янтарь

ребенок может на войне

забыть о том,

что он ребенок.

      вульфвуд пожалел, что забыл взять солнечные очки. они бы были сейчас очень кстати. хотя, даже если бы и взял, толку от них никакого не было, так как их стекла заляпаны уже засохшей коркой его же почерневшей со временем крови.       солнце палило как черт знает что: вырывало когтистыми лучами твои глаза и протыкала иглами ногтей. приходилось жмурить глаза до тонких щелочек, а то и вовсе, мысль идти с закрытыми глазами казалась уже не такой абсурдной. а в лицо насмешливо бился ветер, что нес в своих потоках песок, который обязательно попадал тебе в нос, глаза, уши, рот, в волосы. и ладно бы если дул прохладный, так нет же, воздух был раскаленный, горячий до ожогов на щеках и горбинке носа, с которого потом кожа начнет слезать из-за незапланированного загара. с другой стороны, а чего вульфвуд ожидал, вся планета — сплошная пустыня. наверное, с непривычки после долгого сна такие моменты стерлись из памяти. однако на подсознательном уровне задачу себе он облегчил: пиджак брать не стал, оставшись в свойственных ему темных брюках, от кому-то принадлежавшему костюма, и в белой, пока чистой и не слишком пыльной или выжженной, как всегда не застёгнутой рубашке, чьи рукава он закатал по самый локоть. они моментами «раскатывались» и сползали вниз, на всю длину руки, чем раздражали его. у него была еще перекинута сумка через плечо, в которой пока валялись лишь наполовину пустая пачка сигарет и зажигалка. но вскоре и зажигалка там не лежала, так как она перекочевала к нему в руки. вульфвуд давно так не нервничал: ему пришлось занять свои руки перебором чего-то, вот и перебрасывал зажигалку между пальцев.              через некоторое время перед ним возвышалось здание. точнее, когда-то оно возвышалось. сейчас от него остались руины: торчащая во все стороны арматура, железные прутья, высовывающиеся из блоков бетона, разрушенные стены с выбитыми стеклами и покорёженными решетками на них, следы многочисленных пуль, когтей и пятна крови, что разъедали все вокруг, груды камней обвалившегося в некоторых местах потолка и стен. из пятиэтажного наземного корпуса сохранилось, дай бог, только три этажа. и то, существование самого верхнего было под вопросом, так как его половина отсутствовала, а присутствующая осыпалась едва на нее дыхнешь.       но стоило пройти вперед, в главный зал, то, опустив взгляд вниз, открывался вид на нескончаемые этажи, ведущие все глубже и глубже под землю. николас подошел к перилам ближе, опираясь, и перегибаясь через них, всматриваясь в темноту. когда-то давно там горели яркие лампы вырвеглазным светом, из-за чего казалось, что это пол светиться, или ему сделали подсветку, оттуда доносились крики и вопли, что резали по ушам почти до крови. вульфвуда водили по длинным и запутанным коридорам из множества комбинаций поворотов и мелькающих номерных дверей кабинетов: на одном этаже операционные и палаты, на другом — лаборатории, экспериментальные и процедурные, на третьем — казармы, для особо буйных. на совсем нижних этажах располагался морг для когда-то живых и не очень неудачных попыток и исходов все тех же экспериментов и опытов. самое ужасное, что для каждого «новичка» здесь проводилась экскурсия, на которую все реагировали по-разному: кто-то чувствовал себя настоящим избранным и той самой надеждой всего человечества, однако их мечты быстро разносились в прах, а кто-то сразу понимал в какое место и для чего он попадал, придумывая план побега, когда проходил по нижним этажам, однако их планам не доводилось сбыться, из-за чего к таким быстро приходило смирение. в такие моменты все те «избранные» и «исключительные» дитя, что избрало око михаила, невольно задумывались над тем, что получить почет ради этого и такой ценой — не самое лучшая хвала от господа.       когда-то давно вульфвуд там проводил все свое детство, если это можно им назвать.       сейчас остались лишь обломки всех воспоминаний, перегорающие лампы, а некоторые и вовсе лопнувшие, проломившиеся несколько этажей, кровавые отпечатки маленьких рук и сплошная темнота прямо из преисподней, поглощающая толстый слой пыли, песка и пороха.       ностальгию вульфвуда прервал сначала тихий скрип, который слишком быстро перерос в противный лязг надломившегося ржавого металла перил, что опасно накренились вперед. опираться более было не на что. впереди пустота с пожирающей все на своем пути мглой как черная дыра, не возвращая обратно. руки предательски дрогнули под громкое «блять» и соскользнули с металлических прутьев, срывая ржавчину и кожу с ладоней, пытаясь теперь ухватиться за бесформенный предательский воздух.       тело резко сорвалось вниз, утягивая за собой помимо перил пару обломков каменного пола, что еще долбанули в бок и в левую руку. перед глазами все закружилось: мелькали этажи, сыпалась пыль и известковая крошка, заставляя слезиться глаза, картинка смешалась в мыльную оперу с явно трагичным концом. вульфвуд просто не мог поверить, что его — священника-террориста, убийцу, что уничтожил тысячи людей, о котором боялись даже говорить вслух — убьет мелкая оплошность и невнимательность к аварийному состоянию перил. наверное, из-за такого контраста абсурдности, а также из-за бешеного пульса, что было видно на шее и запястьях невооруженном глазом, что бил по вискам как перезвон церковных колоколов, он не сразу схватился за последнюю доступную спасательную нить, которая отделяла его от смерти на одну пулю.       