О, какое красивое имя! — восторженно улыбается Феликс, но потом снова печально опускает руки. — Что ж, если ребёнок столь же красив, как и его родитель, лучшего имени невозможно подобрать. Нам следует отправить подарки омеге Коноэ? Не можем же мы оставить их без поздравлений?       Последние слова господина приводят в замешательство верного слугу. — Поздравить?.. — Конечно! Я бы хотел выразить пусть не радость, но почтение сыну императора — будущему наследнику. — Не смею возразить вам, мой принц.       Что движет юным принцем, он и сам себе объяснить не может, но Феликсу так захотелось стать хоть как-то сопричастным тому большому празднику в новом дворце, не остаться безликим чужаком, проявить уважение, а значит, проявить мудрость. И потому подарки под стать супруга императора отправляются в новый дворец — к счастливому сопернику.

***

      Среди огромного количества подарков, которыми Чонгук осыпал своего возлюбленного, есть ещё один — приезд Тэхёна. Император лично пригласил наместника Мин Юнги в новую столицу. И потому, видя горячо обнимающихся Чимина и Тэхёна, Чонгук понимает, что угадал с желанием своего прекрасного возлюбленного.       Счастью нет предела, когда Тэхён сообщает радостную новость — у них с Юнги скоро тоже будет пополнение. И сразу становится понятным, отчего строгий и суровый Мин Юнги стал похож на довольного и ласкового кота. — Возможно ли, что счастье не имеет края? — взволнованный долгожданной встречей шепчет Тэхён, сидя рядом с другом. — Порой мне не верится, что всё это наяву. Но мой драгоценный супруг каждый раз доказывает, что это явь. Что я любим и желанен. Мне невероятно повезло. — Скорее это награда, мой дорогой друг, — радостно улыбается Чимин, хоть и болезненно бледен лицом. — Ты заслуживаешь семейного счастья как никто другой. Оно выстрадано тобой. Хоть и мне пришлось пройти сквозь тернии невзгод, мои потери не сравнятся с твоими. И потому я счастлив за тебя даже более, чем за себя. — Не будем о печальном, Чимин. Всё позади, — печальная улыбка Тэхёна говорит о боли, которую ему никогда не забыть. — И как же я рад, что отныне мы в новом дворце, в новой столице. Признаюсь, в старом дворце мне было бы неуютно — в тех стенах пережито многое. — Пусть этот новый дворец станет и для тебя новым домом, — искренне желает Чимин, снова обнимая друга. — Да, уверен, так и будет. А теперь принимай дары, — озорно улыбается Тэхён, вставая с татами и утягивая Чимина за собой. — К тому же я привёз некоторые и твои вещи, оставленные в замке Исэ. Возможно, они тебе и не понадобятся более — император столь щедр к тебе! — Благодарю, мой дорогой друг!       Чимин подходит к сундукам, с воодушевлением открывая их. Он узнаёт свои вещи: одежду, щётки, румяна, зеркальце и прочее, что ещё недавно были его спутниками в переездах. Он перебирает их, с улыбкой вспоминая то время, когда впервые приехал в столицу. Находит письма, свои и Чонгука, и чуть не плачет от перечитанных трогательных строк.       