янтарь

      просыпаться не хотелось от слова совсем. темнота была липкая, вязкая, словно смолистая нефть, что обволакивала тебя всего, с ног до головы, заливая каждую щелку, каждую дыру, заполняла все, закутывая в кокон, из которого невозможно выбраться. ты просто лежишь неподвижно, будто умер, потому что смола затекает в ноздри, и кислорода становится с каждой секундой меньше, пошевелить ничем не можешь, даже грудью, для прерывистого вздоха, конечности все окаменевшие, ни на что неспособные. их даже почувствовать нельзя, максимум, чего можно добиться, так это волны сотни покалываний иголок, за которыми вновь на тебя обрушалось могущественное «ничего».       однако что-то из внешнего мира уже составило планы наперед, и в этих планах ей не хватало одной немаловажной фигуры, что стоило пробудить ото сна.       режущий по ушам надоедливый писк, как красный огонек на горизонте, поначалу незаметно приближался и лениво бил мягкими звуковыми волнами по барабанным перепонкам. но вульфвуд как-то пропустил момент, когда звук будильника под водой превратился в трезвонящую пожарную сигнализацию, которая не пищала, а буквально орала, срывая язык с колоколов, справа и слева, сдирая засохшую и въевшуюся смолу с ушных раковин. казалось бы, пять минут назад считал себя умершим, в мертвой тишине купающимся, а сейчас страдает от такой родной, но забытой мигрени. даже соскучиться умудрился.       легкие работать отказываются, покрылись не одним слоем пыли, а то и мхом с сорняками и лишайниками. как тугие меха они медленно, вальяжно раскрываются, впускают холодный обжигающий сквозняк в заросшую полость, заставляя иссохшие ребра при каждом движении рассыпаться пыльной крошкой. вульфвуда окутывает пьянящий дурман кислорода, которого ему мало. он как наркоман хватает ртом воздух, глотает, давится, закашливается, но не может заставить свое тело содрогаться вовремя, из-за чего кашлять тянет еще больше. черный капкан, что минутами ранее укутывал его как мумию в саркафаге, кажется, отступал. писк приборов для измерения пульса кричал громче, молотом сотрясая даже не уши, а сразу весь мозг. в легких – смерч из грязи и трясины, а кислорода мало, мало, мало, мало, маломаломало…       свет резко разрывает глаза, да настолько, что ресницы запутались в комки и в некоторых местах сорвались. толком очертаний сейчас не разберешь, но все просматривалось будто через слегка-зеленоватый полупрозрачный фильтр. медленно выжигались контуры помещения. кровать, помятое ослепляюще белое одеяло, трубки, начинающиеся тонкими иглами во внутренних сгибах локтей и заканчивающиеся пакетами с непонятной жидкостью едкого запаха на вешалках капельниц; по бокам железные ручки каркаса кровати, за которые он, оказывается, крепко держится до побелевших пальцев. что-то черными колосьями иногда перекрывает всю картинку — его слегка отросшие всполохи волос цвета сажи. головой дергать пока трудновато, кажется, отлежал шею на подушке, поэтому николас лениво мотает ей из стороны в сторону, будто разминает, хотя на самом деле пытается осмотреться. уши заложило, писк снова канул куда-то на дно океана, с некоторой периодичностью подплывая к поверхности, становясь громче и отчетливее. как и звон, что зарождался откуда-то снизу и постепенно усиливался, дребезжа как стеклянная ваза на столешнице при землетрясении. его кто-то звал. настойчиво, но вульфвуд не мог понять, откуда именно. звон перекрыл и чужие голоса, заставляя зажмуриться до цветных пятен, что калейдоскопом закружились в танце. кажется, голова сейчас взорвется, из ушей польется кровь, что свернулась в синих трубках-транспортировщиках, растянувшихся по всему телу. сидеть становится сложнее, и он стремится к падению обратно на матрас и возвращению к тому состоянию, в котором находился немного ранее. вульфвуд уже падает, глаза закатываются, но его голову вздергивают, из-за чего больничные холодные лампы дают крепкую пощечину прямо в зрачок, а к носу подносят вату с резким колючим запахом.       николас по неосторожности делает резкий глубокий вдох и давится горечью и вмиг выступившими слезами из зажмуренных глаз. грудь снова сотрясает кашель от передозировки воздухом. — очнулся, — женский знакомый голос. прозвучало так, будто его хозяйка сама не верила в то, что говорит и видит. — охренеть, — по слогам произнесли слева. этот кто-то даже не сел, а ухнул на табурет около кушетки, из-за чего та отъехала чуть назад с характерным скрипом железных ножек по кафелю.       