николас чудом успел схватиться за выпирающий, искорёженный железный штык, царапая руки еще больше и больно ударяясь локтем о бетон, на котором останется красное пятно. повис. грешное тело слегка покачивалось как тряпичная кукла, а глаза провожали взглядом обломки в недра земли. вены все ещё пульсировали, но в висках уже не так сильно потряхивало. даже дыхание замедлилось.       подтянувшись и запрыгнув на этаж, на котором он теперь находился, вульфвуд отполз от греха подальше от края и обессиленно свалился звездой в пыль. — ублюдки, у них денег было больше, чем за голову вэша урагана, и они не могли сделать нормальные перила? они не могли сделать нормальным и устойчивым все здесь? — однако выплевывая это в пустоту, у него самого в голове крутилась мысль о том, что раз уж у ока был такой большой бюджет, что они вбухали в свое дело всей жизни, какой силы должно было быть то нечто, что уничтожило это дело жизни ока?       дернув головой, отряхивая белесую пыль с темных волос, было принято решение о прекращении прокрастинации. потому вульфвуд двинулся вглубь по коридорам, в поисках нормального, человеческого, не такого молниеносного спуска вниз.       проходя мимо уцелевших дверей, он вспоминал то, что за ними происходило, несмотря на то, что ему хотелось об этом забыть. хотя, нет, что-то он хотел бы и оставить.       например, вот за этой, у которой внизу из царапин складывались кривые рисунки вымышленных цветов, что снились детям под пичкающими их врачами наркотиками, жила его единственная подруга здесь. он часто проносил ей редко даваемые самому булочки с разной начинкой, что выдавались в конце каждого удачно завершенного эксперимента. детей здесь вообще редко когда нормально кормили, из постоянного и доступного рациона — склизкая жижа, которую называли «кашей» и вода мутного цвета, которую в разное время называли по-разному: то чай, то кисель, то просто вода. таким образом, ученые думали вызвать у детей мотивацию, чтобы они старались, трудились на благо общества, отдавая себя в подопытную жертву. они слишком свято верили в то, что их идея, реализация и весь процесс в целом — самая святая и благая мысль за всю историю библии. к счастью, дети были настолько измотаны и изувечены, что кроме как умереть от передоза им ничего более не хотелось. а следовательно, око цели не достигло. и слава богу.       помимо дверей, за которыми всплывали ярко-кровавые, слишком громкие воспоминания, промелькнуло еще пару приятных, но не более. вульфвуд считал себя не совсем честным, если серьезно вдаваться в подробности. он отчего-то считал себя виноватым, что его тело легче переносило большинство лекарств, по сравнению с другими. он считал себя виноватым, что в том эксперименте он выжил, а десятки ребят до него — нет. его почитали здесь больше всех, его хвалили чаще всех и награждали двухдневным отдыхом или нормальной едой. николас был как тот самый сын маминой подруги, что во всем был лучше тебя. но никто не знал, что пока все ему завидуют и ненавидят, этот «сын маминой подруги» сам себя сгрызает изнутри. он правда старался выжать из своего положения все, что только можно: таскал еду наказанным за лишний вздох на нижние этажи, приносил нормальные, здоровые лекарства, когда кому-то было плохо от ран, что отказывались лечить во все то же наказание, сторожил казармы, чтобы его братья и сестры по несчастью поспали хотя бы пару часов, после недели без сна и работы на износ. замолвил словечко на пару людей, чтобы от них просто на просто отстали на несколько дней, подставлял себя, когда говорил, что это он ошибся, он нашкодил, он упал тогда, когда не надо, он толкнул соседа, из-за чего весь опыт приходилось начинать сначала. просил его забирать на страшный этаж, где находилась лаборатория, чтобы не мучили слабых, еле дышащих детей. приходил весь измотанный и выжатый, как жестяная банка, зато весь расхваленный, такой идеальный в глазах других. многие считали его эгоистом, что просто хотел выпендриться и похвастаться. как по-детски. хотя, никто не в праве их за это судить, даже самого вульфвуда, они же как раз те самые дети. правда, дети, которые себя детьми не считали. они вообще себя никем не считали.       вульфвуд из настоящего вышел в огромный длинный зал, в который лучами проникал солнечный свет, где в вальсе кружились пылинки. но стоило взмахнуть, и все они разносились закрученными потоками воздуха в разные стороны. иронично, что решетки здесь сохранились почти нетронутыми.       это был простой переход, который не нес за собой какой-либо важной функции, но так как здесь любили лишний пафос, то по бокам широкого, длинного, по сути, коридора расположились галереи с величественными колоннами, на верхушках которых цвели капители с массивными лепнинами растений, чьи названия знал только один человек в данной организации. на окнах, перед решётками, когда-то мерцали калейдоскопом витражи, но до нынешнего момента они не дожили. на полу красовались ветвистые многочисленные графье, только вместо паркета были самые разные виды камня и минералов. по такому узору никто не смел ходить, и не только из-за того, что боялись испортить рисунок.       в центре всегда вышагивал господин найвз северем. его боялись даже работники, от вида которых у детей туманился разум и дрожали коленки. дети вообще боялись смотреть на найвза, дышать его воздухом, они просто не дышали, желая пройти мимо как можно быстрее.       обычные, простые смертные люди проходили в тени галерей, когда найвз, который редко когда выходил из своего просторного кабинета, плавной и, как нарочно, медленной, твердой, ледяной походкой ходил в самом центре. смотря на этот парад одного актера, вульфвуду хотелось перегрызть тому глотку, перемазаться в чужой крови и самому пройтись по чужим следам, гордо вскидывая голову.       