you jump, i jump, right?

С тех пор, как «Титаник» покинул Ирландию, небо прояснилось и уже два дня стояла хорошая для весны погода. Находиться в помещении, когда так ясно светило солнце, было почти преступлением, и всё равно Сириус почти весь вчерашний день провёл в каюте в полной тишине. Он вышел лишь к вечеру, когда Крауч «сменил его на посту». В общей комнате первого класса пассажиры развлекались танцами, пением, игрой в бридж, домино и шахматы. На открытой палубе, куда вышел проветриться Сириус, играли в мини-гольф и шаффлборд. Старший Блэк сыграл несколько партий, чтобы немного успокоиться, прежде чем вернуться в каюту. Атмосфера в апартаментах была какой-то похоронной. Регулус заперся в своей комнате и ни разу не выходил, несмотря на уговоры брата и камердинера. Сириуса в свою спальню он не пускал, но к ужину разрешил войти Барти, решив всё-таки немного поесть. С одной стороны, это было хорошо: брат ещё не удавился в гардеробной, чего так опасался Сириус, слушая нагнетающую тишину за дверью. С другой стороны, проснулась ревность к Краучу, которому Регулус доверял достаточно, чтобы позволить увидеть себя в каком бы он там ни был состоянии. И всё же, ложась спать, Сириус был рад, что весь день не видел брата. Подавленный и испуганный вид мог размягчить его. А Сириус хотел быть яростным. Даже проснувшись 13 апреля в непривычно раннюю для себя пору, первым чувством, охватившим его тело, была ярость. Он копил её со вчерашнего дня, и она не успокаивалась ни на минуту, ожидая часа, когда сможет приливной волной разбиться о непутёвую голову обидчика. Спустя почти сутки после случившегося, Сириус удостоверился: Реддл избегал его. Он не явился в апартаменты ни к обеду, ни к ужину, не приходил и ночью, хотя Сириус спал чутко и с открытой дверью в свою спальню, чтобы слышать, если кто-то войдёт. Когда Сириус выходил прошлым вечером, он не нашёл Реддла ни в курительной комнате, ни в зале приёмов, ни в ресторане. Тот будто сквозь землю провалился, а Сириус ещё не упал настолько, чтобы обращаться с вопросами к его камердинеру или идти в его каюту. Сириус, конечно, надеялся, что пропадавший на всю ночь и явившийся лишь под утро Крауч где-нибудь убил Реддла, избавив его от необходимости марать руки, но когда Регулус всё же вышел из своей комнаты и попросил сервировать завтрак в гостиной, а не на прогулочной палубе, прямо посреди поданного Барти кофе явился Реддл со своим камердинером. Кипящая в венах Сириуса ярость вдруг превратилась в лёд, а голова стала холодной, как никогда. Вся его импульсивность как будто в одно мгновение отключилась и перед ним развернулась совершенно грязная картина, где он планировал не упустить ни одной детали. Сириус пристально проследил за тем, как брат сжался от ужаса и, пробормотав какие-то невнятные извинения о том, что не голоден, ушёл к себе в спальню. Сириус знал, что это ложь: Барти говорил ему, что Регулус почти не притронулся к еде вчера за ужином, а сегодня утром он успел лишь выпить кофе. Он не подал виду, но подобное поведение для его младшего брата было нормальным в юношестве: Регулус всегда наказывал себя, моря голодом. С годами он перестал так делать, но, кажется, дурная привычка вернулась. Реддл с совершенно невозмутимым лицом сел за стол, устроился поудобнее и приказал Барти привести Регулуса, чтобы составить им компанию, даже если тот не хочет есть. От внимания Сириуса не ускользнуло, как затряслись от гнева руки вспыльчивого Крауча, но тот всё-таки смог убрать их за спину и кивнуть, направившись к закрытой двери спальни Регулуса. – Мистер Крауч, – окликнул его Сириус, откидываясь в кресле и совершенно игнорируя удивлённо взглянувшего на него Реддла, – вернитесь за стол. Вы сервируете завтрак, не забыли? Барти нахмурился, но послушно вернулся, одёргивая белые перчатки. Крауч был вспыльчивым человеком: на его лице, как правило, можно было прочитать всю палитру испытываемых им чувств. Однако в угоду своим хитроумным планам он умел контролировать выражение своего лица. Сириус был ему благодарен за это: оскорблять Реддла самодовольной ухмылкой не стоило. Раньше времени. Реддл скривился. – Северус, – произнёс он, глядя прямо на Сириуса, – раз уж у мистера Крауча есть обязанности, сходите за мессиром Блэком вы. – Нет, – твёрдо отчеканил Сириус, опираясь локтями о подлокотники кресла. Реддл выглядел почти ошарашенным его поведением. – Только камердинер моего брата может войти в эту спальню. Я не позволю посторонним мужчинам вторгаться туда. На лице Реддла дрогнул мускул. С громким скрипом он отодвинул кресло от стола, поднимаясь на ноги. – В таком случае, я позову его сам. – Сядьте, лорд Реддл, – со сладкой улыбкой произнёс Сириус, наслаждаясь источаемой оппонентом яростью. Снейп, стоящий в дверях, странно дёрнулся, а Барти зажевал губами, стараясь скрыть ухмылку. – Я же сказал: я не позволю посторонним мужчинам входить в спальню моего брата. А раз уж наш камердинер занят, а я ещё завтракаю и просто не могу встать, Регулус выйдет оттуда, когда пожелает. На Реддла после изданного приказа было страшно смотреть. – Я не посторонний. Сириус усмехнулся и нарочито отрезал от своей глазуньи кусочек, после чего тщательно прожевал, не обращая внимания на то, что Реддл до сих пор стоит. – Позвольте мне решать, пока я глава этой семьи, – он отхлебнул от своей чашки с кофе, всеми силами демонстрируя невинность. Реддл усмехнулся и сел. Щелчком пальцев он подозвал к себе Барти, вынуждая камердинера налить ему кофе. Сириус в тайне надеялся, что Крауч подсыпал туда яд: делов-то ему, с языка разве что накапать. – Если вы глава этой семьи, почему же я оплатил апартаменты? – уже куда более спокойно спросил Реддл, желая уколоть Сириуса посильнее. Тот едва не засмеялся. Разговоры об их бедности смущали лишь его мать. – Очень щедро с вашей стороны, лорд Реддл, – всё также сладко ответил Сириус, салютуя ему чашкой. – И мы с благодарностью приняли ваш подарок. Но мы не при французском дворе, где за подарки открываются двери любых спален. Красивые холодные глаза Реддла стали по-настоящему страшными, и Сириусу на мгновение стало не по себе. Ему никогда не нравился этот человек, не нравилось, как он обращался с его братом, какой великосветский фарс разводил вокруг своей персоны. Будь это решение только его и матери, он бы смог убедить Вальбургу истериками и задабриваниями отказать этой самодовольной жестокой мрази, поскольку сама мысль, что Регулус проведёт остаток своих дней с этим человеком, внушала ужас. Но ни Сириус, ни Вальбурга не могли повлиять на решение Поллукса Блэка. И если уж Сириус не мог уговорить деда отменить помолвку, он может заставить Реддла сделать это самостоятельно. Доселе он даже не воспринимал эту возможность всерьёз, зная, как Тёмный Лорд держится за их имя, но после всего, что он видел и слышал на корабле, его решение окрепло и превратилось в цель. Если он не заставит Реддла отказаться от его брата до прибытия в Нью-Йорк, то они с Краучем просто убьют его где-нибудь в багажном отделении. Но поскольку ни марать руки убийством человека, ни возможным скандалом ему не хотелось, стоило найти более пацифистские методы. – Я пришёл к вашему брату, Сириус. Не рассчитывал, что вы составите нам компанию. Я думал, мы позавтракаем наедине. Сириус едва удержался от вздоха. Он хотел быть мирным, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах, но Реддл сам вынуждал его метнуть нож для масла ему в горло через весь стол. – Вы больше не останетесь с моим братом наедине, лорд Реддл, – с улыбкой поведал ему Сириус и присовокупил: – По крайней мере, до свадьбы. «Которая случится через мой труп», – добавил он про себя, но Реддл, видимо, ясно прочёл эту мысль в его глазах. – Кто это сказал? – Я. Снейп молчал, гордо вздёрнув подбородок. Барти с нечитаемым лицом стоял прямо напротив него у стола, гипнотизируя своими змеиными глазами чужого камердинера, будто если тот попытается дёрнуться, руки Крауча в белых перчатках сомкнутся на его горле. Реддл перекатил во рту кофе, окидывая Сириуса оценивающим взглядом. Он часто так делал, и старшему Блэку был знаком этот взгляд. Так оценивают вещи, их роскошь, их цену. Так Реддл показывал, что раздумывает – не продешевил ли он, выбрав младшего брата, а не старшего. Сириусу всегда становилось тошно и липко от этой оценки, от неё хотелось гнать лорда взашей, ведь он мало того, что был ледяной и расчётливой тварью – он даже не понимал, что юноши прекраснее, чем Регулус, мир ещё не придумал. Сириус знал своего брата, знал его ценность – более нежную и любящую душу Реддл даже за сто лет не найдёт, и оттого слепота барахтавшегося лишь на поверхности лорда была ему ещё противнее. Но сейчас взгляд Реддла изменился. Он оценивал Сириуса не как диковинную красивую зверушку, нет. Теперь он окидывал взглядом соперника. Кровь Сириуса кипела от ликования. – Не берите на себя слишком много, Сириус, – проговорил он медленно, не сводя с него взгляда кобры перед прыжком. – Можете не вынести последствий. Сириус звонко рассмеялся, махнув рукой, как будто призывая всю комнату улыбаться. Звенящее молчание камердинеров стало как будто глубже. – Это угроза? – Предупреждение. Сириус ухмыльнулся. Ярость прокатилась от его головы вниз по позвоночнику, скользнула в руки, заставляя пальцы сжаться. – Тогда позвольте предупредить вас в ответ, – сказал он тихим, миролюбивым голосом, как будто пел пастораль. – Если вы ещё раз поднимете на моего брата руку, прикоснётесь к нему без его разрешения или хотя бы повысите голос рядом с ним, я убью вас собственными руками. Никаких дуэлей, я просто выпотрошу вас, чтобы доказать моему брату, что сердца у вас всё-таки нет. Снейп тяжело дышал, а Барти слегка подрагивал, не в силах стоять спокойно. И только Сириус и Реддл сидели друг напротив друга, во главе стола с разных концов, не шевелясь. – Это уже угроза, мессир Блэк, – медленно и без улыбки произнёс Реддл. – После такого я обязан вызвать вас на дуэль. – Отмерим десять шагов на прогулочной палубе? – игриво улыбнулся Сириус, совершенно не чувствуя веселья. – Или же я мог бы рассказать об этом полисмену, и по прибытии в Нью-Йорк вас заберёт полиция, – продолжил Реддл, словно не слыша его призыва. – Не боитесь тюрьмы? – Пусть вас не волнует моя судьба, лорд Реддл. Если меня и посадят в тюрьму, вы будете уже мертвы, и переживания оставят вас навсегда. Реддл вновь поднялся со стула, едва не опрокинув стол. Крылья его ноздрей гневно раздувались. – Я не потерплю подобных угроз. Сириус поднялся из-за стола следом за ним, не желая смотреть на него снизу вверх. – Это не угроза, лорд Реддл, – вкрадчиво произнёс он. – Предупреждение. Распорядитесь полученной информацией мудро. Завтрак окончен, – он кивнул Барти, который тут же бросился убирать со стола. – Моему брату нездоровится, вынужден просить вас откланяться. Увидимся за обедом. Реддл смотрел на него, тяжело дыша от едва сдерживаемого гнева, ещё несколько мгновений, прежде чем с грохотом отодвинул стул и вышел вон. Снейп последовал за ним. Лицо Сириуса тут же потеряло услужливое выражение. Быстрым шагом он пересёк гостиную и запер дверь в каюту изнутри. Смирить гнев стоило ему титанических усилий, но он всё же смог крикнуть в сторону спальни брата: – Выйди и поешь! – Сириус бросил презрительный взгляд в сторону входной двери и двинулся к комнате Регулуса. – Он ушёл. Не прошло и мгновения, как Регулус открыл дверь. Он как будто стоял прямо за ней всё это время. Сириус тут же растерял браваду, увидев каким потерянным взглядом младший брат обвёл гостиную. – Зачем ты так говорил с ним? – слабым голосом спросил он, останавливаясь в дверях. Сириус закатил глаза, но мягко подтолкнул его к столу, где услужливый Барти, демонстративно начавший при Реддле убирать еду, оставил ему кофе и овсянку. – Ты же не можешь. Регулус нахмурился, усаживаясь на своё место, но послушно взял в руки ложку. – Я не нуждаюсь в твоей защите. Сириус беззлобно хмыкнул и провёл рукой по его кудрявым, сегодня не уложенным волосам. – Ты мой младший брат, а значит я всегда буду защищать тебя. Регулус промолчал, больше ничего не сказав, и принялся есть. Сириус минуту наблюдал за ним, после чего