вульфвуд лениво разлепляет тяжелые веки и опасливо поглядывает исподлобья, как пойманный в клетку зверь. спиной чувствует тепло руки, которая его придерживает, чтобы он не упал. в этот момент он как будто опомнился, что может сидеть самостоятельно, и выпрямился.       к свету глаза уже попривыкли, звон сошел на нет, а тот раздражающий писк на фоне и вовсе отключила женщина, что суетилась вокруг него, вытаскивая иглы, выключая приборы, щелкая перед глазами и светя на них фонариком, спрашивая риторические вопросы о его самочувствии. к слову, женщину он узнал. да и мужчину тоже. но прежде чем сказать что-либо еще, или подумать о чем-либо еще, его резко вырывают из пучины некоторой задумчивости, в которой на голосах вокруг не фокусируешься. — имя свое помнишь? — линда все еще стояла рядом, но теперь поравнялась на уровень темных глаз, — помнишь, или нет?       что за вопрос такой? помнит, конечно. он же ответил. или нет? — ну, головой киваешь, примем за согласие, — лицо нахмурилось. чего ее не устраивает? — говорить можешь? или язык не отмерз пока, — воторое предложение было больше похоже на вопрос, нежели утверждение. она на некоторое время замерла, размышляя о чем-то — дай парню в себя прийти, — тут голос подал брэд, что все это время отходил от шока, увидев происходящее. нет, он до сих пор в шоке, но начал понемногу привыкать. — он пролежал в коме восемь месяцев, чего ты от него хочешь       вот именно, вульфвуд только вспомнил, как дышать более менее адекватно, то есть, равномерно, а не как наркоман… секунду. — сколько? — слово если и получилось выговорить, то разобрать слушающим — нет. вместо голоса были хрипы, скрипы, утробное рычание, вой подбитого зверя, стоны грешников из преисподней, что угодно, но только не голос человеческий. вульфвуд прокашлялся в кулак, отворачиваясь в сторону, после чего повторил свой вопрос более внятно. то ли он забыл, то ли его голос за все это время прошел пубертатный период и сломался, из-за чего звучал еще ниже.       две пары глаз сначала испуганно, а после, выдохнув и чуть успокоившись, устремились на него с меньшим страхом из-за неожиданности. брэд порывался что-то сказать, но линда его опередила — что последнее ты помнишь? — она подтянула стул ближе к кушетке и развернула к себе спиной, садясь и кладя руки на него. по ее позе николас понял, что разговор будет долгим и «познавательным». — а что я должен помнить? — видимо, пубертатный период еще не прошел, и он все еще тот же подросток, что не спешит раскрывать все свои карты.

***

      ледяной металл, что обжигал кожу своим холодом, контрастировал со жгучими горячими пулями, что шипели и дымились у него на коже. кровь бурлила, пузырилась у него на глазах, кипела и стекала лавой вулкана по груди, спине, с колен, пропитывая пыльную ткань костюма и сворачиваясь в лужах на когда-то блестящем полу. зал темный, с единственным узким вытянутым окном где-то сверху, и то с двойной решеткой, из-за которой света было еще меньше. его вообще почти не было. потому в темных солнечных очках ничего не было видно. а может, некоторую роль здесь сыграла кровь, что стекала с висков, рассеченных бровей и слипшихся клочков волос, затекая как в глаза, так и на выцветшие вишневые линзы. по-хорошему снять бы их, но сил нет совсем, он их все растратил. растратил на стрельбу из тяжеловесного, сейчас кажущимся неподъемным, креста, орудия божьего, дарующего искупление за свершенные грехи, заставив поплатиться смертью жертву. растратил на бой, который заранее был проигрышным, только распалил ее огонь сильнее, гуще, подливая склизкого, но разнообразно переливающегося бензина и чиркая зажигалкой, мешая потолок с полом, а гравитацию заставляя молчать в этот момент. в битве, из которой он заранее знал, что не выйдет победителем, из которой он просто не выйдет. но он рассчитывал, что из нее «просто не выйдет» никто, потому так отчаянно пошел на рожон, имея во внутреннем кармане лишь две ампулы светящегося вещества. но, кажется, он настолько измотал себя, пристреливая святого отца и его приспешников, которые, не спрашивая его воли, сделали из него