а сейчас незакрытый гештальт неожиданно всплыл в голове. пусть он никого и не сгрыз, но пройтись в самом центре зала, представляя себя на месте того мерзавца, хотелось. просто на зло. просто, чтобы нашкодить. что он и сделал. эх, дите малое, застрявшее в неверно подобранной колбе лаборатории…       когда вульфвуд оказался в темном помещении, то опомнился и передёрнул плечами. однако помещением назвать это было бы слишком скромно. это был огромный зал, от входа в который спускалась длинная лестница вниз, увеличивая пространство. а через каждый метр возвышались высочайшие стеллажи, что заменяли колонны. здесь находилась вся информация с самого рождения и до самой смерти всей организации ока михаила. здесь находился архив.       на каждого ребенка здесь находилась отдельная папка, в который было прописана вся их жизнь до и после попадания в когтистые лапы организации. причём, абсолютно вся жизнь. помимо личных сведений и биографии, записывались эксперименты, в которых ребенок участвовал со сносками названий и номеров на папки с более подробной информацией, а если в последствии его брали в ряды солдат, то есть, на пушечное мясо, проще говоря, то указывались все приказы, которые тот получал, и все его действия. быть незамеченным здесь было невозможно.       также находился отдел с экспериментами, которые все поголовно были нацелены на достижение одной единственной цели — создание человека, целой расы, что сможет выжить в пустыне при длительном отсутствии воды, а то и в полном ее отсутствии. а также свеления и по мелочи — записи о полученных материалах со складов, о разработанных лекарствах и их действии с побочными и противопоказаниями, списки умерших за неделю, месячные отчеты, годовые, большие папки с хвалебными речами, в которых ученые друг друга награждали и беспрерывно хвалили за итоги года. вульфвуд резко захлопнул папку. аж тошно.       однако он понимал, что ответ на интересующий вопрос в разделах для простых людей он не найдет. как минимум, потому что папка на его имя была в запрещенном отделе.       про запрещенный отдел ходили разные слухи. самое распространенный — фигня это все, ничего нет на самом деле. менее распространённые чаще вещали о том, что там хранятся списки всех запрещенных медикаментов или досье на всех, кто здесь работает. но только вульфвуду однажды посчастливилось узнать, что же там скрывалось. а скрывалась там информация о самых мерзких, зверских и сумасшедших экспериментах, которые никак не относились к основной цели группировки. читая любую попавшуюся папку о лабораторных исследованиях, хотелось блевать, не доходя до середины, даже до трети. сама задумка казалось безумной, а факт того, что она была реализована, наводила панику с комком в горле. и самое ужасное в этой ситуации, что все подобные задумки были выполнены ради развлечения. потому что работникам было скучно.       сколько дней человек может прожить без воды или еды? сколько органов нужно удалить и каких, чтобы человек умер? с одной же почкой живет, так ведь? так давайте удалим ему правое или левое, какая разница, легкое, проверим. насколько прочные кости? можно ли создать синтетическую кровь? врачи высасывали настоящую и вводили в вены химозную, растерзая порой всю руку до мяса, просто потому что так удобнее нащупать саму вену. операции по замене и пересадке органов, по вживлению дополнительных органов и конечностей, что в итоге не приживались и просто отваливались с лишними кусками мяса и тканей, а место сращивания покрывалось широким, густым слоем гноя, в котором позже из-за неизученных реакций рождались новые формы жизни и личинки, вперемешку с непонятного рода насекомыми, похожими на опарышей. они размножались, пожирали детскую плоть, заставляя медленно умирать, уничтожая тело, как паразиты. так появились живые фермы. отбирали некоторое количество детей, чтобы на них выращивать новых червей и насекомых, а также паразитов, которые позже помогут в битвах с предателями и группировке ган-хо-ганс. к сожалению, такие фермы процветали и очень активно развивались. на детях тестировали яды в самых разных количествах, узнавали какое количество наркотиков нужно, чтобы случился передоз, над детьми издевались хуже, чем над лабораторными крысами.       но был здесь один медицинский шедевр, как его прозвали врачи и ученые.       проект WOLF-0404 с вложенным в его папку досье на николаса отличался особенным искусством медицины и биологии. где-то здесь, точно…       николас взял еще пару папок с информацией на лекарства, что упоминались в досье. пришлось читать с конца, так как была у него на примете одна догадка: если в их делах прописывали каждый шаг как самого ребенка, так и приказы ока, то здесь точно должно быть расписано в красках то, что с ним хотели или пытались сделать тогда, восемь месяцев назад. и николас не прогадал. черным по белому написано: «уничтожение». — ну, — усмехнулся, — я почему-то так и подумал       на последних страницах с ювелирной точностью, со всеми необходимыми подробностями был расписан процесс создания жидкости, что напоминала масло, в которое окунали пули для того, чтобы при попадании в модифицрованное тело, что не раз пропускало через себя регенерирующее средство, вступало в такую реакцию, при которой это средство более не работало. даже формулу нацарапали, молодцы, да еще и сноску на отдельную папку с еще более подробной информацией указали. — джекпот, — с грустной улыбкой вульфвуд сел на пол, облокотившись на стеллаж, — вечер перестает быть томным…