поднял взгляд на Барти. Ему не показалось: Крауч смотрел на его брата с той же нежной заботой, которую испытывал к младшему сам Сириус. И отчего-то знать, что он не один в этой борьбе, в этой войне за Регулуса, было донельзя приятно. После завтрака Регулус не изъявил желания прогуляться, снова заперся в своей спальне и принялся мучить саксофон. Сириус, не любивший духовых инструментов, с облегчением услышал эти звуки: брат играет только когда ему нужно серьёзно подумать и отвлечься, а лучшего занятия, чем это, его антисоциальный мозг придумать вряд ли мог. Договорившись с Краучем, что тот никуда не выйдет из каюты, Сириус решил навестить ещё одного человека, который обязан был знать о деяниях Реддла и участвовать вместе с ними в борьбе за сердце Регулуса. Спускаясь на палубу третьего класса, Сириус искренне недоумевал, почему тот вообще не дал о себе знать после того памятного ужина. Регулус ничего не рассказывал ему о том вечере, брат вообще редко делился чем-либо, но Сириусу казалось, что между ним и Джеймсом установился контакт. Он был уверен в этом! Джеймс, этот открытый ирландский лорд, был слишком очевиден, даже для не умеющего по-человечески разговаривать Регулуса. Сириус даже не злился на мать, весь вечер пытающуюся задеть Джеймса: все чувства Поттера были написаны на его улыбающемся лице, что не могло не смущать. Будь Сириус менее нацелен на счастье брата, он бы даже сделал Джеймсу замечание, пытаясь его успокоить, но, на самом деле, ему льстило, что Регулусу уделяют подобное внимание. Регулус Блэк заслуживал такого отношения. Регулус Блэк заслуживал нежности, поклонения, заботы. Регулус Блэк заслуживал, чтобы кто-нибудь такой благородный, такой добрый, как Джеймс Поттер, потерял голову от него. Может, Регулус Блэк сам в это и не верил, но верил Сириус. И если уж Джеймс Поттер отчего-то засомневался, какой из Сириуса старший брат, если он не напомнит, что Регулус – самое прекрасное и достойное любви существо, которое гребанному лорду Каслри посчастливилось встретить? Именно с этими боевыми мыслями он направился в общую комнату третьего класса, решив, что выйдет оттуда либо с влюбленным по уши Джеймсом, либо с его хладным трупом, который положит в ноги брату, чтобы объяснить почему тот отсутствовал почти два дня. Однако Джеймса он не нашёл ни в общей комнате, ни в курительном салоне, ни на прогулочной палубе. Сириус уже вознамерился спуститься в коридор третьего класса, чтобы открывать каждую каюту и звать Поттера, но прямо на входе столкнулся с тем, кого меньше всего ожидал увидеть. – Сириус! – удивлённо воскликнул Ремус Люпин, едва не врезавшись в него. «Ах, чтоб меня», – едва не простонал Сириус, когда встретился с ним глазами. Вот именно поэтому у него никогда не было настоящих отношений. Более безответственного человека, забывающего о чувствах других людей, Ремус Люпин вряд ли мог бы себе найти. Последние сутки Сириус только и думал, что о Регулусе или о Реддле, оттого бесстыдно забыл об офицере и не вспоминал до момента, как оказался прямо перед ним. И теперь он стоял перед своей отчаянной симпатией и всеми силами пытался придумать, как вымолить прощение за своё суточное безразличие. Может, для кого-то подобные перерывы в ухаживаниях были нормальны, но Сириус чувствовал – с Ремусом всё совершенно не так. Пары мгновений хватило, чтобы Ремус взял себя в руки, и с его красивого лица исчезло удивление, уступив место холодности. – Офицер Люпин, – слабо пробормотал Сириус, бессознательно запуская пальцы в волосы и тут же руша причёску, над которой так долго колдовал утром, пытаясь заставить Реддла чувствовать себя рядом с ним настоящим пугалом. – Рад вас видеть. Боже, что он несёт? Разве он не должен тотчас зажать Ремуса где-нибудь в уголке, чтобы просить прощение за то, что забыл об их вчерашней договорённости, слишком увлёкшись поиском Реддла? Ремус шумно втянул воздух через нос, смерив его взглядом сверху вниз. – Скорее, не ожидали увидеть меня, – проговорил он холодно, и Сириус сжался от досады. – Ожидал! – тут же горячо заверил он его, хватая за руку. – Ремус, я… – Люпин бросил недовольный взгляд на их руки и слегка оглянулся, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит. – Прости меня, – Сириус сжал его ладонь в своих, пытаясь вернуть его внимание, – за то, что пропал с горизонта. Мне очень жаль. Ремус аккуратно отнял у него руку. Он больше не выглядел недовольным, озлобленным. Нет, он просто как будто… был разочарован. – Не извиняйся. Я понимаю. Сириус облизнул губы, внезапно разволновавшись. Это была не его тайна, чтобы рассказывать, но он кожей чувствовал: юлить не стоит. Этот человек ценил откровенность, а значит нужно было быть честным, чтобы не потерять его. Сириус умел держать рот на замке в важных вещах, но терять Ремуса, даже не получив его полностью? На такие жертвы он не был готов. Не сейчас, по крайней мере. – Ты понимаешь, что гребанный Реддл сделал больно моему брату и теперь я могу думать только о том, как защитить его, а заодно выпотрошить Тёмного Лорда? – Я… нет, – Ремус задохнулся от удивления и неосознанно взял его за запястье, уводя прочь от дверей в коридоры третьего класса. Сириус, едва дыша от волнения, прилежно пошёл следом за ним и остановился только когда они дошли до борта. – Регулус в порядке? – Относительно, – дёрнул плечом Сириус, когда Ремус отпустил его руку. Он бы не оставил брата, если бы не был уверен в том, что Крауч позаботится о нём, и сейчас у них был разговор важнее. – Но я думал о нём почти два дня, а теперь встретил тебя… – Сириус старательно искал его прямой взгляд, но получал лишь отведённые к горизонту лесные глаза. Может, он действительно был слишком ослеплён своей семейной вендеттой, но почему же Ремус не пришёл сам? Он знал, где найти его. Если уж Сириус не вспомнил о договорённости, то по какой причине этого не сделал сам офицер? Возможные ответы на этот вопрос пугали. – Ты подумал, что я добился чего хотел, а теперь потерял к тебе интерес? Ремус сурово поджал губы, как будто его оскорбила подобная мысль. – Нет. Сириус видел: он говорит правду. И от этого почему-то становилось только горше. Он всегда всё портит. Его напористость, его отсутствие самоконтроля, его понимание своих желаний – так не ведут себя джентльмены, так не ведут себя влюблённые, оттого Сириус вечно выставляет себя в невыгодном свете и в неловком положении. Он хотел бы сделать всё правильно в этот раз, относиться к Ремусу так, как он того заслуживал, и вести себя подобающе, но не получается. Он и в этот раз всё испортит, даже не позволив им ничего начать. Но не сказать не может. – Ты подумал, что я испугался того, как быстро продвигаются наши отношения? – спросил он тихо. Ремус нахмурился, наконец-то полноценно взглянув на него. Сириус поймал его взгляд, не желая отпускать. – Испугался, как сильно я привязываюсь к тебе, как начинаю зависеть от твоего присутствия рядом? – Сириус… – попытался перебить его Ремус, но Блэк уже нырнул с головой и не собирался отступать так просто. – Я не испугался, правда. И я бы испытывал к тебе презрение, если бы испугался ты, – сурово добавил он, сам от себя не ожидая подобного. На лице Люпина отразилось удивление, как будто он ожидал услышать что угодно, но не грубость. – Почему? – более не нашёлся что сказать Ремус. – Когда люди встречают тех, кто так им подходит, кто понимает их, с кем они хотят быть рядом, какая разница как быстро они движутся? Это лишь условности и трата времени. – Сириус пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, но то, как лопались верёвки, сдавливающие его грудь, с каждым произнесённым словом, не оставляло пространства для воображения. – Я бы не хотел тратить лишней минуты на формальности, если я могу провести эту минуту с тобой. Ремус ещё минуту-другую смотрел на него, словно приходя в себя после его пламенного монолога. Когда Сириус уже отчаялся услышать ответ, понимая, что напугал единственного настолько заинтересовавшего его мужчину, Люпин схватил его за запястье и тут же потащил за собой. Справедливости ради, Сириус успел бы охнуть и удивиться, если бы его мозг, окутанный паникой, хоть немного работал в данный момент. Но когда Ремус затащил его в подсобное помещение за шлюпками, в голове было блаженно пусто. А когда офицер резко взял его лицо в свои ладони и крепко прижался губами к его, Сириус услышал лишь белый шум. Он даже ответить на это жёсткое касание не успел, как тяжело дышащий Ремус отстранился, продолжая держать его, и прижался лбом к его щеке. – Ты просто… – он набрал в лёгкие воздуха, пальцы его правой руки сжались на челюсти дрожащего Сириуса, – …ты исчез на целые сутки, а затем случайно встретился со мной и говоришь такие вещи? Сириус был благодарен, что его держат, потому что от близости, от того как синий китель маячил у него перед глазами, от веснушек на щеке Ремуса у него немного дрожали ноги. – Я импульсивный и непоследовательный, – пробормотал он, как всегда не в силах быть джентльменом, не в силах себя контролировать. – Но я говорю правду. Ремус отстранился от него полностью, и Сириус ощутил чувство потери. В голове зашумело: он как будто спал, укутанный тёплым, мягким одеялом, и его жестоко сдёрнули кровати, заставляя ткань скрутиться вокруг его тела, словно питон из Лондонского террариума. Сириус потянулся за прикосновением, будто потерял опору, но Ремус твёрдо удержал его, упираясь кулаком в его грудь. Сириус нахмурился. Теперь он совершенно ничего не понимал. Вот же Ремус, рядом с ним, и его чудесные губы, которые делают что-то невероятное с его способностью хоть немного мыслить, прямо напротив. Почему он не может окунуться в его объятия и замереть там изваянием, всеми силами не привлекая к себе внимание в надежде остаться подольше? – Ты можешь оставить своего брата на ночь? – почти прошептал Ремус, всё ещё держа его на некотором расстоянии. Сириус осоловело моргнул. – На ночь? Сверкающим мрак лесных глазах Люпина превратился в настоящую тьму, и Сириус растворился в ней, чувствуя, как его неуклонно засасывает в глубину, как тонут корабли в неласковом океане во время разрывающего сталь шторма. – Ты обещал написать мой портрет, – Сириус бы может упустил, как его верхняя губа захватила нижнюю, смачивая, но он ловил каждый взмах ресниц на лице Ремуса, такого желанного и недоступного, и тяжело сглотнул в ответ на этот простой жест. – До ужина я занят, но потом уделю тебе внимание. Он не знал, что ответить. Может он оставить брата на ночь? Неужели с этим есть какие-то проблемы? Что-то не так с его братом? Он честно не помнит. Он может оставить брата прямо сейчас, привязать себя канатом к Ремусу и ходить за ним послушным псом до самого вечера. В голове мельтешила какая-то заполошная мысль, что брату нужна его помощь, но Сириус искренне не мог вспомнить в чём. Пространство комнаты как будто сузилось до лица Ремуса, и единственное, о чём он мог думать – это его губы-преступники, которые даже не поцеловали его как следует. – Я постараюсь прийти, – выдавил Сириус из себя после долгого молчания, пытаясь не звучать совершенно отчаянно. Ремус коротко улыбнулся и ответил на его безмолвные, даже в голове не оформленные молитвы, привлекая к себе за плечи и снова целуя. Это было по-другому. Третий по счёту их поцелуй? Сириус не мог вспомнить, не мог думать. И если позавчера у него горела кровь от страсти, а пять минут назад он был совершенно подавлен резким поцелуем – сейчас Ремус целовал его нежно, как будто даже хрупко. Лишь мягкие касания тёплых губ, ласка кожи, и Сириус тонет. Ловит губами его дыхание, а в голове так приятно кружится, будто он выпил очень много джина, но горечи нет. Только руки, обнимающие его за шею, приятная тяжесть на груди и марево, как будто его губы на вкус – мёд, а Ремус жуткий сладкоежка. Ремус отрывается от него, но не отстраняется, продолжая кутать в запах своего форменного кителя. – Даже если у тебя не получится, я приду за тобой, – тихо произнёс он в его влажные губы, слегка задевая. – Зачем? – не понял Сириус, ни о чём не желая думать. Его мозг становился опасно глупым рядом с этим мужчиной, и это могло бы пугать, если бы не было так приятно. Ремус оставил