мученика, что эти ампулы больше не помогают. он пьет уже вторую, понимая, что тело от нее разожжется так же, как чирикнувшая в темноте спичка в глазах маленького наивного ребенка, как абсент на верхнем слое коктейля в баре, как заброшенная заправочная станция с остатками топлива и горючего посреди пустыни. но сверкающая жидкость течет куда-то вниз по телесным трубкам его организма, иногда даже будто поблёскивая в пулевых дырах, что только дымились беспощадно, наверное, даже плотнее, чем его сигареты, раскалялись, мерцая непотухшими угольками по краям ран, выжигали круглые узоры, как пятна витилиго. и ничего более. спасительное лекарство не помогало. оно было абсолютно бесполезно и не действовало.       может, николас добрался до предела? нашел эти границы допустимого лимита? может, вот он, его конец, который он притянул к себе за шкирку, сплевывая стекло очередной, неизвестной по счету какой ампулы, царапая свои губы до шрамов?       а может, это наказание? может, бог все же существует, и его — карателя — покарает, за смерть отца святого, что людям слова священные, произнесённые из уст христовых, написанные в книгах ценных золотыми буквами, глаголил, проповедовал, людей грешных на путь истинный направлял?       в любом случае, одно вульфвуд знал теперь точно: после семи пулевых ранений наркотик не подействует.       после семи пулевых модифицированные дети не выживут.       воздух здесь тяжёлый. пропитан потом, грязью, вонью гнилых и заплесневелых деревянных скамеек, что сейчас были разломаны в труху и раскиданы по всей зале, трупов, что находились в том же положении, иногда закидывая вывернутые и поломанные руки и ноги друг на друга и выкручивая головы в неестественные позы, пугая своим стеклянным взглядом. в нем не было страха, ужаса, нет. там был азарт, смертельный азарт, огонь ярости, жестокой мести, кровавой расправы. в мозгах тормоза сорвало, красными буквами высвечивая лишь имя и краткую информацию цели, с четким и ясным приказом «уничтожить». а сейчас эти глаза застыли, так и не лицезрев свою победу, свое достижение. тело и мозг мертвы, однако огонь во взгляде все еще теплился. колыхал воздух, что сдавливал и прижимал к полу, желая размазать как под прессом, заставлял идти волнами, как если бы наблюдалась разность температур с улицы, с мороза, и с комнаты, в которой батареи топят в самом своем расцвете.       вульфвуд скатился по стене на пол, оставляя за собой широкую полосу багровой крови, что пузырилась на стене еще некоторое время, пока не начала скатываться на его грязную сальную макушку. вот ведь проблему нашел, не помылся вовремя, перед похоронами людям хлопот только прибавил. хотя странно, такие мысли присущи больше вэшу. ну, вот, с кем поведешься.       ноги совсем не держали. кости трескались, рассыпаясь в пыль, будто дрожали изнутри, сотрясая все тело крупнокалиберной дрожью. волокна мышц путались в комки, переплетались в косы, что когда-то он заплетал сестрам в приюте, а потом с треском рвались, разрывая мясо с кожей. вульфвуд будто разлагался заживо, рассыпался по частям. как кукла на шарнирах, с которой болтики повыскакивали, посылая весь механизм к чертовой матери и с громким режущим лязгом падая на пол. только сердце работало исправнее всех, как назло, продлевая последние минуты заслуженных страданий: колотилось как бешеное, словно в него вкололи несколько шприцов чистого адреналина и не через вены, а прямо в орган, сразу, на прицел. но вульфвуд уверен, что оно своим рвением быстрее запустить кровяной ураган по артериям, все еще обеспечивая организм веществами, только скорее надорвется и само себя погубит в этих благих намерениях. совсем как вэш. господи, он даже при смерти думает не о приюте, не о детях, не о самом важном, ценном и дорогом, чьей защите посвятил всего себя и всю свою жизнь, а о каком-то человекоподобном бедствии, о вэше урагане, за голову которого дают цену, которой он мог бы обеспечить детский дом и его обитателей на пять жизней вперед. о каком-то ставшим вмиг слишком важным в его жизни человеке, чьи мотивы, мировоззрение он презирал, когда собственное сердце сейчас живет по тому же принципу. о каком-то вэше урагане.       