***

– так, еще раз, — ливио спрыгнул с очередных развалин, поглядывая по сторонам, — что конкретно мы ищем?       вэш шел впереди, за все время ни разу не остановившись. только сейчас, посреди груд хлама бывшего здания он замер.       а правда, что он ищет? что-то материальное? но что и для чего? он просто сорвался с утра сюда, изначально не планируя подхватывать ливио с собой. тот увязался за ним следом, о чем-то говоря, но он не слушал. вэш шел с четким намерением прийти сюда, словно что-то здесь должно произойти, что-то он здесь должен обязательно найти. но зачем ему никто не сказал. потому и замер в растерянности посреди руин, как-то нервно и рвано выдыхая. а может, ему нужно что-то нематериальное, духовное? может он ищет здесь, наконец, свое успокоение? а то мечется все время туда-сюда душой своей дырявой, простреленной, места найти не может. или какую-то хлипкую надежду на… на что? что ему нужно? что он хочет найти? чего вэш вообще хочет?       вэш сильно переменился. пока никто до сих пор не мог сказать, в какую сторону: в лучшую или худшую. тот яркий огненный плащ он больше не носил, кутаясь в большие рубашки, что долго заправлялись в брюки. сливался с толпой. но даже маскируясь под массовку у него никакими способами не получалось скрыть черные как нефть локоны волос, которые на контрасте со светлым песчаником всегда выглядели еще темнее. они даже почти не блестели.       после случившегося вэш очень долго отходил. и когда он заявил, что идет к своему брату, одной из причин ливио последовал за ним, это тот факт, что вэш может просто на просто убиться, даже не дойдя. ливио жил и живёт все это время надеждой, что скоро все вернутся, скоро все будет так, как раньше. скоро все будет хорошо. надежду на лучшее он научился видеть с момента, как николас подал ему руку в приюте. теперь он считает своим долгом эту руку надежды никогда не отпускать. потому пока его нет, он сделает все возможное, чтобы и вэш дожил до лучших времен.       с одной стороны ливио понимал вэша, его печаль, меланхолию и внезапно накатывающие истерики, что пытался сдержать. он и сам такой же чувствительный и эмоциональный, он плакал даже тогда, когда они с николасом хоронили бабочку. а здесь они все еще в неведении: будет ли вульфвуд жив или не сможет выкарабка… нет, не время думать об этом. но с другой стороны, он все тот же ребенок, что даже еще младше николаса, но в таком же взрослом теле, который верит в чудеса и всегда настроен видеть счастливый конец (потому что книжки с плохим концом николас тщательно от него прятал). поэтому такие сильные и долгие переживания не до конца понимал, как наивный ребенок.       однако обоих корежило и передергивало первое время, когда вэш звал николаса. причём, достаточно настойчиво. ливио подбегал, со скрежетом в зубах говорил, что его тут нет, и видел как тот с треском рассыпается на глазах, осознавая, что его действительно здесь нет. а позже он еще долго не мог перестроиться и звал ливио по чужому имени, вечно оговариваясь, извиняясь и уводя грустный взгляд. ливио понял, что красный и голубой — так себе сочетание, так как красные разводы под глазами с голубой радужкой смотрелись слишком больно. – вэш? — он осторожно подошел сзади и аккуратно положил руку на плечо, — может, все-таки пойдем обратно? – здесь должно что-то быть, — тот бубнил себе под нос, — вы буквально здесь выросли, — вэш обернулся с некоторым подобием блеска в глазах, — ливио, может ты помнишь..? — в ответ послышался только раздосадованный выдох, — ничего, прости, тебе и так тут должно быть неприятно находиться… – вэш, пойдем, здесь давно ничего нет, — нет ответа, — тебя ждет наша ребятня, помнишь? они соскучились, — с козырей пошел.       единственным отвлечением для вэша стали действительно дети из приюта, как и вся бытовуха детского дома. там всегда было на каждого дело, как минимум, за детьми присматривать. но вэш решил окунуться по полной, даруя тётушке мелони внеплановый отпуск (она порывалась что-то поделать, но тот быстро усаживал ее обратно в плетёное кресло – продолжать вязать). ливио сначала обрадовался, мало того, что семью навестит, так еще и вэшу полегчало. но позже стал волноваться и достаточно серьёзно, подмечая, как много обязанностей на себя взвалил ураган. потому вызвался так же помогать по дому. так и обустроились вдвоем в окружении детей. обоим стало чуть легче и свободнее дышать. кстати, стоит отдать должное, именно благодаря детям в вэше сохранилась одна единственная деталь — его солнечные круглые очки. уж больно они им понравились, а особенно на нем. – ладно, убедил, — выдохнул вэш, — вот хитрец, знаешь, по чему бить, — и усмехнулся. а еще улыбнулся самой ненавистной улыбкой николаса, которая блестела ложным блеском фальшивки на все четыре стороны. хорошо, что ливио из не распознавал.       задевая мочку уха ливио просвистела пуля, после которой обрушилась целая очередь. внезапно, резко, неожиданно. засада.       парни рванули за булыжники, пережидая шум и выявляя источник обстрела. – какого черта, — ливио был уже на голове с двумя автомата в руках, но получил по рукам – не ругайся – очень вовремя ты решил построить из себя старшенького       обстрелы затихли. но из глубины помещения послышались шаги, а после и прокуренный хриплый голос – один из вас знает, где находится то, что я ищу, — медленно, с расстановкой, перекатывая слова на языке произнёс незнакомых голос, — от вас не требуется чего-то особенного, только информация, — голос становился громче. приближается. – это кто и о ком он, — шёпот вэша почему-то всегда был неразборчивым и шуршал громче обычного. ливио шикнул, прислушиваясь, но не высовываясь с места. – понятно, мирному диалогу тет-а-тет не быть, — пауза, — пойду на уступки, намекну, меня интересует одна очень интересная порода, что имела ненастье к вам прибиться, а именно, — дуло пистолета упирается в тёмный затылок, не давая пошевелиться, — к тебе.       тот факт, что перед ними очередной главарь бандитской шайки с охотниками за головами, был ясен как день. но вот кого они искали, было загадкой. ливио тянул время, так как на подсознательном уровне понимал, что если эта шайка ошивалась здесь, в бывшем здании ока михаила, то того, кого они ищут, стоило бы узнать и им, для профилактики. вэш тянул время, так как лишняя информация никогда не бывала бесполезной, куда-то она точно должна встать в его выводах и доводах. – а можно поконкретнее? — но к чему ливио привыкнуть никак не мог, так это к спокойствию вэша в стрессовых ситуациях. – на это существо нет конкретики. лишь информация о том, что его вывели в подземных катакомбах этого здания и не смогли вовремя удержать, из-за чего тот перегрыз немало народу, прежде чем его усмирили, — вэш заметил, как ливио напрягся. возможно, он что-то знает. – то есть вы ищете то, чего сами не знаете, не видели, так еще и не факт, что существует? – мы ищем остатки ока михаила и стираем их с лица земли, — конкретно сейчас вэшу хотелось откровенно смеяться над этим напускным зловещим тоном. – нет, это похвально, конечно, но спешу обрадовать, всех и без вас уже расстреляли – ну поболтай мне пока тут, как раз дождемся главного героя этой истории       и тут щелкнуло. никакой информации им не нужно. это «существо» было здесь. и они — живая приманка. данное озарение не то чтобы радовало, да и неясно, а не бред ли все это…       со стороны послышался громкий вой, обращая на себя внимание всех, кто здесь находился. однако оттуда, откуда выли, более никого не было. пока вэш, ливио и вся банда, затаив дыхание смотрели куда-то в сторону, за из спинами можно было буквально кожей почувствовать утробное низкое рычание.       из темноты бесшумно на мощных мускулистых лапах с длинными острыми когтями вышагивало огромное существо, чья шерсть сливалась с мглой. чем-то напоминало собаку, но только в разы, в разы больше и пугающе.       когда вэш обернулся, за него цепко схватились взглядом глаза-вспышки с ядом где-то глубоко, что были похожи на драгоценные камни чистейшего янтаря. когда ливио обернулся, существо тихо подкрадывалось ближе, постепенно выходя на свет. густая шерсть отливала серебром и ночными синими волнами. рык они оба решили воспринять как предупреждение, из-за чего приготовились бежать.       и именно в этот момент существо накинулось на главаря шайки с воем и разрывая тому шею, пачкая свою опасно привлекательную шерсть липкой жидкостью под громкий крик боли и повалив на камень. – это… — ливио с ужасом смотрел, как животное голодно разделывает человеческую тушу. – …большая, злая, опасная собака, — смотря туда же, продолжил вэш, — поэтому предлагаю… — валить! — причиной резкого дёра стала та же «собака», которая вдруг дернула голову в сторону ливио, пронзив своим холодным голодным взглядом.       он хватает протестующего вэша за руку и несется со всех ног прочь. вэш сейчас опять начнет говорить, что стоит спасти всех оставшихся там, но оба понимают, что в данном случае, в этом не было никакого смысла. даже вэшу приходится с этим смириться, когда они сворачивают в коридор, вместо этого впуская караваны не прекращающихся мыслей о том, каким способом на планете, на которой с роду не было разнообразия животных, из ниоткуда появился самый настоящий волк.

***

— братец ливи, ну скорее!

не торопи его, а то лопнет! —

— да помолчите оба, вы его отвлекаете!

а что вы делаете?.. —

— подвинься, мне не видно!