короткий поцелуй на его верхней губе и отстранился, мягко проводя ладонью по уже немного растрёпанным от объятий волосам. – Не хочу и минуты мучить себя формальностями и надеждой, что мы снова случайно встретимся, – отвечает он его же словами, заставляя Сириуса загореться. Он даже не думал, что его собственная фраза, произнесённая драматическим тенором Люпина, может произвести на него такое впечатление. Хотя может быть дело было в том, что его приятно шокировало буквально что угодно, сказанное им. – Если я могу провести эту минуту с тобой. Сириус устал молиться и уповать на удачу, поэтому сам потянулся к желанным губам, сминая их нетерпеливо, жадно, но Ремус лишь улыбнулся в поцелуй и легко отстранил его. Зелёная тьма встретилась с серым штормом, и Сириус не знает, как покинуть это помещение, не знает, как расстаться с этим человеком хотя бы на лишние несколько мгновений, не то что до вечера. – Я же говорил, – произносит он едва контролируемым голосом, глуша потребность в глубине горла, – я всегда найду тебя. Ремус улыбнулся шире, и Сириус никогда не видел чего-то настолько красивого. – В этот раз я тоже буду тебя искать. Он уходит, прежде чем Сириус успевает наброситься на него. Единственное, что держит Блэка в сознании, это строгий смешливый взгляд, буквально приковавший его к месту, пока Ремус спиной не выходит за дверь. Ему требуется несколько минут, чтобы перестать пялиться на дверь, сделать несколько дыхательных упражнений, вспомнить, где он и что он, и отправиться на поиски Джеймса Поттера. Братскую зазнобу найти не удаётся, и Сириус винит в этом исключительно свой полностью отупевший рядом с Ремусом Люпином мозг. Этот мужчина точно станет причиной его гибели. За два часа непрерывного трещания Барти всё же удалось убедить Регулуса выйти в свет на ужин, пока его мать, развлекающая себя светским обществом, не заметила двухдневное отсутствие сыновей и не пришла с вопросами. Выходить из спальни не хотелось. Видеть Реддла и весь этот светский сброд – тем более. Даже Пандору, на груди которой он рыдал ещё вчера утром. Но ещё больше не хотелось снова оказаться в том самом зале, где они танцевали с Джеймсом. Не хотелось сидеть за тем столом, где Джеймс заботливо следил за тем, чтобы ему не подали мясо. Не хотелось проходить мимо старинных часов, у которых тот его ждал. Потому что Джеймса больше не будет ни в зале, ни за столом, ни у часов. Регулус сам прогнал его. И это мучило больше, чем всё то, что мог сделать ему Реддл. Когда Регулус искупался и надел халат, Барти принялся укладывать его волосы, приговаривая, что сегодня он будет настолько шикарен, что Реддл удавится от невозможности получить его. Регулус предпочитал игнорировать своего камердинера, пока тот не обращался к нему напрямую. Он был ещё слишком слаб для функционирования в светском обществе после пережитого потрясения, а Барти – невыносимо активный человек, для полноценного взаимодействия с которым требовалось много сил. Он бы так и просидел до самого ужина под ловкими руками Крауча, если бы в какой-то момент дверь не открылась и в отражении зеркала Регулус не увидел свою мать. Вальбурга степенным шагом подошла к зеркалу, остановившись у Регулуса за плечом, взяла из рук Барти щипцы и махнула, чтобы камердинер вышел. Барти бросил на него озадаченный взгляд в отражении, но послушно кивнул и покинул спальню. Регулус остался с матерью наедине. – Можешь объяснить мне, почему лорд Реддл избегает тебя? – спросила она спокойно, даже не глядя на него в зеркало. – Весь вчерашний день он провёл в курительном салоне, а сегодня даже не пригласил тебя на завтрак, я видела его в ресторане. Регулус поморщился. Реддл всегда успешно сам себя повсюду приглашал. Для этого ему не требовалось ни желание, ни согласие. – Может у него появились занятия поинтереснее, чем ходить за мной по пятам? – язвительно ответил он, не успев прикусить язык. – Регулус! – воскликнула Вальбурга, резко поднимая голову и встречаясь с ним взглядами в зеркале. – Стоит ли напоминать, как этот брак важен для нашей семьи? Регулус поджал губы. Тысяча нелицеприятных слов крутилась на языке, но он не имел права высказать их матери. В конце концов, не она виновата в том, что он согласился на эту авантюру. В конце концов, он сам хотел быть лучшим сыном, настоящим наследником, любящим братом. Она не заслужила всей горечи, что кипела в его груди при взгляде на неё. – Не стоит, мама, – почти смиренно ответил Регулус, но правда была в том, что он не хотел слушать доводы снова. Он и так прокручивал их в голове ежечасно, а у Вальбурги была удивительная способность заставлять его верить почти во что угодно. Мать отпустила один его локон и тут же накрутила на щипцы другой. Женщина, обходящаяся без камеристки ввиду стеснённых обстоятельств, умела прекрасно ухаживать за волосами. – Твой отец не оставил нам даже громкого имени, которое могло бы продержать нас на плаву, – сказала она, словно и не услышав просьбы Регулуса. – Титул и земли отошли Поллуксу, и мы не вернём их, пока ты не покажешь семье, что можешь быть наследником и нести имя Блэков с гордостью. Регулус заскрипел зубами. Каждый раз, когда она говорила это, он мирно кивал и соглашался. Но сейчас отчего-то в горле клокотала ярость, и ответить, честно, без масок, хотелось как никогда в жизни. – Он же твой отец, – с упрёком произнёс он, заставляя мать снова поднять на него глаза. – Почему он не может просто отпустить мне или Сириусу титул? Между её бровями залегла глубокая морщинка. Вальбурга Блэк была очень красивой женщиной, и Регулус, порой, забывал, что ей было уже за пятьдесят лет. – Мой отец, – она цокнула языком, и взгляд её тёмно-серых, как у Сириуса, глаз стал несколько мягче, – не испытывал ко мне и десятой доли той любви, которую испытывал к тебе и твоему брату Орион. Регулус вздохнул. Снова и снова всё упиралось в смерть отца. Иногда ему казалось, что его жизнь была бы совершенно другой, если бы он не умер. Сириус бы не уехал в Оксфорд. Мать была бы мягче. Реддла в их жизни вовсе не существовало. А у Регулуса всегда была бы его тёплая и безусловная поддержка. – Если бы отец был жив… – прошептал он. Глаза матери заволокло льдом, а губы сурово сжались. – Но он умер, Регулус, – произнесла она резко, заставляя сына вздрогнуть. – И он бы хотел, чтобы ты выполнял возложенный на тебя долг, раз уж на твоего брата нет надежды. Ориона Блэка больше не было. Он был слабым здоровьем человеком всю жизнь, он мучился на этой земле, и болезнь смиловалась над ним, когда забрала его в руки Господа. Но кто теперь смилуется над самим Регулусом? – Он бы не заставлял меня выйти замуж за Реддла, – сказал он и со стыдом услышал, как звенят слёзы в его голосе. Вальбурга покачала головой, как-то совершенно невесело улыбаясь и взяв новый локон в щипцы. – Стерпится – слюбится. Я выбрала тебе блестящую партию, ты должен быть благодарен. Тебя не женили на какой-нибудь кузине, – Регулус едва удержался от того, чтобы фыркнуть, но мать словно почувствовала в нём этот протест. – Том очень красивый мужчина. Богатый, образованный. Тебе будет с ним хорошо. – Он не любит меня, – Регулус всеми силами постарался не звучать капризно, как Вальбурга уловила как будто именно это. – Для брака это не имеет значения. Он уважает тебя. – Вряд ли. Что-то непонятное Регулусу мелькнуло на её лице, но она пожала затянутыми в кружево и бархат плечами, словно отгоняя от себя какие-то неприятные мысли. – Это юношеское, – наставительно произнесла она, заканчивая с его волосами. Её руки с тонкими бледными пальцами, словно пауки, легли на его плечи. – Ты поймёшь, когда повзрослеешь. – Если доживу в этом браке до взросления, – буркнул себе под нос едва слышно Регулус. На его беду, мать услышала. Её руки тут же крепко сжались на его плечах. – Он что-то сделал тебе? Регулус, немедленно посмотри на меня, – потребовала она не терпящим возражений тоном. Регулус подчинился и тут же оказался под её пытливым взглядом, пробирающимся ему под кожу. – Он обидел тебя? – едва сдерживая гнев спросила мать Регулус сжался. Он не хотел говорить ей о проблемах с Реддлом. И Сириус, он знает точно, не сказал бы. Их мать была суровой, строгой женщиной, но её любовь к сыновьям иногда доходила до степеней известных. С годами Сириус и Регулус научились не говорить ей ничего важного, поскольку в порыве защитить своих детей от того, что чаще всего даже угрозы не составляло, Вальбурга делала ещё хуже. А Регулус не хотел, чтобы стало ещё хуже. Он знал, что ни он сам, ни Сириус, ни даже его мать не в состоянии отменить эту помолвку. В конце концов, решения в их семье по-прежнему принимал Поллукс. Да и отказать Реддлу, когда тот потратил на них уже столько времени и денег? Регулус знал, что от подобного позора их семья не оправится, и владения Блэков к нему не вернутся. А портить отношения с ним ещё сильнее? Нет, у Регулуса всё же был здравый смысл. – Нет, мама, – сказал он, стараясь глядеть в глаза матери как можно более честно. – Нет, он не обижал меня, – настойчивее повторил Регулус. – Просто я не люблю его. Он не знал, поверила ли ему мать. Ещё пару мгновений она изучала его лицо, после чего выпрямилась, как будто в чём-то убедившись. – Такие как мы не влюбляются, сын мой. Мы лишь выполняем долг перед своей семьёй и именем. Она коротко сжала его плечо, собираясь уйти, но Регулус сделал то, на что бы никогда в жизни не решился, будь он чуть более стабилен сейчас. Но он не был. Он был зол, напуган, и жизнь совершенно ему не подчинялась. Он не мог быть кем хотел, не мог быть с кем хотел, и за это хотя бы кто-то должен ему ответы на мучающие его вопросы. Поэтому он схватил мать за руку, останавливая. – Ты никогда не любила? Лицо Вальбурги выражало искреннее удивление, что было необычно: как правило, мать была крайне сдержана в проявлении положительных или нейтральных эмоций. Они много лет не говорили откровенно, с тех пор как Регулус был ещё совсем маленьким: Вальбурга была скупа на открытость. Но Регулус надеялся, что она поймёт всё правильно. Поймёт, как по швам трещит его жизнь, и даст ему то, что необходимо, для того чтобы держаться и не рассыпаться. Она качнула головой, сжимая губы в тонкую полоску. Ни для кого не было секретом, что её жизнь прошла не так, как она сама себе распланировала. Её выдали замуж за восемнадцатилетнего кузена, когда ей было двадцать два, даром что поклонников у дочери Поллукса Блэка был полный дом. Сколько Регулус себя помнил, она была Ориону верной женой. Может, между родителями не было любви: он не знал точно. Они спали в разных комнатах, не стремились к физическому контакту ни на людях, ни при сыновьях, но при этом никогда не ругались. Регулус был не очень опытен в подобных делах, но Сириус говорил ему как-то, источая презрение, что родители живут «как брат и сестра». Правильно ли это было? Он не знал. Хотел ли он также? Он сомневался. – Ты можешь не любить своего мужа, – сказала Вальбурга после долгого молчания, глядя куда-то мимо Регулуса. – Но ты полюбишь ваших детей. Когда-нибудь вы найдёте мать, которая выносит вам наследников, и с того момента, как ты возьмёшь их на руки, твоё сердце будет принадлежать только им. Регулус сжался на своём стуле. Он всеми силами старался не думать о возможном браке: его бросало в дрожь лишь от мыслей о свадьбе. Но дальше? Что он будет делать с этим ненавистным человеком до конца своих дней? Спать с ним? Воспитывать с ним детей? Терпеливо сносить его присутствие, его прикосновения, его ласки? Кипящая лава в венах обдала кипятком тело изнутри, забилась в висках, заставила вспотеть, а душный костюм – сжать его, выбивая дыхание из лёгких. – Я не хочу детей от Реддла, – проговорил он, едва сдерживая тошноту. – И никогда их не полюблю. Вальбурга неожиданно мягко улыбнулась. – Я говорила эти же слова Поллуксу, когда он выдавал меня замуж за твоего отца. Она больше ничего не сказала. Отпустила безвольную руку Регулуса и оставила его одного наедине с единственным осознанием. Он не хочет быть, как его мать. Благодаря довольно спокойному морю и тяжеловесности лайнера, качка на борту почти не ощущалась, что не могло не радовать пассажиров «Титаника». Даром что корабль