голова совсем заплывает, плавится под натиском жары и духоты, что душит. смотреть более некуда, стекла очков, да что там очки, глаза залило кровью полностью, запечатывая веки словно сургучом. тело дымиться в панической попытке регенерироваться, но ничего не происходит, только горит и обжигает больнее. в какой-то момент кроме боли совсем ничего не ощущается. в какой-то момент ничего не ощущается.       в ушах белый шум старого телевизора, но его прерывает душераздирающий крик, который схож со скрежетом колес на ржавых рельсах. он бьет по вискам, как молот по наковальне, жмурит глаза до ярких цветных вспышек, будто разводы бензина, вырученные в яркости на полную, искрится ярче, чем при сварке металла, заставляет все тело вздрогнуть, нет, вывернуться наизнанку, как будто током ударило при коротком замыкании. и крик не прекращается. неясно, от громкого бесконечного эха, или это в голове у николаса не только картинка, но и звуки смазываются в один сплошной переливающийся бесконечный шум.       у вэша действительно в черепной коробке тогда никаких слов не было. когда он увидел драматичный финал сия театра, то просто застыл, неспособный пошевелиться. внутри тогда что-то ухнуло, кануло вниз, на самую глубину, разбиваясь на такие мелкие кусочки, что даже крошками не назовёшь, от того что и они сильно больше той пыли, в которую превратилось то нежное, то драгоценное, что было когда-то в сердцах этих двоих. ничего не смело двинуться, все стихло в гробовой тишине мертвецов, словно затишье перед бурей. дышать становилось тяжелее, будто отсюда выкачали весь воздух, оставляя давиться углекислым газом.       вэш полностью потерял контроль над собой, потому и не сообразил, не запомнил, не понял, что не стоит, словно статуя, в дверях, а стремглав кидается вперёд, спотыкаясь о груды тел, падая то на них, проваливаясь еще глубже, то на пол, разбивая ладони, на которые упирался, сдирая с них кожу. падает на колени перед темной сгорбившейся фигурой, что больше напоминала кучу сгнивших листьев ранней весной, как только сойдет снег. руками дрожащими тянется к контуру знакомого лица, снимает липкие очки, под которыми слипшиеся ресницы окантовывают темные уставшие глаза. коснуться кожи не может, боится, что дотронется, и все рассыпется, разобьется, так, что нельзя склеить, потому пальцы беспомощно порхают, как мотыльки около костра, над острыми скулами, покрытые глубокими порезами.       вэша будто душит сонный паралич, лицо искривляется в ужасе и страхе, и он на выдохе что-то пытается сказать. пытается что-то сделать, как-то помочь, как-то спасти, но в соленых озерах его радужки плещется одна только паника, паника, паника, паникапаника. кислород будто выталкивают из его легких. кто-то сдавливает его пополам, заставляя загибаться в три погибели, лицезрея перед собой одну единственную картину — самую страшную. и когда слезы очертили его острый подбородок, а лёгкие скукожились и сморщились, выпрашивая воздух, из последних сил из горла сорвался отчаянный болезненный крик, похожий на вой. вэш завыл, срывая голос до скрежета и сиплого хрипа, до жгучей ржавчины в гортани.       николасу глаза разлепить тяжко, веки почему-то кажутся неподъёмными. кое-как он их все же раскрывает, а нити липкой крови тянутся поперек радужки паутиной, в конце концов падая и раскрашивая белок в розовый оттенок, делая их еще краснее на фоне взорвавшихся капилляров. николасу хочется сказать, чего лохматый так орет, потом опять его лечить супами горячими придется и отварами, однако вместо этого он даже на звук не способен. только короткий шумный выдох с сухих как кора дерева губ. он видит его в размытых чертах, пятнами, но даже в них он кажется ярким и светящимся на фоне темноты, окружающей их двоих. вульфвуда хватает только на жалкое, кривое, но искреннее подобие улыбки, в качестве извинения.       