На самом дне лежат его траурные одежды. Но и они вызывают у омеги только щемящую нежность, с благодарностью вспоминая покойного мужа. — Да прибудет его душа в райских садах Амиды. Уверен, его дух радуется твоему счастью. — Если бы не Хисако, моя жизнь сейчас не была бы такой, — задумчиво смотрит перед собой Чимин, сжимая чёрную ткань в руке. — Ничего бы этого не было: ни любви, ни счастья. Я бесконечно ему благодарен. — Пусть это прозвучит странно, но даже я благодарен твоему покойному мужу — он привёз в столицу дивный цветок, пленивший всех… Особенно одного юного альфу, — тихо смеётся Тэхён воспоминаниям. — О, я помню эти беззаботные дни, когда мы втроём — Хосоки, Чонгуки и я, — совсем ещё юные, бегали по саду, резвились и шалили, что так не подобало дворцовому этикету. Хосок-ичи всегда первым находил меня, когда мы играли в прятки…       И Тэхён умолкает, не замечая, что тоже сжимает чёрные траурные одежды в руках. Оба омеги на мгновенье уходят в свои воспоминания, такие разные, но всё же общие на двоих. Чимин отмирает первым. С улыбкой достаёт их сундука оставшиеся вещи, но когда пальцы натыкаются на твёрдый предмет на самом дне сундука, замирает. Улыбка гаснет, а в глазах — тревога. — Чимин? — Тэхён смотрит непонимающе. — Что там?       Но вместо ответа Чимин медленно разворачивает тёмную ткань, вытаскивая на свет глиняный горшочек. И оба вздрагивают. — Боги! Я совсем позабыл об этом! — тихо вскрикнет Тэхён, обхватывая ладонями побледневшее лицо. — Почему он до сих пор здесь? — Я… Я не знаю, — растерянно смотрит на горшочек в своих руках Чимин. — Я тоже позабыл о даре шамана. Хотя… минуло не так много времени. — До сих пор поражаюсь твоему бесстрашию, Чимин. Как же мне было страшно тогда! Давай избавимся от него! Уничтожим, как будто ничего и не было. Бросим в огонь?       Первый порыв Чимина действительно послушаться друга — бросить колдовской пепел в пылающий огонь, но замирает. Он вспоминает слова жреца: «Если господин передумает… просто развейте пепел по ветру». — Я пока оставлю это себе, — нерешительно звучит голос Чимина, и взгляд прячет от друга. — Но почему? Зря мы в тот день отправились к храму! Зря обратились к колдовскому ритуалу! Ведь всё и так разрешилось самым наилучшим образом! — негодует Тэхён, вновь возвращаясь в воспоминаниях в тот злосчастный день в храме Идзанами. — Хару родился после этого, — тихо шепчет Чимин. — Это всего лишь совпадение! Ваш сын родился от невероятной любви, а не от ритуального пепла!       Чимин тоже в это верит. Верит, что их с Чонгуком долгожданный сын — плод необъятной любви, и не хочет думать, что это вмешательство потусторонних сил. И всё же… Чимину становится невероятно страшно за жизнь своего крохотного ребёнка. Он крепче сжимает глиняный сосуд с пеплом, хоть и понимает, что суеверен, но боится. — Всё же оставлю это пока что, Тэхён. Прошу, не осуждай меня за предрассудки. — О, Чимини, — тут же сникает Тэхён, видя страх и боль друга. — Я не осуждаю, и никто не вправе осуждать родителя, когда дело касается его ребёнка. Пусть этот пепел пролежит на дне сундука сто лет, и никто о нём не вспомнит более. — Да, не будем более вспоминать об этом, — выдыхает Чимин, пряча глиняный сосуд под теми же траурными одеждами. Пусть там и останется до конца времён.       Более о тревожной находке никто из них не заговорил, а слугам приказано отнести сундук в самую дальнюю комнату, в самый дальний угол.