был непотопляем: носиться во время шторма как дряхлая посудина посреди огромных ледяных волн – малоприятное удовольствие. Но сейчас? Всё складывалось как никогда прекрасно. Казалось бы, «Титаник» не мог выбрать лучшего времени для своего первого рейса. Доркас уже представляла, какие заголовки и фотографии будут в газетах по прибытии в Америку: великолепный, шикарный, мощный лайнер, а вокруг – лишь счастливые и восторжённые лица. Однако Доркас всё равно было неспокойно. Тревожные звоночки раздавались то тут, то там, жужжа на периферии сознания, как надоедливые мухи. Едва не произошедшее прямо во время выхода из дока столкновение. Бинокли заперты в сейфе, а ключ остался на материке. Убрали снаряжение из шлюпок, потому что боялись воровства. Поступали сообщения о дрейфующих айсбергах. Все эти мелкие сигналы отравляли её триумф, заставляя беспокоиться буквально на пустом месте. Каждое утро Дамблдор в сопровождении старшего помощника, распорядителя рейса, старшего механика и старшего врача совершал полный обход судна, осматривая буквально всё – от пассажирских помещений до машинного отделения. И Доркас неизменно присоединялась к нему, стараясь понять, что же так сильно тревожит её, в то время как Дамблдор остаётся невероятно спокоен. Ей хотелось, чтобы рейс был идеален. Старый чудак – давний друг её отца, капитан White Star, которого она безмерно уважала и с готовностью доверяла ему своё детище – всё приговаривал, что ей не стоит так волноваться. Он был в море несколько десятилетий и не уставал приговаривать, что условия плавания – самые что ни на есть лучшие для этого времени года. Дамблдор снова и снова говорил, что не бывает ничего идеального. Доркас была с ним не согласна. Даже сейчас, сидя напротив него в ресторане после сытного обеда и слушая эти заверения, наверное, в тысячный раз, она не могла согласиться с капитаном. Марлин всегда говорила ей, что она идеальна. Доркас идеальна. Она повторяла это снова и снова с первого дня их знакомства, сначала заставляя Медоуз усмехаться, позже – смущаться, а ещё позже – таять от любви к этой женщине. Потому что она не врала. Её чистые глаза, всегда глядевшие с таким восхищением, не умели лгать. Только не Доркас. Когда-то – вроде бы ещё во времена, когда Марлин только ухаживала за ней – Доркас сказала ей, что идеальных людей не существует. Что бывают лишь самые оптимальные для кого-то варианты, в которых человек, который видит тот самый «идеал» нашёл всё, чего бы он хотел. Кто-то хотел видеть рядом с собой заботливого партнёра, кто-то – страстного, кому-то нравились жестокие, отравляющие своей любовью. Кто-то хотел, чтобы у его идеального мужчины были узкие бёдра и широкие плечи, кому-то нравились женщины с пышными формами, кому-то были по душе нежные улыбки, кому-то – дерзкие ухмылки. Их подруга Мэри, которая сопровождала их во время периода «ухаживания» и выхода в свет, чтобы люди не думали дурного, тогда вульгарно (и так ей свойственно) пошутила: «Кому-то нравятся сиськи, кому-то задницы – идеалов нет». Доркас лишь закатила глаза и ухмыльнулась, а Марлин расхохоталась так, что навсегда переманила Мэри на свою сторону, из-за чего подруга стала капать Доркас на мозги, что лучше Маккинон ей в жизни не найти. Доркас и так это знала. Ещё когда Марлин едва не завыла от душащего смеха, не прикрывая свой большой рот, она поняла, что её смех – для неё идеальный. Конечно, ни Мэри, ни самой Марлин она об этом не сказала. Хотела немного поиграть в недотрогу, хотела разогреть интерес красивой, словно кукла, и смешной, словно итальянские импровизаторы, Маккинон, хотела чуть побыть недоступной, чтобы потом с чистой совестью отдаться страсти – она часто так делала со своими любовницами, чтобы было интереснее; Доркас нравилось, когда её завоёвывали. Стоило ли говорить, что она пожалела о своей игре? И не только потому, что Марлин её быстро раскусила и взяла себе с такой яростной энергией, что у Доркас до конца жизни пропало желание играть в подобное ещё хоть с кем-то. Или вообще быть хоть с кем-то, кроме этой улыбчивой и яростной женщины. Стоило ли говорить, что она жалела о каждой секунде, что они провели так близко и далеко друг от друга, ведь Господь забрал Марлин так рано? – Кажется, госпожа Медоуз снова замечталась, – усмехнулся Гриндевальд, сидящий по левую сторону от неё. Доркас моргнула, переводя на него отсутствующий взгляд. Обычно она игнорировала этого богатого выскочку: не слишком явно, чтобы не лишиться финансирования, но и лебезить перед ним, ловя каждое слово, падающее из его рта, не собиралась. Обычно равнодушие давалось ей довольно просто, поскольку Геллерт только и мог, что говорить о себе и своём величии. Тяжелее было не зевать, слушая сотню хвалебных отзывов, тешащих его эго. Доркас искренне не понимала, как Дамблдор столько лет терпит Гриндевальда. Она слышала, что они дружили уже почти сорок лет, с самого университета, в который богатый немец приехал учиться или, что более вероятно, унижать англичан. Доркас тогда, конечно, ещё на свете не было, поэтому она не могла ручаться, что Геллерт был невыносим всю его жизнь, однако слухи, витавшие вокруг его фигуры в светском обществе Великобритании, говорили, что он хотя и был раньше довольно обаятельным, всё же был характера гнилого и избалованного с самого детства. Доркас, следуя заветам относительно недавно отошедшего в мир иной Уайльда, делила слухи лондонской элиты на два, и в сухом остатке была явная избалованность богатого мальчишки, чуть более красивого, чуть более удачливого, умного и способного, чем другие. Естественно, что с возрастом он стал ещё богаче, ещё удачливее и ещё более невыносим. И всё же его явная дружба, если так можно было назвать добровольные обеды, которые наблюдала Доркас, с Дамблдором приводила её в замешательство. Капитан был благородным, спокойным и скромным человеком. Он всегда помогал ей бескорыстно и открыто: порекомендовал её на должность инженера в White Star, всячески поддерживал её инициативу создания лайнеров класса «Олимпик», даже нашел ей инвестора, готового поручиться за молодую особу в кресле главного инженера – да, Гриндевальда, но у Доркас всё же была совесть, и она не могла не быть благодарна за предоставленный шанс. – Было что-то важное? – спросила Доркас, вытаскивая портсигар. Марлин всегда говорила ей, что сигареты – самое важное лекарство от скуки, и Доркас переняла у жены эту привычку. Верхняя губа Гриндевальда чуть приподнялась в раздражении, но он тут же снова расплылся в тошнотворно-сладкой улыбке. – Я думал вам есть дело до состояния корабля. Доркас была сдержанной женщиной. Отец с детства говорил ей, что самообладание – это благо дворянина, с которым он не рождается, но воспитывает в себе каждым прожитым днём. Не все люди высшего сословия обладают таким необходимым качеством, но в идеальном мире все должны к нему стремиться. Самообладание помогает обуздать эмоции, которые часто становятся причиной несчастья человека. Сердце должно быть горячим, но голова – холодной, иначе судьба будет горькой. Доркас усвоила эту истину ещё в детстве, и она никогда не подводила её: чувства, являемые миру, должны быть приглушёнными и доброжелательными, пусть в глубине души и горит от ярости и гнева. От горя. Доркас горела горем и тоской уже несколько лет, но всё, чего могли допытаться у неё любопытные – это вежливая улыбка и слегка ехидное сжатие губ. Они не стоили того, чтобы открываться, и она не жалела о похороненной в глубине её нутра буре. Но сейчас раздражение прорвалось через её равнодушные черты лица, и Доркас едва удержалась от того, чтобы не зарычать. Дамблдор как будто уловил эту перемену в её настроении, и заговорил с Гриндевальдом сам. – Это не имеет ничего общего с состоянием корабля, Геллерт, – его голос был тих и спокоен, разливался между ними как спокойный штиль. Гриндевальд оторвал взгляд от Доркас, позволяя ей выдохнуть сигаретный дым и взять себя в руки. – Твоя просьба связана лишь с собственным престижем. – Отнюдь, – ничуть не смутившись, махнул рукой Гриндевальд. – Разве тебе не хочется приплыть в Америку раньше заявленного срока, Альбус? Не хочется, чтобы твоё последнее плавание стало не только самым богатым в истории, но и самым быстроходным, чего не удалось достичь ещё ни одному судну с подобным водоизмещением? – Подобных «Титанику» нет, – отрезала Доркас. Она не собиралась вмешиваться в разговор: ей было известно, что скажет Гриндевальд, на что будет давить. Инвестор горел желанием самоутвердиться перед всем миром (молодой Блэк говорил что-то о комплексах, и Доркас решила по приезде в Нью-Йорк приобрести пару книг этого Фрейда), поэтому то и дело подбивал Дамблдора увеличить скорость, желая продемонстрировать не только роскошь, но и скорость «Титаника». Капитан же, как и сама Доркас, не желали лишний раз нагружать корабль: он с честью прошёл все испытания в Белфасте, но пересечь Атлантику – совершенно другое дело. Никому не хотелось сломаться и встать на якорь прямо посреди трансатлантической трассы. Имиджевые риски были куда выше, чем возможности прославиться. – Это пока что, – гнул свою линию Гриндевальд, снова вызывая раздражение Доркас. – Прогресс идёт семимильными шагами. Как скоро твои достижения исчезнут в блеске новых вершин судостроительства? Доркас прекрасно понимала, зачем он говорит это. Манипуляции этого человека были шиты белыми нитками, и на них даже внимания обращать не стоило, но она обращала. Что-то змеиное поднимало голову в её животе, прислушиваясь к его словам. На дворе уже 1912 год, и прогресс действительно не стоит на месте. Ещё пять лет назад лайнеры класса «Олимпик» казались несбыточной мечтой, нереальным видением, о котором Доркас говорила со своей молодой женой, сидя на тёмной веранде, пока тёплый летний воздух Капри слушал о её грезах. Прошло всего пять лет, но как всё изменилось! Дом на Капри стоит с забитыми окнами, Марлин покоится под землёй на Бромптонском кладбище, а Доркас сидит в курительном салоне первого класса на корабле, построенном на её костях. «Титаник» – последняя память о Марлин, её последний призрак, который Доркас вызывала в себе каждый день проекта. «Титаник» – её последнее воспоминание о том, как Марлин верила в неё, это серенада о погибшей любви, сыгранная в стали и дереве. «Титаник» – величайшее творение, её последний шанс сделать так, чтобы люди запомнили вдохновившую и горячо любимую женщину на века. Но запомнят ли они? Что, если прогресс двинется дальше с ещё более бешеной скоростью? Что, если память сотрётся гнётом новых человеческих свершений? Что станет с «Титаником»? Что станет с памятью Марлин? Что станет с любовью Доркас? Вопросы роились возмущёнными пчёлами, стукаясь о черепную коробку под длинными чёрными косами Доркас, мешая думать, мешая мыслить здраво, мешая дышать. Единственное, что ей удалось выдавить из себя, было: – Подобных «Титанику» нет. И больше не будет. Гриндевальд ухмыльнулся. Дамблдор нахмурился. – Может, не из-под вашей руки, госпожа, но другие инженеры уже явно взяли на вооружение ваши разработки, – пропел немец лёгким, но лучащимся самодовольством тоном. – Лишь вопрос времени, как скоро они догонят вас и оставят позади. А вам бы не хотелось, чтобы о «Титанике» забыли, не правда ли? Слова, пусть пустые и малозначимые, били точно в цель, ёкая в животе, вызывая бурление, тошнота подкатывала к горлу, а в запястьях будто кипела лава. Доркас думала о медитации, о том как эту мудрость самообладания азиаты несли в себе веками, но, чёрт возьми, она была англичанкой. – Мы сделали всё, от нас зависящее, – предприняла она последнюю попытку взять себя в руки. Дамблдор удовлетворённо кивнул ей, хотя сам выглядел весьма неуверенно. – Коней на переправе не меняют. Гриндевальду было уже глубоко за пятьдесят, но он был всё ещё очень красивым мужчиной, если бы не ледяное, даже людоедское (так называла Марлин антигуманистов) выражение лица. Вот и сейчас, с точки зрения эстетики вползшая на его скульптурные губы улыбка была привлекательной, но выражение, что она несла за собой, было просто отвратительным. – Мы с вами действительно сделали всё, от нас зависящее, – деликатно кивнул он, завладевая