братец ливи принес новый прыгучий мяч! —

— не ссорьтесь, пожалуйста…       толпа детишек активно обсуждала принесенную им радость. ливио с вэшем нашли новый, но сдутый резиновый мяч, цветастый еще такой. пока не грязный, не пыльный, не облезлый, от которого еще при ударе об песчаник звонкий звук слышится. старый же пару дней назад порвался, но то было совсем неудивительно, по крайней мере для старших, потому что поблескивал он еще при братце николасе, который, собственно, его и принес тайком с соседнего двора. что касается остальных и новоприбывших — то была огромная потеря вселенского масштаба.       братец «ливи», которого так звали, так как не все в силу своего возраста могли правильно и четко проговаривать слова, из-за чего многие из них коверкались и сливались в кучу звуков, сидел на ступеньках во внутренний «двор-колодец», из которого был один выход на широкую улицу, что оканчивалась высоким обрывом, с которого открывалась широкая панорама на пустыню, и накачивал воздухом детский мяч ручным насосом. дети его буквально оккупировали, перекрикивая друг друга. кто-то уже был осведомлен и кричал от радости, кто-то только подошел и пытался разобраться в причине столь активного собрания. однако ж всем было интересно, потому толкались и загораживали друг друга, подходя почти впритык. особо эмоциональные дети, чаще всего те, что помладше и девочки, однако были и мальчики, стояли наоборот в стороне, наблюдая за сим беспределом и чуть ли не со слезами на глазах просили не кричать и не обижать никого, так как происходящее казалось им большой ссорой между всеми сразу. — ну, ну, ну, — протараторил ливио, — не переживайте вы так, а то перепугали наших маленьких, — насос был наконец-то отложен в сторону, а в руках подпрыгивал упругий мячик, которого распирало от воздуха внутри, — вот и все, — и теплая улыбка расцвела на тонких губах. слова потонули в надвигающейся шумихе детских голосов. — кидай, скорее!