***

       Позднее родительство таит в себе трудности, но и сравнивать Чимину не с чем — всё для него происходит впервые. Родовые схватки порой преследуют его фантомной дрожью по телу и острой болью в промежности. Кажется, ему никогда не позабыть той адской муки, из-за которой мир вокруг темнел в глазах и пальцы на руках белели от хватки ткани под собой. Но если нужно было пройти сквозь эту боль, чтобы прийти к такому счастью, то Чимин готов испытывать её вновь и вновь.       Крохотный Хару, которому всего лишь несколько дней от роду, лежит в колыбели на золотых пелёнках, а на спинке кроватки выгравирована императорская корона. Чимин снисходительно улыбается, видя убранство колыбели, знает, что всё это подготовлено по приказу императора — Чонгуку не терпится усадить сына на трон! А маленькому человечку ничего этого не надо, только запах папы, сладкое молоко и сон.       Под пальцами тёплая бархатная кожа. Но прикосновение не будит ребёнка, лишь реснички трепещут на детском личике. Черты ещё так смутны, и невозможно угадать, на кого будет похож Хару, но в омеге есть уверенность, что сын будет в отца. — Чимини-микото, — почтительно и тихо обращается слуга, склонившись перед омегой. — Принесли дары из старого дворца.       Чимин улыбается, глядя на спящего сына, — этот мальчик уже задарен подарками больше, чем кто-либо другой в империи. Царедворцы и чиновники будто соревнуются, кто кого превзойдёт в подношениях. И сейчас Чимин уверен, что это очередные дары от подданных, но замирает, когда слышит ещё тише: — От принца Ли…       Сердце забилось тревожно, и взгляд полон непонимания. Он ведь не ослышался? Второго другого принца Ли в старом дворце нет. Значит, подарки от законного супруга императора. Но почему Феликс делает это? Преследует ли он какую-то цель или же это просто проявление такта и уважения? Нет, не к Чимину, а к Чонгуку как императору. Чимин же не нуждается ни в проявлении уважения, ни тем более сожаления или снисхождения от принца. — Принесите сюда, — приказывает он коротко.       Слуги расторопно ставят перед ним сундук, что уже сам по себе ценность, столь искусно он изготовлен и украшен: серебряные ручки и кованные ножки, выгравированные узоры, инкрустация нефритом и жемчугом, и роспись на гладкой поверхности всех сторон. Сундук осторожно открывают, а в нём, аккуратными слоями, лежат детские вещи и игрушки… От которых дух захватывает — таких красивых подарков не было даже от самого дедушки — вдовствующего императора. Крохотные рубашки расшиты золотыми нитями и украшены речным жемчугом, шелковые штанишки обшиты маленькими серебряными и золотыми бляхами, шерстяные и шелковые носочки и даже кимоно из драгоценного куска пурпурного шёлка с ручной росписью.       Поверх одежды лежит полоска бумаги с проставленными иероглифами. Чимин знает, откуда она — из храма, жрецы отдают её, когда принесены жертвы на алтарь. И это означает только одно — принц Ли возложил жертвенные дары на алтарь, моля о благословении для новорожденного наследника. Чимин в замешательстве. Мысли сменяются, не успевая сформироваться в сознании, от непонимания до искренней радости. — Какие чудные вещи! — доносится со спины голос Тэхёна. — Ах, какое загляденье! Откуда они?       