вниманием Доркас, как змея впрыскивая быстро распространяющийся яд. – Дело за капитаном, – он медленно повернулся к Дамблдору, сжавшему кулаки на столе. Голос Гриндевальда был почти ласковым, восхищённым. – Ведь только он может отдать приказ увеличить скорость. Только представьте, Альбус: вы приплываете в Нью-Йорк во вторник вечером, сверкают вспышки фотоаппаратов, наш корабль – на первых полосах всех американских и английских газет. Да что там, всего мира! У Гриндевальда были необычные глаза: один тёмный, почти чёрный, а второй светлый настолько, что казался слепым. Доркас иногда казалось, что он выглядит таким пугающим именно из-за этой особенности. Но Дамблдор смотрел в его сверкающие триумфом глаза без страха. Лишь с сомнениями. – Я не уверен, что судно выдержит, – сказал он неуверенно, даже не повернувшись к Доркас. Теперь уже Гриндевальд не отпускал его взгляда, будто гипнотизируя своими пронзительными глазами. – Что, если мы… – Она выдержит, Альбус, – прервал его на полуслове Гриндевальд, и чуть отодвинулся, повернув подбородок к Доркас. – Нет так ли, госпожа Медоуз? Доркас почувствовала, как дёрнулась её щека, как сжались зубы. Сдержанность – благодетель, но она человек. Её мелкий, едва заметный кивок, заставил Гриндевальда подарить ей одну из самых искренних улыбок, на которую он был способен. Этой улыбки было достаточно, чтобы понять: искренность не означает доброту. Порой она может отравлять. Читать под The Airborn Toxic Event - All These Engagements Ужин состоялся, как всегда, в шесть часов. Они подошли к обеденной зале заблаговременно, без пятнадцати шесть, как всегда. Регулус даже не сверялся с часами: они были в его костях. Как всегда, мать блистала в обществе, сверкая рубинами в ушах. Как всегда, Сириус много курил. Как всегда, Барти не мог ровно стоять на месте и дёргал вытянутыми по швам руками. Как всегда, словно ничего не случилось и последних двух суток не существовало, Реддл встретил их со Снейпом и холле и взял его под руку. Как всегда, Регулус едва ощутимо вздрогнул, но позволил показывать себя как дорогую вещь всем, кому не лень, а затем отвести за стол к ягнёнку в мятном соусе. На лице Регулуса не отражалась ни одна эмоция. Лишь пустота и спокойствие, достойное мертвеца. Пока мать разговаривала с госпожой Кэрроу о подготовке к свадьбе и о том, какой скандал случился с тонкой бумагой двухсот приглашений на банкет. Пока Реддл, по-прежнему командуя за столом, не говорил ему и слова, предпочитая вести диалог о лесопилках Яксли. Пока Сириус забивал пепельницу, елозя на стуле и вызывая осуждающие взгляды. Пока Барти раз пять снял перчатки под осуждающим взглядом Снейпа и других камердинеров. Регулус не вёл и бровью. А внутри клокотала лава. Он вдыхал ярость, а выдыхал пепел. Он сидел смирно, почти голодным, и глядя на свои руки, сложенные на коленях, удивлялся, почему его вены ещё не расплавились под действием ревущего под кожей огня. Почему весь корабль не трясётся от гнева, охватившего его душу. Почему волны не разрывают сталь в такт его исступленной злобе. Почему кто-то может говорить, в то время как его горло едва глотает воздух. Почему кто-то может улыбаться и смеяться, в то время как его лицо парализовано. Почему кто-то может изображать счастье, если подлинной счастье, которое Регулус испытал на палубе третьего класса, им совершенно не знакомо. Когда джентельмены, как они сами себя называли, являясь на деле самодовольными ублюдками, поднялись в курительную комнату, и Реддл провел ладонью по его плечу, Регулуса неожиданно повернуло в сторону, и безучастный взгляд выхватил соседний столик. За ним сидела светловолосая женщина с двумя детьми. Красивые волосы женщины были безбожно изуродованы пудрой и высокой причёской, отчего она выглядела старше своего возраста. Сидящая рядом с ней девочка, одетая словно кукла, тщательно копировала осанку и гордый взгляд матери, почти не притронувшись к еде на своей тарелке. А мальчик, лет пяти на вид, получал нагоняй от матери за то, что поставил локти на стол. Регулус был уверен, что его ругают, хотя на лице его матери не отразилось ни единой живой эмоции, а губы едва двигались. Пятилетний мальчуган убрал локти со стола и сложил руки на коленях, комкая в пальцах белоснежный накрахмаленный платок. Регулус почувствовал судороги, охватившие его сердце, и стальные обручи, сжавшие его лёгкие. В панике он обернулся на своего камердинера, едва не подпрыгивающего на пятках. Барти сбежал от Бартемиуса Крауча, чтобы не быть этим мальчиком. Десять лет бега, спотыкаясь о собственные ноги в попытке не оглядываться, но он выбрал себя, и, насколько ему было известно, друг не жалел ни об одной голодной ночи, проведённой под открытым небом. Регулус шокированно перевёл взгляд на брата, уперевшись взглядом в горькую морщинку у его губ. Сириус сбежал в опиум, чтобы не быть этим мальчиком. Почти смерть, скандалы, слёзы, ломка и тяжёлое выздоровление, отверженный, но выбрал себя, и, насколько ему было известно, от брата больше никто ничего не ждёт. Все эти чинные мальчики. Все эти бежавшие дети. Все кто выбрал семью, все кто выбрал себя. Одни мертвы до конца своей жизни, а другие – свободны. В какой момент они становятся перед этим выбором? От чего зависит их выбор? Что и кто заставляет их выбирать? Почему одни предпочитают задохнуться и забыть, что когда-то были всего лишь мальчиком, в то время как другие решают позволить мальчику вырасти тем человеком, каким хотел быть? Регулуса терзали вопросы. Он не мог на них ответить: недостаточно умён, недостаточно образован, недостаточно красноречив. Но наверное впервые он не хотел быть ни умным, ни образованным, ни красноречивым. Он просто хотел не быть этим мальчиком. – Я ухожу, – сообщил он, резко поднимаясь со стула. Взгляды оставшихся за столом окатили его удивлением. Наверное впервые ему не было до них дела. – Сириус, – обратился Регулус к едва не подпрыгнувшему на своём месте брату, – проводи меня. Брат даже не успел сказать ни слова, как Регулус, даже не кивнув матери и гостям на прощание, развернулся и, слегка махнув рукой камердинеру, устремился к выходу из пышной залы, от которой его уже откровенно подташнивало. Он остановился сам, у старинных часов. В этот раз его здесь никто не ждал, поэтому Регулус сам дождался брата и камердинера. – Вы со мной не пойдёте, – отрезал он, едва те приблизились. Сириус открыл рот, но Регулус прервал его: – Я хочу, чтобы ты пошёл в нашу каюту и запер её изнутри. Когда вернусь, я постучу четыре раза. Ты понял? Сириус захлопнул рот так, что клацнули зубы. Барти нахмурился. – Куда ты идёшь? – теряя приличия, спросил он. Регулус едва сдержал улыбку. – Туда, где должен быть, – сказал он и, не дожидаясь расспросов, развернулся и покинул обеденную залу, веря, что вышел в резные деревянные двери совершенно иным человеком. Он мог бы попросить Сириуса или Барти помочь найти его, но не стал. Он должен сделать это сам. И сделает, пусть даже ему придётся обойти каждую палубу, каждую комнату, каждую подсобку этого гигантского корабля. Регулус развязал бабочку, ещё не успев покинуть палубу первого класса. Он, кажется, даже выбросил её за борт вместе со шляпой, позволяя трепать модно уложенные волосы норд-весту. Вечером было достаточно холодно, но он всё равно распахнул фрак, жадно вдыхая попутный ветер полной грудью. В голове звенело, а зрение по краям расплывалось, но он всё равно каким-то чудом добрался до общей палубы третьего класса. Ужин уже кончился, но пассажиры всё равно наполняли большую залу, играя в карты и выпивая. Появление растрёпанного аристократа вызвало небольшое оживление – кто-то узнал его, но Регулус бросился к фортепиано, в надежде, что там отдыхает тот, кого он так рьяно искал. – Его здесь нет, – окликнули его со спины, когда Регулус остановился у пустого инструмента. Он обернулся к говорившему. Им оказался его недавний знакомец – Питер Петтигрю. Парень сидел за одним из столов с двумя крупными, похожими на медведей мужчинами, у одного из которых Регулус ещё недавно вытащил самокрутку прямо из зубов. – Где? – едва удалось выдохнуть ему. Питер окинул его внимательным взглядом с ног до головы. Глаза у него были хотя и водянистыми, какими-то слишком пронзительными. Как будто он всерьёз обдумывал, стоит ли рассказывать Регулусу то, что он хочет знать. Заслуживает ли он знать. Регулус шагнул к Петтигрю, готовясь его убеждать, но тот, словно в чём-то убедившись, дёрнул плечами и сказал: – Поищи его на носу. Он там второй день уже сидит. Он смог поблагодарить Питера лишь улыбкой. Регулус не был уверен, что сейчас сможет выдавить из себя хоть слово. Но улыбку – впервые за долгое время – по-настоящему искреннюю он смог ему подарить. И судя по тому, как ухмыльнулся в ответ Петтигрю, махнув на него рукой, тот понял, чего это стоило. Регулус не шёл – летел по палубе. Ног он совершенно не чувствовал: ему казалось, что он несётся к носовой части корабля вместе с ветром. Титаник был огромным, но он не почувствовал внутренних часов, не понял, сколько времени ему потребовалось на то, чтобы достигнуть желаемой цели. На носу корабля, у самых винтов, он увидел его. Они видели друг друга впервые здесь же. Джеймс тогда любовался дельфинами, а Регулус – пусть и бессознательно – им. Его свободой, его радостью, его счастьем. А сейчас он хотел не любоваться, а быть его частью. – Джеймс… – выдохнул он едва слышно, но Джеймс услышал. Регулусу на мгновение показалось, что он услышал бы, даже если бы он позвал его в своей голове. Джеймс Поттер обернулся к нему. Он выглядел немного уставшим. Под глазами залегли тени, но может дело было в синих сумерках, опускающихся на корабль, в фиолетовых облаках, сверкающих на горизонте, где едва скрылось закатное солнце. Он выглядел немного удивлённым. Рот его приоткрылся, но может дело было в трепавшем его одежду и волосы норд-весте. Регулус не сбавлял шага. – Регулус, – откликнулся Джеймс, разворачиваясь к нему всем корпусом. – Я… Он не успел договорить. Регулус был уверен, что не может говорить прямо сейчас, поэтому не собирался позволять говорить и ему тоже. С силой толкающего в спину норд-веста он врезался в Джеймса, пригвождая его к железным перилам, и поцеловал. Джеймс сначала даже не понял, что произошло, потому не ответил, но прямо сейчас Регулус не собирался ни стесняться, ни тушеваться. Он обхватил руками его плечи, обнял его шею, прижал свою грудь к его груди и целовал его губы, как будто через минуту тонны стали под ними расколются и чем сильнее он будет держать и целовать, тем дольше он останется рядом. Он пил его дыхание, как будто они уже рухнули в воду и только так можно было надышаться вдоволь. Внутренние часы сломались. Остались лишь те, старинные, в обеденной зале, но они были слишком далеко, чтобы сказать Регулусу, сколько прошло времени, прежде чем руки Джеймса обхватили его тело, а губы раскрылись навстречу, скрепляя то, что не было сказано и что не нуждалось в словах. Регулусу было плевать, кто смотрит на них. Регулус целовал его. Джеймс целовал его в ответ. Держал также крепко, как Регулус держал его, а может и крепче. Ни северный ветер, ни чужие взгляды не могли изгнать тепло, поселившееся в его теле с этим поцелуем. Ни окрики, ни крушение не могло вырвать Джеймса у него из рук, и ничто не могло заставить Джеймса его отпустить. Он чувствовал себя счастливым. Он не знал, чувствовал себя ли таким счастливым хоть когда-то, но и не старался вспомнить. Персиковые губы Джеймса на вкус были жёсткими и обветренными, но они поглощали, и Регулус хотел остаться в этом положении навсегда, чувствуя под пальцами лёгкую щетину на его щеках и тёплый воздух, который тот выдыхал через нос. Он чувствовал себя таким сильным, сжимая его в своих руках. Он чувствовал, что может всё. – За что это? – прошептал ему в губы Джеймс спустя миллион лет. Он продолжал обнимать его, обхватывая руками словно всё его тело целиком и скрывая от всего корабля, от всего мира. – Ты обещал подать мне руку, – также тихо ответил Регулус, открывая глаза и сталкиваясь с его взглядом в паре дюймов от своего лица. – Я здесь, чтобы взять её и держать. У Джеймса были длинные пушистые ресницы, и Регулус