я поймаю, братец ливи! —

— так, только одно условие, — и наклонился чуть вперед, ближе к толпе, — никого не обижать, не ссориться и не терять младших, — а после добавил, — уж поверьте, они за вас переживают искренне всех на свете, — ливио знал, о чем говорит. когда-то давно сам был таким.       на слова братца все учащенно закивали и только выше потянулись за игрушкой. старшего внезапно окликнули и позвали помогать на кухне, поэтому ему ничего не оставалось, как пустить мяч в воздух под вопли счастливых детей.       спустя первые несколько минут, что были наполнены воодушевлением, которое не давало вздохнуть спокойно, нетерпением, из-за чего стоять на месте ну просто было невозможно, хотелось прыгать, бегать, взобраться на стенку, оббежать все коридоры, а после и яркой, лучезарной радостью, что разливалась медом и красила щеки в красный румянец, детвора поубавила свой пыл, некоторые разбрелись по уже насиженным углам двора, прячась в тени от палящего солнца и удивляясь, как мальчикам не жарко носиться на такой жаре. — а кто знает, откуда они мяч нашли? — одна девочка, что пришла только сейчас, прибилась к кучке сплетниц, которые сидели в тенечке и следили за маленьким мальчиком, чтобы тот не ушибся, едва переставляя ноги. — братец ливи и господин вэш ходили куда-то, а вернулись с подарком, — девочка чуть постарше, лет девяти, придерживала мальчика за пухлые ручки, пока тот неустойчиво ступал то вперёд, то назад. — говорят, они пошли в те развалины, про которые нельзя говорить, — донесся женский детский шёпот с другой стороны, — я их видела с окна третьего этажа, когда они возвращались. видели бы вы их лица, такие напуганные и встревоженные! — их может что-то напугать? — девочка с малышом вновь подала голос, спрашивая, скорее, с неким неверием в сказанное, — это ж что они должны были увидеть, чтобы испугаться? — не знаю, они как пришли, прошмыгнули к себе в комнату и плотно дверь закрыли, ничего не удалось услышать, — раздосадованный вздох.       на некоторое время воцарилось молчание, прерываемое кряхтением мальчика и криками детворы, что гонялись за мячом. — знаете, — девочка, что сидела молча все это время в стороне и просила ранее никого не ссориться, с деревянной вырезанной птичкой в руках, тихо начала, смотря на оживленных детей посреди двора, — у господина вэша, несмотря на всю нашу радость, почему-то было такие грустные глаза, — она помолчала, — хотя он улыбался. мне кажется, ему не совсем весело. — я часто нахожу его грустным. он, бывает, стоит около выхода, да причем так долго, и смотрит в небо или вдаль, — девочка взяла малыша на руки, — но молчит и не улыбается, как всегда. иногда мне кажется, что он вот-вот заплачет. — может, господину вэшу больно? — неожиданно вклинился в разговор маленький мальчик, — он мог пораниться или удариться, когда шёл на ту развалюху страшную, — некоторые слова были сказаны не с первого раза, пару букв заменены шипящими, а то и вовсе, не выговорены. под конец фразы она превратилась в бубнеж. — или устал? он ведь почти постоянно чем-то занят, — девчонка, что пыталась подслушать разговор старших, наконец, отошла от колонны недлинной галереи, вокруг которой крутилась на вытянутой руке. — а может, — из тени вновь подали голос, — он скучает? я, например, тоже скучаю по братцу николасу, его так давно не было, — и потеряла большим пальцем деревянную птаху, — а господин вэш рассказывает так много историй об их совместных приключениях. — да-а, — хором протянули оставшиеся участники беседы.       все-таки, есть у детей особая черта — чувствовать и видеть то истинное, что пытается скрыть от них человек. да, они наивны и доверчивы, из мир полон фантазий и магии. да, они представляют свою жизнь как сказку, надеясь встретить принца на белом коне или принцессу в пышном платье необычайной красоты. а кто-то мечтает обойти весь мир, обогатить себя и близких, совершить подвиг. но эти дети читали сказки и с плохим развитием событий, а то и концом. однако ж, жизнь в их глазах все еще казалось сказкой.       размышления и возможное продолжение разговора прервала резкая тишина со стороны затаивших дыхание детворы и пару звонких отскоков мяча за пределы двора, несясь прямо к обрыву. — ну куда ты кидаешь, ты хоть смотришь? — возмущается паренек в шортах, что были ему как штаны. — да не боись, достанем, — смело бросает зачинщик, но тут же тушуется, когда видит, что мяч ускакал за ворота.       не то чтобы им было запрещено за них выходить или их держали взаперти все это время, нет. однако тревога, что поселилась где-то на затворках сознания, когда дети видели своих братьев и сестер, которые уходили туда с непонятными людьми в больно мрачных костюмах и больше не возвращались, все еще цепко хватала их за душу, при одной только мысли выйти дальше границ приюта.       