а вэш только сильнее слезами захлёбывается, размазывая их по щекам, из-за чего они искрятся сотнями бликами драгоценных камней. они скатываются по подбородку и падают вниз, мешаясь с кровью и словно вступая в какую-то неясную химическую реакцию, шипя и дымя. вэш только громче воет и впервые не жалеет, не лелеет, не утешает, а ругается на него с бранными словами, что когда-то посылал ему николас. ругается, а потом мигом извиняется, вымаливает прощения не пойми у кого, в словах путается, не успевает молиться, браниться и плакать одновременно, из-за чего истерика хватает его крепче, заставляя посинеть от недостатка воздуха в легких. он бы даже сейчас его избил, схватил бы грубо за лацканы потертого пиджака и со всей силы припечатал бы к металлической стене, со звоном и сотрясением. но не смеет, потому что николас умирал у него на глазах, а он так боялся не успеть его спасти, увидеть его в последний раз, отпустить, что опоздал. поэтому, когда темные глаза напротив опасно закатываются назад, вэш, скорее, на автомате хватается за его плечи, нависая, и как умалишенный вопит. — ты не посмеешь умереть у меня на глазах, — озера разливаются в моря, зрачок сужается до крохотной блохи, а руки дрожат на плечах от того, насколько сильно он вцепился в умирающее тело, — ты не посмеешь умирать пока я жив!       потрепанный, выцветший плащ, в котором дырок было больше, чем самой ткани, рвется вдоль позвоночника с треском. кожа за острыми, почти эльфийскими ушами, на утонченных скулах и над бровями расходится, выпуская бисеринки крови на белоснежные, девственно чистые перья, что озарили все вокруг своим ярким светом. крылья взметнулись вверх многочисленными стрелами, как высочайшие столпы света, расправляя каждое перо, от соприкосновения с которыми жгло и морозило разом одновременно. — я тебя не отпущу, слышишь? — вэш шепчет прямо в губы, аккуратно прижимая к себе родное тело, боясь разрушить, и окружает их двоих огромными крыльями.       тысячи молний пронзают человеческое грешное тело и сносят все здание под корень, сравнивая с землей, но не обрушив ни единого обломка на ангела, что с трепетом убаюкивал своего человека в святой колыбели лучезарных крыльев. тысячи молний заставляют биться грешное сердце заново, даруя бесценные минуты, которые вэш обязательно растянет в часы, убьется, растратит всего себя, всю свою святость, только бы ребенок, которому слишком рано умирать, заново вздохнул. прожил жизнь не в сокращении, а в полной ее широте.

***

      вульфвуд дергается, глаза широко раскрывает и рвано скидывает одеяло с себя, а после собирался рвать больничную рубашку, так как тратить время на пуговицы он сейчас явно не собирался.       в него стреляли. восемь месяцев назад. его хотели удалить, как ни на что не годного подопытного, на котором эксперименты ставить было бесполезно.       линда встает, стул из-за ее рывка падает. она пытается схватить смуглые кисти рук, но они словно автоматизированные, по заданной программе выполняют действия и ничто им не помеха, пока цель не будет достигнута. удается спасти рубашку от оторванных пуговиц. но первые две сверху все равно отлетели. остальным повезло больше: они лишь слегка висели на растянутой нитке, что связывала их с тканью, либо совсем не подверглись насилию.       под бинтами оказались незатянувшиеся, поблескивающиеся розовато-желтые шрамы, покрытые недавним слоем мази. на его теле. шрамы. не затянулись.       вульфвуд замер и тупо пялился на свое тело. он не совсем понимал, что происходит, и что он чувствует: радость, так как стал ближе к понятию «человек» или страх, так как лекарство не сработало, а это могло означать очень нехорошие намерения со стороны ока михаила. — ливио рассказал нам о свойствах того препарата, что вы с ним принимали, будучи на службе у ока михаила, — начала линда с четкой и равномерной интонацией, — но по неизвестным ни ему, ни нам причинам оно прекратило свое действие. поэтому мы обработали раны так, как делаем это в обычных случаях, — скорее всего, она ждала какого-то объяснения с его стороны, но сейчас вульфвуд старался взять себя в руки как можно быстрее и унять предательскую дрожь в пальцах, чтобы не выдавать накатившей паники. — мне нужно покурить, — даже слишком решительно хрипит, рывком сдергивая одеяло в сторону и порываясь слезть с кушетки. однако не учел, что ноги немного, но слегка «забыли», что такое ходить, за все это время, из-за чего почти падает в подставленные вовремя брэдом руки. тот лишь тихо, но удивленно бурчит: «куда..?» — извиняюсь, конечно, но ты сдурел? — брэд еще больше вытянул лицо в удивлении из-за резкого перехода линды на «ты» в отношении вульфвуда. к слову, тот быстро сориентировался и, цепко хватаясь за брэда, вроде как даже устойчиво встал на обе ноги. — какой курить? ты пролежал в коме восемь месяцев, тебе сейчас покой нужен и