мог бы поклясться, что видел, как они слиплись в стрелки, но желал надеяться, что это на счастье. – Долго? – тёплое мокрое дыхание коснулось тёплых мокрых губ, а шершавые пальцы легли на скулу Регулуса. Регулус накрыл его пальцы своими, сжимая и целуя ладонь. – До самого конца, – он чувствовал, как тонкие губы растягивает улыбка, но не собирался себя останавливать. Рядом с Джеймсом хотелось улыбаться. – Ты же помнишь, – его пальцы вплелись в буйные волосы, растрепав их ещё сильнее, но не было похоже, что мистер Поттер против. Он глядел на Регулуса так, словно даже выстрел в грудь не заставил бы его отвести взгляд. – Ты прыгнешь и я прыгну. Джеймс улыбнулся. И подал ему руку. Регулус не стал спрашивать зачем. Он ведь обещал её держать. Он подал ему ладонь, как в тот раз, когда хотел прыгнуть в кильватер, но Джеймс Поттер спас его. Он прыгал с задней части корабля, всеми силами, хотя бы на расстояние Титаника, пытаясь быть дальше от Америки и оков, которыми его в ней скуют. А сейчас, всего три дня спустя, Джеймс Поттер подавал ему руку, чтобы отвести на нос корабля, перелезть через перила и лететь на встречу Америке, где его будет ждать совершенно другая жизнь. Регулус дрожал от макушки до пят, стоя на перилах. Под ним расстилались волны, солёные брызги едва не долетали до его модных туфель, а впереди был лишь фиолетовый горизонт и ничего больше. За его спиной был Джеймс, крепко держащий его за талию, а за спиной Джеймса – мир, к которому он не собирался возвращаться. Вечером десятого апреля за перила его толкнуло отчаяние. Вечером тринадцатого – любовь. – Джеймс… – прохрипел он, разбивая волны под собой и устремляясь вперёд. – Джеймс, я… Подбородок Джеймса лёг на его плечо, а голова прижалась к щеке Регулуса. – Ты летишь, Регулус, – прошептал он, легко касаясь губами его шеи и ведя от неё к скулам. – Ты летишь сам, мой ангел. – Я лечу, – сказал Регулус, расправляя крылья и чувствуя тёплые пальцы, поддерживающие его локти. – Джеймс, я лечу! Его тёплый смех обдал шею щекоткой, и Регулус слегка повернул голову. Совсем чуть-чуть, чтобы не видеть корабль за ним. Лишь его. Он летел. И Джеймс был его крыльями в этом полёте. Если существовала какая-то линия, которую нельзя было пересекать, Регулус забыл о её существовании и вспоминать не собирался. Если существовал какой-то способ разбиться, ему он больше не был знаком. Он поцеловал Джеймса вновь, зная, что вдвоём, держась друг за друга, они останутся в тепле и ни за что не потерпят крушения. Читать под Ross Copperman - Hunger Дневная смена Ремуса заканчивалась ровно в полночь и он уже передавал дела второму помощнику, когда его нашёл камердинер. – Мистер Люпин, – без предисловий начал Барти Крауч, под удивлённые взгляды офицеров, но Ремус, опасавшийся, что может ляпнуть непрофессиональный слуга в присутствии его сослуживцев, перебил его. – Мистер Крауч, вам запрещено подниматься на шлюпочную палубу, – он бросил взгляд на любопытствующего второго помощника. – Как вы сюда попали? Крауч фыркнул, как скаковая лошадь, и как будто едва удержался от того, чтобы не махнуть рукой. – Было бы желание. Я пришёл по приказу мессира Блэка. Ремус бросил извиняющийся взгляд Чарльзу и отошёл от второго помощника ближе к Краучу, чтобы тот не горланил во всё горло о его личной жизни. – Господин ожидает вас в своей каюте, – сообщил ему Крауч, ничуть не понизив голос и как будто получая удовольствие от досужих взглядов других матросов. Ремусу хотелось от души заехать ему по уху, но куда больше его удивило место встречи, назначенное Сириусом. – Регулус в порядке? – спросил он без стеснения, поскольку уже понял, что камердинеру Блэков чувство стыда неизвестно даже как понятие. – Мастера Блэка нет в каюте, – холодные глаза Крауча весело сверкнули, – и, если мне позволено судить, ещё долго не будет. – Где же он? – удивился Ремус, а затем понял, что боится услышать ответ. Он фактически не знал брата Сириуса, даже ни разу с ним не разговаривал, но много слышал о нём от самого Блэка и Джеймса, а также видел, как с тем обращаются мать и Реддл за ужином. Оттого к парню он испытывал сострадательную симпатию, и вовсе не хотел, чтобы тот попал в неприятности. – Понятия не имею, – уже откровенно ухмыльнулся Крауч. Ремус нахмурился, не понимая, что весёлого он усматривает в отсутствии хозяина. – У него всё хорошо? – уточнил он, не желая так просто отпускать камердинера. Барти Крауч мечтательно закатил глаза, а ухмылка его стала как будто ещё вульгарнее. – Уверен, ему сейчас лучше не бывает, – он бросил взгляд на палубу А, и, как будто заприметив кого-то, перевёл искрящийся смехом взгляд на Ремуса обратно. – Я тоже не собираюсь возвращаться, как минимум, до утра. Надеюсь, вы проведёте время с мессиром Блэком также, как сейчас проводит время мастер Блэк, – добавил он, коротко (как будто для проформы, а не из уважения) поклонился и тут же загадочно исчез. Ремус мог бы бесконечно удивляться странному воспитанию камердинера, но, зная его хозяев, предпочёл не слишком впечатляться. Тем более, что мистер Лайтоллер послушно ожидал его, слегка любопытствуя. К чести второго помощника, он не задал вопроса о странном визите камердинера пассажира первого класса, позволил передать себе смену без вульгарных взглядов и отпустил Ремуса отдыхать на все четыре стороны. Изначально Ремус собирался вернуться в свою каюту и привести себя в порядок, прежде чем искать Сириуса, но Барти Крауч его заинтриговал, поэтому он направился сразу на пассажирскую палубу. У него не было иллюзий по отношению к тому, на что намекал невоспитанный камердинер. Регулуса в каюте нет, слуги тоже. Более того, Сириус изменил их правилу всегда искать друг друга и целенаправленно направил Барти сообщить, где он находится, чтобы удостовериться, что Ремус явится. Он знал, чего Сириус от него ждал. И жаждал того же. Он постучал в дверь каюты буквально через несколько минут после окончания своей смены и даже не постарался привести себя в порядок, чтобы не демонстрировать, что торопился. Он знал, чего Сириус ждал от него. И хотел, чтобы тот видел, как он торопился. Сириус открыл через несколько секунд, слегка покрасневший и растрёпанный. Его красивое лицо тут же озарилось улыбкой и он быстро втянул Ремуса в каюту, не сказав ни слова, и захлопнул за ним дверь, запирая на замок. Ремус принял его поцелуй с ожиданием и благодарностью, но, к его удивлению, Сириус не бросился тут же раздевать его, а, улыбнувшись, отстранился. – Ты пришёл, – его серые глаза сверкали, вторя улыбке на его губах. – Не представляю, что могло бы меня удержать, – ответил Ремус, чувствуя, как его собственные губы тянутся от улыбки. Сириус не удержался, коротко поцеловал его ещё раз и пригласил его в комнату. Ремус не хотел (на самом деле хотел, но держал себя в руках) набрасываться на него, как животное, поэтому прочистил горло и повернулся за Сириусом. И замер от удивления. Комната была разворошена, будто по ней прошёл циклон. Он видел её лишь однажды и в полутьме, но был уверен, что диван и кресла, а также какое-то безумное количество подушек и одеял не были разбросаны по гостиной. Кажется, Сириус даже притащил в гостиную все неприкрученные светильники. – Я готовился к твоему приходу, – пояснил он в ответ на незаданный вопрос. – Мне нужно было подобрать лучшее положение и свет, чтобы написать тебя. Ремус удивился ещё сильнее. Он помнил, как в его спартанской каюте Сириус просил писать его с натуры, но вовсе не предполагал, что тот захочет сделать это так скоро. Он даже немного был разочарован: он не видел Блэка два дня и совсем недавно ему впервые позволили касаться это неземное существо руками, поэтому он надеялся провести всю ночь, держа его в объятиях. – Может в следующий раз? – предложил он, пытаясь поймать мельтешащего по гостиной Сириуса в руки. Тот поддался лишь на мгновение, оставив ещё один короткий поцелуй в уголке его губ, но тут же отстранился и для отрастки шлёпнул его по предплечью. – Я нарисую тебя сегодня, офицер Люпин, и даже ты, – Ремус вновь притянул его за талию к себе, прижал его к груди и коснулся носом его шеи, – и твоё, безусловно, восхитительно-желанное тело меня не остановят. Ремус хмыкнул и слегка прихватил кожу под его подбородком губами, получив в ответ тяжёлый вдох и кулак, уткнувшийся между его грудью и телом Сириуса. – Не дразни меня, – пожурил его слегка охрипшим голосом Сириус. – У меня на сегодня уже есть планы. Ремус рассмеялся, не сумев удержаться, и отступил на шаг, поднимая руки и сдаваясь. Сириус приободрился, хотя Люпин искренне полагал, что ещё пара поцелуев и сдался бы. – Я буду рисовать тебя в твоей офицерской форме, – поведал ему Сириус, подняв из кресла альбом. – Сначала тебя, а потом напишу фон. Ремус зажевал улыбку губами и согласно кивнул. Пусть он и хотел Сириуса до зуда в костях, стремление этого избалованного лондонского денди к искусству не могло не восхищать. Он отступил к картинам, расположенным у стены, позволяя Блэку подготовить площадку и свет. – Ты не устал за сегодня? – заботливо поинтересовался Сириус, устанавливая посреди комнаты нечто, отдалённо напоминающее перила (и откуда только взял?). – Придётся простоять несколько часов. – Я умею долго стоять на посту, – легко ответил Ремус, разглядывая карандашные этюды Сириуса. – Полезный навык, приобретённый в армии. Сириус хмыкнул за его спиной, и свет лампы, которую он устанавливал, заплясал на стене. Ремус бросил взгляд на рисунок мужчины с каким-то странным животным у лондонского зоопарка, на который упал световой блик, и ему в голову пришла странная мысль. – Ты никогда не писал обнажённую натуру? – спросил он, оборачиваясь к Сириусу. Высокие скулы Блэка слегка обожгло румянцем, но он уверенно передёрнул плечами. – Писал, конечно, – он передвинул какую-то плоскую тумбочку к перилам. – В университете, где были классы и натурщики. – Не понравилось? – Почему же? – не смутился Сириус, поворачиваясь к нему. – Рисовать человеческое тело, творение Господа, намного приятнее, чем одежду, выдумки портных. Ремус ничего не понимал в искусстве, но художнику он в этом вопросе доверял. Даже слышал что-то о том, что такие классы в университетах изящных искусств обязательны для изучения пропорций тела. На рисунках Сириуса, которые он видел, с пропорциями всё было в порядке. Но человеческого тела там не было. – Почему же у тебя нет обнажённой натуры? – спросил он, совершенно не стараясь свести разговор к флирту. Сириус относился к своей работе серьёзно, и Ремус уважал его в этом. – Никто не хочет просто позировать мне, – поморщился Сириус. – Все ждут продолжения, – Ремус понимал, почему. Даже если бы Блэк не был таким умопомрачительно красивым, затащить талантливого художника в постель хотели бы многие. Однако это, очевидно, немного расстраивало Блэка, и Ремус постарался понять почему. – А я так не хочу, – продолжил Сириус, приглашая его рукой к перилам. – Искусство не должно быть прелюдией, иначе это мазня. Ремус встал у перил, которые Сириус в дальнейшем наверняка использует для измерения высоты борта на потенциальном фоне, и в голову ему совершенно без задней мысли пришло намерение. – Я могу позировать тебе, – он посмотрел на Сириуса, выправлявшего его руки на перилах. Сириус вспыхнул, как спичка, и вблизи было отлично видно, как кровь прилила к его шее, однако взгляд был несколько испуганным. Ремус поспешно поправился: – Если хочешь. – Ты хочешь позировать мне обнажённым? – переспросил Сириус, шокировано замерев, как собака перед несущимся навстречу автомобилем. – Ты хочешь, чтобы я позировал тебе обнажённым? – переспросил Ремус, стараясь вложить в сказанное то, что имел ввиду, а не голодное человеческое желание плоти. Он действительно хотел, чтобы Сириус написал его портрет. И если Сириусу приятно писать обнажённую натуру, почему нет? Ремус бы в этом не признался, но он также хотел показать Сириусу шрамы на своём теле до того, как страсть ударит им в голову и они окажутся в одной постели. – Я… – Сириус задохнулся, находясь слишком близко к такому откровенному приглашению. – Ты… – он всё ещё не мог взять себя в руки, и Ремус в который раз искренне восхитился тем, насколько тот не