все замолчали. думали. кто-то робко спросил, однако в опустившейся тишине вопрос звучал громче, чем казалось у говорящего голове — ну, кто пойдет?       все поочередно стали оглядываться друг на друга, перекладывая таким образом ответственность за принятие решения. в конце концов поднялся даже короткий спор между всеми детьми, но он быстро улегся, когда из толпы вышел вперед всех парень-доброволец в очках. — я пойду, — твердо сказал он и поправил лишний раз очки.       но предпринимать более ничего не пришлось, потому что из-за стен приюта показался катящийся в их сторону мяч и большое темное пятно шерсти, что его осторожно подкатывало. когда же мяч находился в ничтожных двух метрах от детей, пятно уселось аккурат перед ними, являя себя полностью. перед ними была большая, нет, огромная, пушистая, потому, возможно, мягкая, с иссиня-чёрной шерстью, как ночное небо, животное, что больше походило на… — он похож на собаку, но… — девчонки в толпе попрятались за старших братьев, что по привычке выдвинулись вперед, желая защитить, — я таких больших еще не видела… — у нас в библиотеке, недавно книга по биологии появилась, — начал тот парень в очках. вообще, библиотекой называть это было немного стыдно, потому что было у них всего две полки книжек, которые приносил им вэш с корабля и прочих развалин, — и господин вэш мне про них рассказывал — про кого? — я не уверен, но описание в большинстве сходится… — да не томи уже, кто это? — возможно, это волк, — и вновь поправил очки. вновь воцарилась тишина. наверное, из-за того, что никто толком не знал, кто такой волк, зачем он нужен, да и чем им эта информация поможет. — и что с того, если волк? — не знаю, я не дочитал       тем временем «собаковолк» носом подтолкнул цветастый мяч детям, улегшись на песчаный камень. глаза его, что отливали яркими огненными искрами на солнце, будто хитро улыбались сами по себе. — да какой это волк, ты его даже не видел ни разу, — кто-то парней вскрикнул — это соба-ака-а! — подхватила группа детей. — и она хочет играться!       собака, как будто понимая их слова, перенесла вес на задние лапы, прижала голову ниже к вытянутым передним лапам и активно завиляла хвостом, выпрашивая игры. — давайте кинем ей мячик! — поступило предложение — она же дворовая, вряд ли дрессированная — но по ней же видно, что она готова ловить игрушку, разве нет? — кидай, сейчас проверим       и закинули мяч в другой конец двора. собака сразу же дернулась в его сторону, молнией пересекая пространство, не сводя взгляда с мяча, а когда подбежала ближе, то в прыжке схватила, сваливаясь в песок и пачкаясь в пыли, зато с прижатым трофеем. побарахтаясь немного в грязи, она замерла на пару секунд, притихла. но после этого рывком поднялась на лапы и побежала обратно, гордо задрав голову вверх, будто хвастаясь.       радости детей не было предела. мячик летал во все стороны, создание, что считалось чем-то между волком и собакой, носилось вслед за игрушкой под детский топот и гогот, что бежали за ним. они удивленно кричали о неожиданной дрессировке собаки и визжали от умиления, называя ее милым теплым пушистым дымком. та в ответ только сильнее бодалась мокрым блестящим носом им в ладони. — а как мы ее назовем? — спросил маленький мальчик лет восьми, когда все сошлись на мнении, что стоит сделать перерыв в их беготне. все тогда устроились вокруг животного: кто-то сидел на камне, кто-то стоял рядом, отгораживая от солнца, а кто-то и вовсе бродил вокруг существа, разглядывая его и изучая. — а с чего ты взял, что это она? может, это он, — парень постарше поправил сползающую с его плеча футболку — предлагаю — здоровяк! — девочка с другой стороны собаки хлопнула в ладоши, — он тако-ой большо-ой, — разводя руками и задирая голову к верху, чтобы окинуть взглядом его всего, она прошла вперед и встала перед ним, — нет, огро-о-омный!       в подтверждение этих слов «здоровяк» то ли не дочихнул, то ли резко выдохнул, из-за чего получился звук, отдаленно напоминающий усмешку. интересно, а собаки вообще умеют усмехаться? — и такой мягкий, — девочка помладше в сарафанчике блаженно закрыла глаза, когда облокотилась о бок, покрытый длинной темной шерстью, что на свету переливалась синими и фиолетовыми цветами, словно ночное небо, — у братца николаса волосы такие же были, а я точно помню, я плела ему косички, только они быстро расплатились, — в этот момент собака неожиданно дернулась, но не настолько сильно, чтобы потревожить облокотившуюся на него девочку. — а давайте назовем его ником? так он всегда будет с нами, даже когда уходит, — сказал мальчик, что пытался залезть на спину волка, — и скучать придется меньше, только представьте лицо братца, когда он вернется и его увидит! — у прозванного николаса в этот момент его янтарные глаза зажглись ярче, зрачок немного сузился. казалось, словно он удивился. — ой, а мне нравится!