Тэхён, не дожидаясь ответа, переводит взгляд на колыбель, где мирно спит Хару, и присаживается рядом. — Из старого дворца, — тихо звучит голос Чимина, чем настораживает Тэхёна. — Всё ли хорошо? Или тебя смутили эти подарки? От кого они? — сыплются вопросы от встревоженного Тэхёна. — От принца Ли, — как-то нехотя отвечает Чимин, укладывая драгоценное детское кимоно обратно в сундук. — От кого?! — изумлённо смотрит Тэхён. Сначала он не может понять, о ком речь, но тут же осознаёт. — От… того самого? — Да, от супруга Чонгука, — Чимин проговаривает вслух то, на что не решился его друг. — Да как он посмел?! — вскипает Тэхён, но, вспомнив о спящем ребёнке, делает голос тише. Но глаза мечут молнии. — Как посмел отправить тебе подарки, будто он… кто-то близкий? Он хотел унизить тебя, Чимин! — Унизить столь дорогими дарами? Не думаю. Возможно, это просто проявление вежливости… — Вежливости? Видимо, он рассчитывал, что ты оскорбишься, и тем задеть тебя! — Меня это нисколько не оскорбило, — спокойно говорит Чимин в отличие от своего явно разозлённого друга. — Наоборот, я даже рад его поступку — принц Ли проявил мудрость. — И ты их примешь?! — возмущается Тэхён, с досадой смотря на друга. — Примешь дары от соперника? — Он мне не соперник, — немного заносчиво усмехается Чимин, но тут же сникает устало. — Мне его жаль, Тэхён. — Не понимаю тебя! — никак не угомонится Тэхён. Для него это сравнимо оскорблению. — Тебе жаль того, кто коварством заставил императора заключить этот союз? Жаль того, кто оставил тебя в статусе наложника, украв твоё законное место подле императора? — Вряд ли в нём говорило коварство. Мне кажется, это скорее горячность молодости. И в нём говорила омежья уязвлённость. И я даже могу понять отчего. — Почему твои слова звучат как оправдание действиям этого чужака?       В колыбели слышится тихое хныканье, и Чимин устремляется к сыну. Тэхён тоже забеспокоился, испугавшись, что это он своей громкой несдержанностью побеспокоил сон младенца.       Чимин укачивает сына и в глубине души немного доволен тем, что разговор приходится прервать — он не готов дать ответ. Потому что и сам не знает, почему защищает принца Ли от обвинений Тэхёна. Возможно, потому что и сам чувствует вину за всё то, что произошло. Это он настоял на том, чтобы Чонгук послушался своего родителя и обзавёлся супругом. Он взял с него клятвенное обещание и угодил в собственную ловушку. Они все трое — заложники обстоятельств: Чонгук — своего долга, Феликс — политических игр, Чимин — своей жертвенности.       Хару затихает на руках у папы, и безмятежный сон снова разглаживает его тонкие черты. Чимин любуется сыном, и его сердце, как и мысли, успокаиваются от нежного аромата ребёнка. Тэхён тоже замирает, с улыбкой на губах смотря на папу и сына — более чудесной картины и не пожелать. И ему становится стыдно за свой несдержанный порыв. — Чимини, прости, — выдыхает Тэхён. — Мне не стоило так говорить с тобой. Возможно, я несправедлив по отношению к принцу Ли, но моё сердце неспокойно. — Не беспокойся, Тэхён. Я знаю: твои слова продиктованы заботой обо мне. Давай оставим этот разговор. Принц Ли — глубоко несчастный юноша. У него нет такого преданного друга, как ты, и такого любящего альфы, как Чонгук. Но я ему желаю если не счастья, то покоя.       Тэхён хотел было возразить, что не много ли чести для коварного чужеземца, но вовремя прикусывает свой язык. Жизнь принца его не интересует. И до самого отъезда более не упоминает ни про дорогие подарки, ни про самого Феликса.