испорчен, несмотря на видимый декаданс. Сириус убрал от него руки и сжал кулаки. – Ремус, ты и так знаешь, что бы я предпочёл делать с тобой обнажённым. Ремус мягко рассмеялся, но качнул головой, отказываясь ступать на эту дорожку. – Я не об этом, – он поймал серые глаза Сириуса своими и отказался отпускать. Ему хотелось, чтобы тот понял, чего он хочет. – Ты бы хотел писать меня обнажённым? Сириус нерешительно прикусил губу, но не стал думать больше десяти секунд. – Да. Да, хотел бы. Ремус улыбнулся. – В таком случае я воспользуюсь вашей ванной комнатой и приведу себя в порядок, а ты изменишь композицию. Хорошо? – Сириус ещё раз кивнул, оставаясь молчаливым, и Ремус позволил себе сделать шаг по направлению к нему и взять его лицо в свои ладони. – А сейчас я поцелую тебя в последний раз, и дальше ты будешь профессионалом, и твоё искусство не будет прелюдией. Сириус кивнул в третий раз, и лучшего приглашения не требовалось. Ремус прижался к нему губами, раскрыл языком его рот и вложил в поцелуй всё сладострастие, которым горело его тело. Ему нужно было сбросить напряжение и желание, прежде чем на несколько часов превратиться в статую во имя искусства. Изо рта Сириуса вырвались восхитительные звуки, и он прижался к нему всем телом, устраивая ладони на его животе, и Ремус поспешно отстранился, пока их занятия искусством не переместились в горизонтальную плоскость. Сириус тут же захныкал: – Господи, к чёрту эти рисунки, – он слепо ткнулся в его губы своими, но Ремус вовремя отпрянул, – давай просто займёмся любовью. Сириус открыл глаза, и в них Ремус увидел, что обязан отпустить его прямо сейчас, потому что через мгновение они оба перестанут соображать и ему останется только перекинуть Блэка через плечо, отнести спальню и истязать страстью его тело до следующей смены, которая наступит только завтра в полночь. Но на это у них было ещё всё время мира. Прежде всего – искусство. – Нет, мессир Блэк, – Ремус удержал его лицо в своих руках, не позволяя снова напасть с поцелуем, – ты нарисуешь меня сегодня, и даже ты, и твоё, безусловно, восхитительно-желанное тело, нас не остановят. Сириус зарычал, как злой пёс, но послушно отстранился. – Ты зверь, – он стащил какую-то простынь с дивана и кинул ему. – Прими душ. Ремус хмыкнул, подхватил простынь и отправился в ванную комнату. Разумеется, Ремусу доподлинно было известно, что самые шикарные люкс-апартаменты были на палубе В. Одну из кают занимал исполнительный директор White Star – Геллерт Гриндевальд, а вторая досталась братьям Блэк. Однако по причине того, что сам Ремус не планировался на этот рейс, во время первичного осмотра судна его не было, поэтому в сами каюты он не заходил. Ремус открутил медный плафон и влез в ванную, позволяя горячим струям душа обнять своё тело после тяжёлого рабочего дня. А ведь если бы капитан Дамблдор не затеял переместить к себе с «Олимпика», на котором до этого плавал целых 10 месяцев, старпома и самого Ремуса, Лайтоллер не стал бы вторым помощником и Дэвид Блэр остался бы на корабле, а значит подзорные трубы не остались запертыми у него в сейфе и сейчас гнездо вперёдсмотрящих было бы оборудовано для возможной встречи с айсбергами. Ремус нахмурился и закрутил воду. Глупо думать о том, что было бы и чего бы не было. Если бы Дэвид Блэр остался на корабле, здесь бы не было самого Ремуса, он бы не командовал погрузкой у Ирландии и не встретил шкодливого, словно щенок, Сириуса Ориона Блэка, от любопытства сующего ногу на штормтрап. И сейчас бы не вытирал тело шёлковой простынёй, готовясь выйти обнажённым к мужчине своей мечты, чтобы тот рисовал его с натуры. Ремус потёр простынёй лицо и сделал несколько глубоких вздохов. Он обещал позировать Сириусу, и он не собирается выходить из этой двери и голодно набрасываться на него. Он ведь офицер флота Его Величества, чёрт побери. Он отбросил лишний стыд. Не раз и не два он представал голым перед другими мужчинами – и в армии, и на флоте, и, в конце концов, перед своими любовниками и любовницами. Он почти привык к тому, как все пялятся на его шрамы первые несколько минут. Переживёт. Он вышел в гостиную, где Сириус выставил у окна кресло, направил на него лампу и теперь регулировал свет. Художник повернулся на звук открывшейся двери и так и замер с лампочкой в руках. Ремус приподнял брови, словно спрашивая, что ему делать дальше, и Сириус слегка закашлялся. – На кровать… в смысле, на кресло, да, на кресло. Ремус, подавляя улыбку, прошёл к нему и ещё раз взглядом указал, что если тот хочет его в кресле, придётся отойти. Едва не споткнувшись о свои собственные ноги, Сириус отступил, позволяя ему присесть. И тут же остался недоволен его положением. – Слегка расставь ноги, – потребовал он, протискиваясь между его коленями и выставляя его левую голень чуть ближе к ножке кресла. Ремус слегка удивился, но спорить не стал, поудобнее устраиваясь спиной на мягкой обивке. – Да, вот так, – Сириус взял его за левую руку. – Локоть поставь сюда, а руку положи сюда, – он указал глазами на его бедро. – Покажешь, как? – не смог удержаться Ремус. То, как Сириус старательно не смотрел на его пенис, даже забавляло. – Профессионал, Ремус, – едва не прорычал Блэк сквозь зубы, и в отместку бросил пару мокрых прядей Ремуса на лоб. – Я профессионал. Ремус важно кивнул и позволил профессионалу разместить своё тело так, как посчитает нужным. Поза была достаточно удобная: офицер как будто отдыхал после службы, но не разливался по креслу как желе. Скорее приглашал кого-то посмотреть, полюбоваться, а может даже присоединиться. От прикосновений Сириуса, тщательно фиксирующего его позу, от запаха его сладковато-терпкого парфюма, от его тёмных волос, касающихся его кожи, Ремус слегка возбудился. И Сириус, заметив это, отпрыгнул, как ошпаренный, на стул напротив и схватился за уже починенный карандаш и альбом. – Мешать не будет? – поинтересовался Ремус, едва заметным кивком указывая на свой член, в полуэрегированном состоянии лежащий на бедре. Сириус тихо фыркнул, устраиваясь на стуле. – Если сможешь продержать его в таком состоянии два часа, мне это только на руку. Ремус только открыл рот, чтобы ответить, но Сириус качнул головой, призывая его к молчанию. – Смотри на меня, – он провёл линию между ними. – Не отрываясь. Ремус послушно встретился с ним глазами, и уже не смог выпутаться из темноты его взгляда. Серые глаза, кажущиеся почти чёрными в неверном свете дрожащего в камине огня, схватили его за нутро и заставили глядеть до рези. Левая рука с остро заточенным карандашом начала порхать над альбомным листом, лежащим на коленях художника. Слышался скрип грифеля о бумагу, шелест сминаемых уголков, глубокое дыхание Сириуса. Ремус старался не двигаться, прикованный к креслу тяжёлым взглядом, но чувствовал, как серые глаза двигают его сами. Как касаются лица едва ощутимо, как задерживаются у переносицы, как проходятся по шраму, останавливаются в уголках губ. Чувствовал, как пальцы касаются не карандаша и бумаги, а ласково гладят его руки, переплетаются с его пальцами, как ладони касаются его груди не там, на бездушном листе бумаги, а прямо здесь, у сердца. Ремус видел по лицу Сириуса, когда тот коснулся его груди и опустился ниже по прессу к бёдрам. – Какой серьёзный, – протянул он, немного стараясь подразнить. – Не смейся, – пожурил Сириус, но Ремус смотрел слишком пристально, чтобы не заметить кровь, прилившую к его шее. – Прости, – искренне извинился Ремус и выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Но глубокое дыхание мало помогло. Серые глаза продолжали разбирать его на части, снимать с него слой за слоем – как одежду, в которой Ремус на данный момент совершенно не нуждался. В его тяжёлом взгляде, в жёстком выражении губ, в окаменевших чертах лица не было ничего сексуального. Этот портрет не был прелюдией. Сириус касался его тела грифелем не потому, что хотел уложить в постель. Ремус чувствовал, как путаются мысли художника в его волосах, на его подбородке, на веснушках на груди, на пальцах ног, и видел не желание плоти. Лишь желание проникнуть внутрь, чтобы вытащить его сущность на поверхность и переложить на бумагу. Ремус провёл в кресле два часа, из которых большую часть времени чувствовал, как тяжело бьётся сердце в груди, а по телу расходятся тёплые волны. Сириус же провёл эти два часа как профессионал, комментируя только его позу и ни словом, ни делом не демонстрируя, что нагота натурщика хоть сколько волнует его. – Кончено, – выдохнул Сириус, впервые за два часа откидываясь на своём стуле. – Можешь одеться. Ремус поморщился, поднимаясь с кресла. От долгого сидения в одной позе затекло всё, что могло затечь, и ему пришлось отвернуться, разминая спину и поясницу. Он слышал шорох карандаша за своей спиной, но, даже накинув халат, любезно предоставленный хозяином каюты, не приближался к Сириусу, пока тот его не позвал. Когда последние штрихи были завершены, Сириус тихо позвал его, всё ещё оставаясь на стуле. Альбом лежал у него на коленях, но он не смотрел на альбомный лист. Теперь его глаза были прикованы только к Ремусу. Ремус подошёл к нему со спины и заглянул в альбом через плечо. Перед ним был лист бумаги, расположенный вертикально, и на нём был изображён сам Ремус. Только несколько не таким, каким он обычно видел себя в зеркале или на редких фотографиях. Ремус на рисунке был… несколько мягче обычного. У него были все те же шрамы, всё те же крепкие мышцы и военная выправка, но челюсть была непривычно свободна, без сжатых зубов, губы не растягивались, но в уголках всё же пряталась улыбка, а глаза, написанные простым карандашом, игриво выглядывали из-под полуопущенных век. Однако несмотря на видимую игривую нежность изображённого, человека на рисунке хотели. Это было видно в том, с какой придирчивой точностью изобразили его тело – волосы на теле, веснушки на плечах, шрамы на торсе и бёдрах, – художник даже не постеснялся изобразить его обрезанный член. Ремус взглянул на подпись под рисунком. С.О.Б. 13 апреля 1912 г. Сириус продолжал смотреть на него снизу вверх, держа слегка подрагивающими руками альбом. На его пальцах остались следы от карандаша – подушечками он разносил тени. На нижней губе остались ранки от слегка обкусанной кожи, но крови не было. Глаза в предрассветных сумерках, несмотря на направленные на кресло лампы, были темнее обычного, и он откровенно ждал. Вердикта или приговора. – Это прекрасно, Сириус, – честно сказал ему Ремус, не пытаясь польстить. – Такова твоя натура, – не имея сил повысить голос сказал ему Блэк и поднял альбом с колен. – Он твой. Ремус не знал, что ему делать с рисунком. Повесить в каюте, очевидно, будет глупой идеей. Да и зачем? Чтобы смотреть и вспоминать, что кто-то когда-то его так сильно хотел, что изобразил своё желание на бумаге? Ремус взял альбом и, едва касаясь листа, отложил его на столик из мореного дуба. А затем склонился к Сириусу и поцеловал его, потому что почувствовать его желание на бумаге недостаточно: он хотел ощущать его кожей. Сириус обнял его лицо ладонями в ответ, позволяя ласкать губы нежностью и зарываться пальцами в его неуложенные тёмные волосы. Ремус чувствовал, как удовольствие от его поцелуя течёт от губ по нему тёплой волной к подбородку, шее, опускается ниже по груди, и понимал, что никакой двухчасовой перерыв на написание портрета не помог ему хотеть Сириуса хотя бы чуть меньше. Напротив, его как будто пытали и теперь позволили дорваться до источника пытки. – Я помню, – прошептал он в губы Сириуса, – что ты не хотел, чтобы искусство было прелюдией, но... Сириус усмехнулся, оставляя влажное касание губ на его подбородке, обнял его за шею крепче и позволил поднять себя на ноги. Ремус тяжело дышал, но его руки самовольно нашли талию Сириуса и стремились прижать к тонкому халату. Однако у Блэка были другие планы. – Обычно натурщики не стремятся дождаться, пока художник закончит, – сообщил он Ремусу, мягко отстраняя его и отступая на шаг, – и рисование с обнажённой натуры становится пустой тратой сил, – Ремус посчитал, что на этом его пребывание в каюте первого класса закончено и сейчас его выставят вон, но глаза Сириуса озорно сверкнули и его руки потянулись