мне тоже! —

— в самом деле, впервые дельную вещь сказал — подождите радоваться, — в обсуждение встрял тот парень в очках, что читает книжки в импровизированной миниатюрной библиотеке, — с чего вы взяли, что нам разрешат его оставить? а может, он и сам от нас убежит. — ты же от нас не убежишь? — девочка с деревянной птичкой в руках посмотрел прямо в глаза «нику», вставая на носочки и задирая голову, будто она пыталась увидеть в глазах напротив ответ, — не оставишь нас?       огромным удивлением даже для «парня-знайки» стало то, что собака, оказывается, их понимает. иначе как объяснить тот факт, что в ответ на этот вопрос она помотала головой в стороны, когда люди таким образом говорят «нет» — ты нас понимаешь?! — та же девочка, чьи глаза секунду назад с надеждой на него смотрели, раскрылись от удивления. усы дрогнули, казалось, что волк улыбнулся. — ты нас понимаешь!       где-то в этот момент на весь двор прозвучал голос взрослого человека, что жаловался, мол, почему его негодники не слышат, что их зовут на обед уже пятый раз, и вообще, бегите быстрее мыть руки и за стол, а то остынет. — ой, господин вэш идет…       вэш выплывал из скромной галереи неспешным шагом во двор, на ходу снимая резинку с волос и заново заплетая не до конца низкий хвост из несильно отросших волос, оставляя небольшую «луковичку». вэш, после «прогулки», сменил свободную рубашку на новую, с закатанными рукавами и не застегнутыми верхними пуговицами, на чужой манер. — ну чего вы тут застряли, небось опять что-то начуди… — договорить не успел, так как поднял голову и увидел крайне необычную картину: все дети облипли, окружили, а кто-то даже повис на самом настоящем волке, которых он видел только в своем детстве на корабле, когда рэм рассказывала им с братом о жизни на земле. которого они видели парой часов ранее там, в развалинах.       зрачки сузились в испуге, мышцы напряглись, готовые к бою, как по щелчку. сердце бешено забилось, вот-вот выскочит. его дети даже не представляли, в какой они опасности. — та-ак, сейчас только спокойно, ладно? — он медленно вытянул руки вперед, жестами показывая отойти в сторону, а желательно ему за спину, — ребятки, медленно, не пугаемся, осторожно идите к вэшу, правильно, да? — и все это время не сводит взгляда с животного, попутно пересчитывая всех, кто отошел, и осторожно подкрадываясь ближе, пока все дети не перешли на его сторону. — господин вэш, он не кусается, — ребенок дернул его за штанину. — да, волки совсем не кусаются, — как хорошо, что дети не распознают сарказм — вэш, ребята, вы где? — ливио пришел. как же вовремя, вэш как раз безоружный и понятия не имеет, как ему отбиваться. — ребята, идите к братцу ливио, — ливио стоял в немом шоке чуть поодаль, прижимая подошедших к нему детей. сразу понял, чуть что — бежать в дом. — братец ливио, господин вэш, он хороший, — стали убеждать, — он с нами даже играл, представляете? — с нами тоже, — ливио тихо пробубнил, пятясь назад, не отпуская никого ни на шаг от себя.       самое удивительное, что за все это время животное даже не сдвинулось, в попытке напасть. оно спокойно сидело на месте, наблюдая за развернувшейся сценой. даже порывалось подойти поближе, но когда встретилось взглядом с вэшем, снова плюхнулось, и именно плюхнулось, поднимая пыль вокруг. сидел и смотрел безотрывно, с большими черными пятнами в глазах, как зрачки кошек в ночи. за ними даже не было видно яркой блестящей радужки. словно пес, что нашел своего хозяина и, наконец, смог с ним встретиться.       самое удивительное, что вэш это понял. более он не боялся, скорее, очень сильно переживал, потому что решил на пробу проверить одну идею и, заодно, свою удачу, которую, он думал, всю растратил. он двинулся так же аккуратно и осторожно чуть ближе, вытягивая руку вперед. — что ж, — вэш нервно сглотнул, — попробуем познакомиться заново, — дальше рисковать не пришлось.       волк сам толкнулся макушкой в поставленную ладонь, разводя уши в стороны и прикрывая глаза.