***

      Понимание — начало согласия. И Феликс постепенно соглашается со своим положением, своей ролью, жизнью… Ведь несчастьем для человека является лишь то, что он таковым считает. Каждый момент жизни создаётся мыслями. И потому юный принц понимает — его участь не так уж и трагична.       После смирения приходит любопытство, присущее всем юным существам. Феликс интересуется многим, что его окружает: культурой, искусством, языком, традициями. Ведь с этим всем он будет соприкасаться теперь каждый день до конца жизни. Пусть эта мысль не вызывает в нём восторга, но природного упрямства принцу не занимать, и потому каждодневные занятия теперь — часть его жизни.       Всё ещё находились тёмные люди, которые шарахались от рыжих волос принца, прячась по углам дворца или падая в обморок от страха. Но даже эта особенность Феликса постепенно становится привычной, как и для него привычными выбеленные лица и чёрные парики вельмож. Натуральность в этом государстве — привилегия только дворян.       Всё чаще Феликс думает о наложнике императора — Чимини-микото. Всего лишь раз он с ним столкнулся, но столько всего слышит о нём. Такой судьбы, как у омеги Коноэ, хватит на несколько жизней. И пресловутое, теперь уже омежье, любопытство снова не даёт ему покоя, пока Феликс не узнаёт о нём всё. И более всего принца впечатляет не баснословное богатство вдовца Коноэ, не его обширные владения, а возраст. Феликс готов поклясться — Чимини-микото выглядит на двадцать прекрасных лет, но озвученное слугой «тридцать седьмой год» никак не сопоставляется с обликом омеги. Всё тот же напористый и бестактный Сокджин-сама, который снова «случайно» сталкивается с принцем в саду во время прогулки, как-то обозвал наложника императора ведьмой, ведь только колдовством можно объяснить столь моложавое лицо и тело омеги Коноэ. Феликс на то усмехнулся, ведь и его самого здесь во дворце называют не иначе как ведьмой только лишь за рыжие волосы и веснушки. Эта мысль заставляет усмехнуться омегу — два ведьмы для одного императора.       Помимо воли всё чаще мелькает мысль встретиться с Чимини-микото, посмотреть в глаза, услышать певучий голос, рассмотреть его всего — от макушки до пяток, и тогда, может быть, принц разгадает тайну омеги Коноэ — магию притягательности, ведь во всей столице нет ни одного равнодушно относящегося к нему: его любят, его ненавидят, его боготворят, его презирают. А после рождения наследника о нём и вовсе не умолкают разговоры. Чимини-микото Коноэ — загадка для юного сердца принца.       Новая встреча состоялась бы непременно, двум главным омегам империи никак не избежать друг друга, но поводом стала трагедия — смерть вдовствующего императора.

***

      Едва Феликс узнаёт о том, что вдовствующий император при смерти, тотчас отправляется во флигель императора-омеги. И застаёт у дверей покоев Чимини-микото в окружении фрейлин и слуг. Принцу почтительно кланяются. Чимин, погружённый в свои мысли, замечает Феликса с запозданием и склоняет голову, получая в ответ такой же приветственный кивок. Чимин болезненно бледен, но прекрасен до невозможного. Его печальный и взволнованный взгляд блуждает от дверей покоев императора-омеги к крохотной колыбели на руках у прислужника. Феликс по-детски вытягивает шею, ведомый взыгравшимся любопытством рассмотреть младенца, в то время как все горящими от ожидания глазами смотрят на двух омег-соперников.       