реабилитация, внимание наставлениям врача, а ты уже скачешь с койки, чудом не переломав ноги! — в каком-то смысле эта женщина даже удивляла его. наверное, как ребенка, который увидел папу, поднимающего огромный груз, отчего автоматически становился кумиром в детских глазах и номером один. примерно так. нет, ну а кто еще так четко и ясно проговорит эту скороговорку на одном дыхании, не запинаясь и не сдуваясь к концу фразы, а даже наоборот, звуча еще громче и убедительнее? — ну, — николас смотрит вниз, на ноги, — вроде стою, — и поднимает взгляд обратно. для пущей убедительности он как-то спешно отстраняется от брэда, стоя самостоятельно.       линда порывалась вновь его упрекнуть, но тут неожиданно вклинивается брэд. — я понимаю, это твоя работа, — начал издалека, тянет время, — ты переживаешь, хочешь помочь, это ясно. но смотри, у него раны раньше заживали за секунды, может и сейчас он восстанавливается быстрее? — с какой-то стороны логичность в словах проскакивала. — ключевое слово «раньше», — а ее не обманешь, любое слово цепко внимает, — и почему тогда это его «скорое восстановление» не распространилось на пулевые увечья? — ключевой вопрос.       под завязку спора или научной дискуссии николас решает шмыгнуть тенью подальше от этих двоих. нет, он им благодарен, правда, но сейчас ему нужно побыть одному. сейчас ему нужно все обдумать.       сейчас ему нужно покурить. срочно.       выдала его только дверь, которую он слишком сильно ударил, с непривычки не рассчитав силы, и чей громкий хлопок внезапно прекратил чужую дискуссию.

***

      николас стоял на достаточно большой открытой площадке, облокотившись локтями о перила, и задумчиво всматривался в нескончаемые дюны пустыни. отсюда, будучи на приличной высоте, его внутренний ребенок надеялся увидеть хотя бы немного торчащий шпиль башни детского дома, на конце которого венчался ненавистный крест. интересно, как там они сейчас, его братья и сестры? всего ли им хватает: еды, нормальных, человеческих лекарств, одеял, что сшиты разноузорчатыми квадратиками, подушек, из которых выскальзывают перья, щекочущие нос и щеки? заботы, понимания, терпения? …любви?       всего ли им хватает, чего не хватало ему самому — николасу?       он стоял один, только компания обдуваемых ветров окружила его, рассматривая со всех сторон: то перебросит волосы на другую сторону, то залезут под больничную рубашку, задирая чуть ли не до подбородка, то так и норовят вырвать сигарету, что лежала меж пальцев, сгоревшая до фильтра и дальше, да пустить ее куда-то далеко, в песок. вульфвуд не замечал этого мракобесия, даже про саму сигарету забыл. опомнился только тогда, когда пальцы его покрылись ее ожогами.       мутная, все-таки, эта история с его незажившими ранениями. почему лекарство не подействовало? тогда, при смерти, он скинул на то, что ранений просто было слишком много, и действие наркотика неспособно справиться с таким количеством повреждений сразу. а так как использовать две ампулы и более было запрещено, потому что твое тело не выдержит нагрузки, перегреется и разорвется на куски, расплавится, как воск горящей свечи, то выбора особо не было. в любом случае его поджидала смерть. но сейчас, когда все позади, почему его раны не затянулись окончательно? почему они так долго восстанавливаются? здесь явно что-то им упущено, он точно что-то упустил, не заметил, он точно о чем-то не знает. скорее всего, то была плата за свое предательство, за измену оку михаила…точно. око михаила. если это их проделки, то они точно должны быть спланированы, более того, они должны быть задокументированы. кажется, намечается внеплановая встреча со своим прошлым, которое считает его умершим. хотя, зная их, они могут быть в курсе не только о том, что вульфвуда «не добили», так и о том, что он уже щеголяет в больничных шмотках на чужом корабле. — так, парень, я отбил нам пятнадцать минут, поэтому будь добр объяснить, чего ты так резко дернулся с койки, — хоть не скрывает, что не за бесплатно выиграл им время, на том спасибо. вульфвуд вопрос игнорирует и продолжает молча меланхолично стоять с тлеющей сигаретой. Однако было заметно, что он обдумывает то, что хотел сказать в будущие минуты. — ты, — голос почти восстановился, даже хрипотца ему свойственная не была такой громкой, — можешь пересказать, что случилось, пока я.. — он выждал паузу, подбирая слово. ничего подходящего не нашлось, потому он, будто на пробу, продолжает, осторожно, — ..