к вороту халата. – Я закончил, – одной рукой он дёрнул пояс, заставляя халат распуститься, а второй потянул ворот, раскрывая грудь Ремуса. Тот молча, но чрезвычайно заинтересованно, наблюдал. – Мой рисунок готов, – лёгкое движение, и халат лежит у ног Ремуса, а тело Сириуса, полностью одетое, всего в нескольких дюймах от него. – И я так долго ласкал свою модель глазами, что у меня буквально чешутся руки. Ремусу большего приглашения не требовалось. Переступив лежащий на полу халат, он шагнул к Сириусу, взял его за бёдра и прижал его тело к своему, впиваясь в долгожданные губы поцелуем. Пока он шёл в эту каюту, ему казалось, что как только Сириус ему позволит, он разорвёт на нём одежду, подобно какому-то животному, за что, возможно, чуть позже ему будет слишком стыдно. Но едва ощутив это стройное гибкое тело в руках, его крепкие руки на своей шее, Ремус почувствовал, как яростное синее пламя в его венах превращается в мерно горящий огонь. То ли он слишком долго мариновался в своём желании, то ли рассвет казался слишком далёким и несуществующим, но Ремус позволил ему вести в самом нежном поцелуе, который у него был за двадцать пять лет жизни. От того, как бережно Сириус обнимал его за плечи, как аккуратно прижимался к его обнажённому торсу, как невесомо целовал его губы, вторгаясь в его рот языком, у Ремуса плавились кости. Ему казалось, что в этом мире у них есть ещё всё возможное время, поэтому он позволил себе раздевать Сириуса также медленно, прилежно и скрупулёзно, как тот разбирал его на части последние два часа. Сначала жилет цвета слоновой кости с миллионом мелких пуговиц, затем сияющая белизной манишка, расстегнуть манжеты, развязать тесёмки на рубашке и оголить его кожу, едва касаясь её тканью. Покрыть поцелуями светлые плечи с россыпью созвездий-родинок, пока развязываешь пояс на твидовых брюках. Ремус коснулся губами бедренной кости, снимая с него брюки, и не смог не прокомментировать. – Нынче бельё не в моде? Сириус улыбнулся, ероша волосы на его затылке и притянул его к своим губам, заставляя подняться с колен. – Я всё-таки тебя ждал. Ремус рассмеялся, вновь целуя его и подхватывая под бёдра. Сириус, этот прекрасный мужчина, считающий гимнастику спортом, ловко обвил его торс ногами и подтянулся на руках, оказываясь чуть выше над ним. Ремус честно собирлся отвести его в спальню, но губы Сириуса, его язык, творящие что-то совершенно расплавляющее его мозг, его пальцы, полностью завоевавшие каждый открытый участок кожи, заставили его уложить Блэка прямо на диван буквально в пяти шагах от кресла. – Надо выключить свет, – выдохнул Сириус, когда Ремус навис над ним, оставляя явные следы у грудины. – Нет, – послышался тихий рык офицера Люпина, и спор на том закончился. Заниматься любовью при свете было не совсем привычно для оксфордского денди, но едва Ремус устроился между его бёдер и коснулся губами его члена, перед глазами заплясали тёмные круги, и электричество перестало иметь значение. Сириус был таким чувствительным молодым человеком. Ремус не был святым и любовников у него было немало, однако секс в увольнительных и то, что происходило с ним сейчас как будто совершенно несопоставимо. Никаких надуманных или механических движений: на каждое прикосновение, будь то щекотка пальцев на рёбрах или откровенная ласка ртом, Сириус реагировал чутко и благодарно. Кожа покрывалась мурашками, мышцы сокращались, а губы издавали низкие стоны, куда ниже, чем обычно звучал его голос. – Иди ко мне, – позвал сухими губами Сириус, обнимая его бёдрами и руками заставляя подняться и вернуться к поцелую. Губы и язык Ремуса были мокрыми от слюны и предсемени, и оттого Сириус вцепился в него, как бедуин в пустыне. Ремус чуть сдвинул бёдра, проходясь членом по влажной коже чуть ниже пупка Сириуса, и тот прикусил его губу, приподнимаясь на локте. А в следующую секунду они перекатились и рухнули на пол. Сириус сгруппировался и принял вес Ремуса на себя. И даже не выглядел прибитым его крупным телом. – Господи, – Ремус взял его голову в ладони, от ужаса даже не соображая, что Блэк смеётся, – сильно ушибся? Сириус прикусил уже растёрзанную нижнюю губу, приоткрыл глаза, и, качнув головой, прогнулся в пояснице, прижимаясь вплотную членом к его животу и шире разводя колени. Он был слишком бесподобен, чтобы вынести. От его бесстыдного предложения, от сверкающих чертями глаз Ремус вцепился в него, подобно животному, терзая губы и лицо поцелуями, сжимая бёдра до синяков и подбираясь к его анусу пальцами. Сириус не врал – он его ждал. Между его ног собралась влага, а внутрь одним пальцем Ремус вошёл довольно легко. Сириус улыбался, видя, как его шокирует подобная готовность, и был явно доволен своей предусмотрительностью. Однако Ремус решил не сдаваться без боя этой распутной фривольности и продемонстрировать, что возьмёт ему полагающееся, даже если Блэк будет умолять его поторопиться. Он видел, как удивление сменилось шоком в глазах Сириуса, когда вместо члена Ремус вставил в подготовленную дырочку ещё один палец и, сложив их вместе, едва заметно согнул, проталкиваясь дальше и лаская верхние стенки. Сириус, судя по тяжёлым грудным стонам, явно не привык, чтобы его ласкали так: наверняка дальше самостоятельной подготовки с партнёрами не заходил. Ремус достал из-под подушки дивана, куда предварительно, ещё до позирования, положил, смазку, и выдавил немного на нижние фаланги пальцев, слегка вытащив их из Сириуса, позволяя жидкости стекать вниз, и добавил третий палец. Краска бросилась на грудь Сириуса, разливаясь некрасивым, великолепным румянцем по соскам и плечам, он складывал губы и дышал так, словно его существование сжалось до трёх пальцев, ритмично двигающихся глубоко внутри него. Ремус с удовлетворением поймал момент, когда красивые и по-настоящему почерневшие глаза Сириуса начали закатываться и закрываться, ловко смазал собственный член свободной рукой и взял его в ещё влажную руку. – Ремус… – стон Сириуса был так низок, что завибрировал в костях Люпина. В ответ тот усилил хватку на основании его члена, чувствуя дрожь от желания кончить, и, пока Сириус терялся в наслаждении, разметавшись по ковру, вытащил пальцы и заменил их своим изнывающим стволом. Стон, который издал Сириус, не был похож ни на имя, ни на слово в целом, но Ремус этого даже не понял, погружаясь в его жаркое тепло. Ему хотелось растянуть момент, замереть в нём подольше, наслаждаясь тем, как ощущаются стройные бёдра под его руками и узкая дырка на его члене, но он выбрал тактику и не собирался отступать: с места взял такой же крепкий, с оттяжкой ритм, как доселе трудились его пальцы. Сириус в бреду, конечно же понял, что изменилось, и захныкал с таким надрывом, что попытался закрыть лицо локтями. – Не смей, – прорычал Ремус, одной рукой отталкивая его локти и открывая перед собой покрасневшее лицо со следами слёз в уголках. – Не закрывайся от меня, – потребовал он, крепче подхватывая его за бедро и приподнимая так, что Сириусу пришлось встать на лопатки. Тот судорожно закивал, приоткрывая глаза, и, не прекращая коротких низких стонов, потянул его обеими руками за плечи к себе, грязно вторгаясь в его рот поцелуем. Ремус ответил ему в тон, не собираясь себя контролировать ни доли секунды: со слюной, зубами, глотая его стоны и крепко выбивая следующие. Руки Сириуса задрожали и одна переместилась на собственный член, где Ремус уже крепко держал его. – Пожалуйста, я так хочу… – почти проскулил он, водя рукой по головке, поскольку сжатый кулак Ремуса не позволял большего. Ремус с рычанием отбил его руку, проходясь по стволу сам, но слишком медленно, чтобы это удовлетворило. – Ну нет, – прохрипел он, крепче сжимая его бедро снизу и натягивая на себя почти с ударом, – ты дашь мне о себе позаботиться. Сириус почти сорвал голос от скулежа, пока рука медленно ходила по его члену, оттягивая удовольствие, а задница его безбожно растрахивалась быстрыми и крепкими движениями. Ремус не собирался его так просто отпускать. Он собирался выжать из этого человека каждую доступную ему крупицу удовольствия, собирался заставить его кричать, дрожать так, что палуба под ними начнёт трястись, собирался превратить его мозг в кашу, ослепшую и онемевшую от удовольствия. Он немного жалел, что у него не три и не четыре руки, чтобы ему не приходилось выбирать между удовольствием крепко держать его задницу, ласкать его тело и задавать тон крови, разливающейся под кожей, дрочить его член и касаться его кожи везде, где может достать. Ему хотелось сделать Сириусу так хорошо, чтобы он до конца плавания не мог смотреть на ковёр перед этим диваном без прилива возбуждения. Но Сириус не позволил ему продолжить пытку, видимо, обезумев от желания, он подтянулся на своих крепких руках, толкнул Ремуса в грудь, сбивая с темпа и фактически силой опрокинул его на пол, устраиваясь на его бёдрах. Он не собирался ничего говорить, никак дразнить, лишь взял одну руку Ремуса и устроил его ладонь на своей шее, крепко сжимая чужие пальцы и заставляя взять себя также. Ремус тут же послушно взял его чуть ниже подбородка, второй рукой поддерживая чужие бёдра, которые с места в карьер начали двигаться на его члене. Ремус знал, что многие аристократы объезжают лошадей с самого детства, но Сириус, вцепившийся в его грудь руками и ногтями, чуть прогнувшись в спине и откинувшись назад, словно родился наездником. Его сильные бёдра сами поднимали и опускали его в каком-то совершенно жокейском ритме, тёмные волосы, слегка намокшие у висков, раскинулись волной по плечам, а в горле, сжимаемом рукой Ремуса, бурлили тяжёлые стоны. От зрелища, раскинувшимся над ним, от жёсткого темпа, совершенно не жалеющего его нервные клетки, от того как Сириус разрушался в его руках и заслонял собою всё зрение, Ремус сам не был уверен, что продержится достаточно долго. Не желая приходить в этой гонке первым, он отпустил бедро Сириуса и вновь взял его член в руку, подстраивая свои движения по мокрому стволу под ритм движений бёдер Блэка. Сириусу хватило меньше минуты в таком ритме, прежде чем его член запульсировал в руке Ремуса, выбрасывая в подставленную ладонь горячее семя. Горло под ладонью Ремуса судорожно зашлось, едва выдавливая стон такой громкости, что мог бы перебудить все палубы на гигантском лайнере. Сириус сжал его так крепко внутри, что Ремус, кончая внутри него, мог бы поклясться, что от силы этого движения у него не только в ушах зашумело, но и искры из глаз посыпались. Сириус рухнул на него поцелуем, даже не дождавшись, пока Ремус кончит до конца, и сам Люпин издал совершенно не офицерский стон, пытаясь не задохнуться от его волос, упавших на лицо, и языка, выпивающего жизнь из его губ. Им потребовалось несколько минут, чтобы прекратить целоваться, сжимая друг друга в объятиях до фиолетовых синяков. Ещё пара минут отвелась на восстановление дыхания, хотя, возможно, они смогли бы отдышаться куда проще, если бы перестали рассыпать сладкие ленивые поцелуи по лицам друг друга. Сириус ничего не говорил ему, устроившись прямо на полу у его плеча. Ремус тоже ничего не говорил, продолжая лежать на боку, касаясь пальцами родинки у его глаза. Говорили только глупые, как у подростков, улыбки с сверкающими в полутьме зубами, удовлетворяемое желание иногда поцеловать друг друга, не глубоко, но так, что тело гудело и млело. Ремус не мог думать ни о чём, кроме того, как ощущается кожа на рёбрах Сириуса под его пальцами. Кроме ощущения его ногтей, несильно скребущих его пресс, кроме тепла от закинутой на его бедро ноги. Сейчас, этой ночью, с 13 на 14 апреля 1912 года, ничто, кроме носа Сириуса Блэка, которым тот подталкивал его, чтобы снова медленно и сладко, поцеловать его губы, не существовало в мире Ремуса Люпина. И когда Сириус, немного пришедший в себя, снова прижался к нему всем телом, аккуратно перебрался к нему на грудь и, не поднимая спины, оседлал его, Ремус решил, что ночь, в которой существует лишь Сириус Блэк, персидский ковёр под их спинами и ножка стола, почти упирающаяся в голову офицера королевского флота Его Величества, будет длиться, пока этого восхитительного мужчину не попытаются силой вырвать из его рук. А может и дольше.