Феликс едва держит себя в рамках приличия, но зелёный лисий взгляд всё равно тянется к Чимини-микото. Он видит роскошь не одеяний, а облика: белоснежную гладкую кожу, густые шелковистые волосы, длинные прямые ресницы, алые пухлые губы, абсолютную гармонию тонких черт. Взгляд карих глаз сквозит волнением, но в них стойкость и душевная мягкость.       Двери покоев распахиваются, и появляется доверенное лицо вдовствующего императора — Намджун-сама. Перед ним кланяются прислужники, и альфа преувеличенно торжественным голосом обращается к омеге Коноэ. — Господин Чимини-микото, император призывает вас.       Феликс краснеет от досадливого негодования — в такой момент рядом с императором должен стоять законный супруг, а не наложник. Но даже такие незыблемые правила рушатся из-за Чимини-микото. Ради своего возлюбленного император Чон меняет вековые устои. Но Феликс тут же отбрасывает все мысли, боясь упустить хоть одну эмоцию на прекрасном лице своего соперника.       Чимин в замешательстве. Он с тревогой смотрит на распахнутые двери и тут же оборачивается к колыбели, где лежит новорожденный сын. Феликс понимает, что тот боится оставить своего сына, хоть наследника окружают дюжина телохранителей и вдвое больше фрейлин. И это откровенное смятение вызывает в сердце принца сострадание, заставляя поддаться бездумному порыву и подойти к Чимину. Собственные слова слышатся как чужие. — Омега Коноэ, я останусь с наследным принцем. Прошу вас не беспокоиться ни о чём. Ни один волос не упадёт с его головы.       Рассеянный взгляд нежно-карих глаз полон непонимания. Чимин распахивает глаза в изумлении, но тут же берёт себя в руки, с достоинством принимая предложенную заботу. — Вверяю вам своего сына в уверенности, что он будет в надёжных руках. Благодарю, — и под долгие ошарашенные взгляды присутствующих вельмож и царедворцев, под нескрываемые оханья и шёпотки Чимин устремляется в покои к императору.       Феликс занимает место рядом с колыбелью, замечая золотые пелёнки и крохотную корону на резной спинке. В ворохе ткани виднеется личико, как показалось Феликсу, спящего младенца, но на него смотрят распахнутые тёмные глазки. Феликс замирает, даже дышать перестаёт, застывая перед этим взглядом. Реснички пару раз хлопают, но глаза всё смотрят на заворожённого принца. Принц Хару ангельски красив, как и его родитель. Мгновениями позже ребёнок засыпает снова, и Феликс выдыхает, чувствуя, как бешено бьётся сердце. Он не может сдержать свой порыв встать ближе к колыбели и позволяет себе положить руку на неё. В этот момент гул людской толпы становится громче, на лицах царит изумление, недоумение и даже испуг. Но Феликс властным жестом руки заставляет всех умолкнуть. — Кто побеспокоит сон наследного принца, тот понесёт самое суровое наказание!       Воцаряется звенящая тишина. Голоса умолкают, но взгляды всё так же полны смятения. Происходит то, чего не припомнят во все времена: законный супруг императора охраняет покой сына наложника! Ещё долгие годы будут вспоминать и этот миг, и этот день. День, когда незыблемое уступило душевному порыву. Феликс и сам это поймёт позднее. Поймёт природу своего поступка, причину своего необдуманного действия, но сейчас он стоит, вцепившись в золочённую колыбель с младенцем, охраняя его покой и жизнь.