спал? желательно вкратце, — и смотрит темными, тусклыми глазами на подошедшего брэда.       брэд хотел показать свой язвительный и несговорчивый характер, который за последнее время у него стушевался. наверное, из-за вэша, чья подавленность всколыхнуло тревогой даже его сердце.       брэд выдыхает и старается собрать мозги в кучу, формируя «сжатое изложение». он рассказывает николасу о том, как вэш на еле стоящих ногах донес его почти труп, которому оставалось пара вздохов. как они провели сутки в операционной, пока вэш завывал где-то в коридоре, перепугав всех, кто его слышал. даже ливио, которому было нелегче, которого вульфвуд в тот же день своей мнимой смерти вытащил и вытащил целым, живым, который понимал вэша в большей степени, чем кто-либо другой, так как они вдвоем были на грани потери близкого и далеко не крайнего в их жизни человека, не мог хотя бы немного взять часть груза вины и боли на себя. вэш словно вцепился в эти горы отчаяния на плечах, терзая самого себя, никого к себе не подпуская и не отдавая их никому. он буквально слышал слова николаса, что ругался на него и называл его поведение чистой воды эгоизмом, пока тот заходился в очередной истерике. у него перед глазами застыла картинка, где вульфвуд рассыпается в пепел, разлагается на куски, с него сползает лоскутами кожа, а из глазных ям, в которых лопнули глаза, ползут червяки. вэш просто забрал всю горечь на себя, не желая ею делиться. потому что ливио слишком маленький, он не выдержит и сломается, как сухой сучок иссохшего куста. потому что это вэш не досмотрел, не уследил и опомнился только у края оврага, хватая за пальцы смуглой руки и вырывая из пучины забвения, желая сохранить. потому что это вэш виноват. так он считал.       брэд рассказывает николасу о том, как и сам разбитый ливио вытаскивал вэша почти за шкирку. тогда он напоминал николаса. а ведь правда, он всегда хотел быть на него похожим, хотел стать как старший братец. на этом моменте вульфвуд улыбается уголками губ. и только где-то с месяц ночевок с бледным бессознательным ником в палате с вэшем можно было нормально разговаривать. и примерно тогда же он заявляет, что собирается к брату. ливио следует за ним.       найвз «повержен» и пропал без вести, мироустройство налажено, все вернулось на круги своя. вэш предложил ливио наведаться в приют, в котором они и нашли себе дело: приглядывали за детьми вместе с тетушкой мелони. так они вдвоем потихоньку освобождались от груза несправедливо оставленной им вины. однако они всегда с некоторой периодичностью приходили и обратно сюда, к николасу, ожидая увидеть его живым, к линде и брэду, помогая здесь с научными проектами, которые пошли на заметные улучшения и продвижения. возможно, этому способствовали размороженные растения, семена и прочие образцы с земли, что были найдены случайно ливио во время прогулки с детьми на одном из кораблей, и бережно доставлены вэшем, что их опознал. держась так друг за друга, вэш и ливио жили. за что друг другу были благодарны. — сейчас они в приюте. обещали вернуться через два месяца, это… — брэд поднял голову к небу, высчитывая дни, — …где-то через дней пять должны прийти. — а око михаила? — если найвз больше их не контролирует, приюта у них нет, то и смысла существовать у них больше нет. если они только не воруют людей, о которых потом пишут как «пропавшие». тогда бы вэш точно должен был сорваться их искать. — распустили. они еще просуществовали некоторое время, но потом их организацию и каждого назвали «врагами народа», и их перестреляли охотники за головами или шерифы со своей делегацией. — а.. — кажется, вульфвуд напрягся, что заметил брэд, из-за чего поспешил продолжить — конкретно тебя конкретно я не видел. да и вообще, вроде всех уже перестреляли. только один черт какой-то остался, — и махнул рукой в сторону.       на этом активное вещание брэда закончилось. наступила тишина, нужная ему для того, чтобы отдышаться, и нужная вульфвуду, чтобы обдумать услышанное. окурок, который стыдно называть окурком, так как от него ничего почти ничего не осталось, полетел вниз, за перила. кажется, после того, как николас узнал обо всем произошедшем, уверенности в нем прибавилось. он набрал воздуха в легкие, чтобы что-то сказать, но тут неожиданно подал голос брэд. — линда сейчас пишет письмо в приют. отдаст, вон, — усмехается чему-то, — белохвосту, отнесет. а вернется уже с вэшем. — погоди, кому? — вульфвуд даже не знает, чему удивляться больше: тому, что у него катастрофически мало времени на то, чтобы смотаться в уже бывшее здание ока михаила и остаться незамеченным, так как не хочет привлекать внимание к тому, в чем пока сам не разобрался и подвергать других опасности (да и, если бы вэш оказался в курсе о том, что николас жив и собирается навестить свой «второй дом», вульфвуд более чем уверен, тот его бы никуда не отпустил), или тому, что они, кажется… — вы умудрились вывести..? — да, с одного из кораблей нашлись образцы, подходящие для выведения жизни на новой планете. вообще, никто заводить орлана не планировал, но ни у кого в тот момент мнения не спрашивали, — к мужчине закралась мысль, а откуда парень так смело, уверенно и быстро догадался, что они, как он выразился, «умудрились вывезти» кого-то, когда он ему не говорил даже о том, что такое возможно, но его поток умозаключений прервали. — мне нужна моя одежда. и вещи. ты можешь немного задержать отправку сообщения? — ты куда собрался? ладно, из палаты сбежал, но с корабля и я тебя отпускать тебя не собираюсь, — в подтверждение своих слов он сложил руки на груди и встал на обе ноги, когда раньше опирался на одну. — сколько времени ты сможешь мне выиграть? — вульфвуд уже настойчивее повторил свой вопрос. — дня два, если объяснишь, что ты задумал — кажется, не мне одному интересно, почему ампулы не сработали, да? — вульфвуд не был вульфвудом, если бы не говорил намеками. славно, что брэд эти намеки понимал. — одежда в шкафу в комнате на пятом ярусе, седьмая дверь слева. твои вещи, а именно оружие, в оружейной, это третий ярус, а дальше на стенах подписано, — и ушел заговаривать и шантажировать ученого так же внезапно, как пришел. тем же вечером николас ушел по направлению к детскому дому, с трудом унимая бешено клокочущее сердце.

***

      мало кто знает, но в глубинах здания культа, что ныне полуразрушено, забыто и заброшено, где этажи спускаются глубоко под землю, как винтовая лестница, а стены хранят вопли и крики детей, что не могут умереть, в особо защищенной секции чудом сохранившегося архива, в котором хранятся сведения о каждом проведенном эксперименте, удачном и неудачном, личные дела всех подопытных, где расписан каждый их шаг с точностью до географических координат, есть особо охраняемый раздел, в котором покоится информация о самых изощренных действиях культа ученых, что прикрывались религией. о действиях, которые они совершали для развлечения. они не имели никакого отношения к их основной цели — создания человека, расы, что сможет выжить в пустыне, в условиях, лишенных обилия воды, еды, а иногда даже воздуха. эти эксперименты создавались лишь для развлечения, чтобы ненадолго расслабиться и отвлечься от напряженных дум и проверить свои гипотезы, от которых после страдали невинные дети.       среди полок, среди папок, перевязанных стопок бумаг, на которых какие-то буквы стерлись, затесалось дело, описание, наверное, единственного здесь удачно закончившегося эксперимента. однако подопытный унес за собой жизни пяти ассистентов, разгромил половину отведенной лаборатории, уничтожив ценные жидкости и документы, вырвался из камеры и сбежал с этажа, намереваясь сеять хаос выше, но его вовремя успели отловить и вернуть обратно. данный проект и все ему подобные были закрыты, потому что представлял большую угрозу человечеству, так как не имел возможности поддаться контролю оку михаила, что сразу считалось «невменяемым», «неконтролируемым», а значит, «опасным».       ребенок стойко перенес вакцину, выдержал эксперимент и, несмотря на принесенные «неудобства», продолжил служение. он стал особым оружием, которому была дарована, как все посчитали сказать, фора.       мало кто знает, но в глубинах здания культа, что ныне полуразрушено, забыто и заброшено, где этажи спускаются глубоко под землю, как винтовая лестница, а стены хранят вопли и крики детей, что не могут умереть, ученые создали монстра, что мог из человека предстать диким зверем.