***

      Империя воцаряется в сорокадевятидневный траур. Во всех храмах эхом звучат глухие колокольные звоны, череда похоронных процессий потянулась в старую столицу со всех уголков страны.       Чимин скорбит об ушедшем императоре-омеге, оплакивает его смерть искренне и горячо возносит молитвы об упокоении души покойного в садах Амиды. Император-омега в последние годы был холоден к Чимину, но он помнит, каким благодушным и заботливым тот был в начале их знакомства, сколько доброты проявлял, когда Чимин овдовел, и как выражал открытую поддержку их с Чонгуком любви. Именно поэтому, в память о доброте, проявленной к нему в первые годы знакомства, Чимин организовал похороны, взяв на себя все хлопоты. Он вспоминает и другие похороны, далёкие семь лет назад, которые он тоже взвалил на свои плечи. Тогда он стал опорой Чонгуку, потерявшему одновременно и отца, и брата. Станет опорой и сейчас.       Но сейчас перед ним не юный альфа, по стечению трагических обстоятельств вынужденный стать правителем. Сейчас Чонгук — альфа, сильный и смелый, способный принимать ответственные решения, заботливый и верный. И потому в этот день похорон Чонгук прежде всего правитель, и лишь потом оплакивающий родителя сын.       Стоя рядом с императором в ворохе белых хризантем, столь любимых покойным императором-омегой, Чимин чувствует пристальный взгляд. Он не может не оглянуться — позади него стоит принц Ли, смотря на него неотрывно зелеными глазами. И в глазах этих Чимин видит только сострадание. Феликс кланяется почтительно и тут же возвращает взгляд на Чимина, словно вопрошая дозволения подойти. Чимин кивает коротко, отступая на полшага, тем самым давая принцу подойти к императору.       По траурному залу проносится едва уловимое волнение, и взгляды вокруг становятся пристальней. Под неразборчивый взволнованный шёпот вельмож Феликс предстаёт перед императором и, опустившись перед ним на колени, кланяется в пол. — Мой император, примите искренние соболезнования. Да пребудет душа усопшего в садах Амиды.       Чонгук смотрит пустым взглядом сквозь сидящего перед ним на коленях омегу, никак не реагируя ни на слова, ни на самого принца. Волнение в зале становится явнее — принц Ли не может подняться с колен, пока император не даст дозволения. Чимин решается на неслыханное — отвечает за императора. — Ваши мольбы да будут услышаны небесами. Благодарим.       И только услышав голос любимого, Чонгук отмирает, и взгляд становится осознанным. Он кивает коротко, и сидящий перед ним принц поднимается, кланяясь, пятясь назад, и… Встаёт рядом с Чимином.       Процессия трогается из зала под высокое монотонное песнопение храмовых жрецов и гулкий ритм барабанов. И в этих звуках тонет ропот непонимания и волнения толпы царедворцев. Оба омеги — непризнанный супруг и законный фаворит — идут рядом вслед за императором. Чимин в растерянности от такого поступка принца и не понимает, почему соперник ищет его расположения. Феликс должен ненавидеть его. Эти зелёные глаза должны смотреть на него с яростью, а не с восхищением. Весь облик принца Ли — это почтение и смирение. И в этом лисьем взгляде читается интерес. Не тот поверхностный, вызванный сплетнями и слухами, а глубинный, интуитивный. Такое бывает, когда в другом человеке видишь самого себя, и чувствуешь то самое внутреннее узнавание. — Я не смог поблагодарить вас, принц Ли, — неожиданно для самого себя начинает разговор Чимин, всё так же смотря перед собой. — В то горестное утро вы проявили участие и поддержку. — Не стоит благодарностей, Чимини-микото, — мягко кивает Феликс, а Чимин едва заметно вздрагивает — принц обратился к нему по титулу. — И всё же, — тихо продолжает Чимин, но в голосе звучит настороженность. — Благодарю вас, принц Ли… И за подарки тоже. — Вам понравились? — слишком оживлённо для траурной процессии. — О, как я рад!       Чимин теряется снова, ошарашенно молчит, лишь кивает коротко, взволнованно смотря в спину императору. И, не останавливаясь, делает широкий шаг в сторону, тем самым обозначая, что разговор окончен.

***

      Горем утраты плачет сакуры ветка.

Минует день, за ним другой,

и жизнь берёт своё.

      У Чимина есть время подумать о многом, и более всего — о принце Ли. Зрелость жизни тем и хороша, что выбирает честность, нежели иллюзии, свойственные молодости. И потому Чимин признаёт, что поступки принца теплотой откликаются в его душе, и сам юный омега ничего, кроме сострадания и жалости, в нём не вызывают. Чимин честно пытается выскрести со дна сердца тревогу, а из сознания — отголоски недоверия. И вроде как должен быть страх за своего альфу, за своё место рядом с ним, за свою семью. Но страха нет. В душе Чимина — покой и безмятежность, и абсолютное счастье. И если были последние крохи сомнения, то они развеялись в тот миг, когда Чимин видит Чонгука, купающего их сына.       Чимин замирает в тот момент, плача от счастья, так и не выйдя из-за ширмы, не смея нарушить этот трепетный момент единения отца и сына. Чонгук что-то тихо говорит Хару, держа его на весу одной рукой, темноволосую головку надёжно удерживая в широкой ладони. Малыш лежит смирно, свесив руки и ножки, и лишь пальчики поджимаются, когда Чонгук второй рукой обливает его тёплой водой из ковша.       Он присоединится к ним чуть позднее, когда Чонгук укутает сына в мягкую ткань и прижмёт к сердцу, замерев на несколько мгновений.       Чимин опускается рядом с ними, обнимает любимого за плечи, и в этот момент, как никогда остро, он осознаёт — бесценность их любви в том, что она выстрадана ими обоими! Пусть он не может назвать Чонгука своим мужем, но своим любимым может назвать только он!