И гаснет свет

      Группа склонилась над шипящим помехами устройством, настолько усердно буравя тот взглядом, что, казалось, коробочка сейчас воспламенится под упрямыми взглядами. Жаль только, что даже двести девятнадцатый не в силах своими способностями заставить прибор поймать необходимую волну, чтобы дозваться тех, с кем ранним утром посчастливилось связаться Юнги и Чонгуку.        Их, конечно же, незамедлительно отправили отсыпаться, но едва ли это было возможно: взбудораженные умы никак не хотели подчиняться и отдыхать, а мысли заставляли вертеться с одного бок на другой, тяжело выдыхая через рот. Чонгук не выдержал первым через два часа. Перелез через Юнги, а тот мгновенно распахнул глаза и сел на постели.        — Тоже не можешь уснуть? — тихонько, словно громким голосом может кого-то побеспокоить (хотя в комнате кроме них никого) произнёс он, смял пальцами сероватую материю простыни.        Чонгук отрицательно мотает головой, глубоко вздыхает, натягивая ботинки на ноги — даже в тренировочном центре достаточно холодно, не спасает от зимней стужи уже ничего. — Как думаешь, у нас получится ещё раз связаться с ними?        Чонгук задумчиво разглядывает профиль Юнги в полутёмной от занавешенного тканью окна комнатке. Жуёт губу, размышляя, хотя чувствует, будто мысли не складываются во что-то здравое и рассудительное.        — Мы бросили наживку про вакцину. Они должны клюнуть на неё, — развернувшись, покинул комнату, оставляя Юнги в одиночестве досыпать до самого вечера.        А сам, мучимый тревожным предчувствием, что, не переставая, росло, жирело внутри него, обволакивая противно внутренние органы, беспокоило Чонгука. Что-то произойдёт, вопрос лишь в том, когда и с кем. Их мир в принципе не повернётся язык назвать безопасным, он совсем гнилой, наполненный ядом поглотивших его человечество грехов. Теперь, когда побитая цивилизация преклонила колени перед мудростью природы, желающей для всех них наказания, борются из последних сил, пытаясь зубами, ногтями и воплями выдрать себе последний шанс.        И у Чонгука ощущение, что всё получится. Но тревога не отпускает, стальными когтями впивается изнутри, задевает кости, рвёт мясо с нетерпением голодного хищника, а Гук не в состоянии её унять или притупить. С каждым новым днём предчувствие это растёт, нависает неизбежностью над головой.        Он спускается к ребятам, бессильно всё ещё пытающимся поймать сигнал, когда Юнги уже проснулся и сидел за столом, покручивая ручку и контролируя шипение из приёмника.        Снова ничего. Будто выжившие, с которыми случайно и по чистой удаче связались парни ночью, пропали из виду, растворились призрачной дымкой или вовсе оказались правдоподобным миражом. Чонгук глядит на бесплодные попытки Юнги, у которого от усердия уже испарина выступила на висках. Испарина.        Чонгук внутренне вздрагивает, прислушивается к ощущениям. А потом протягивает мысленно ладонь к связи между ними. Лента рябит от прикосновений, а в одно мгновение, ментально скользя по её гладкой, шелковистой поверхности, он натыкается на прореху. Вздрагивает теперь более ощутимо, смотрит на увлечённого занятием Юнги, а тот не реагирует. Будто не ощущает этого.        В их связи дыра.        Чонгук поёживается, что не остаётся незамеченным Сокджином. Тот отрывается от бесцельного наблюдения за попытками связаться с другими людьми, резко поднимается и, схватив Чонгука за локоть, уволакивает его в коридор.        — В чём дело? Ты побледнел, — тихонько спрашивает Джин, пристально вглядываясь в поджатые губы и морщинку между бровей.        — Связь… она, — ему не дают договорить, Джин шокировано отскакивает от Гука и хватается за голову.        — Вы создали связь?! — шипит он, впиваясь в кожу на голове ногтями.        — Что?.. — не понимает Гук, хлопая глазами. — Да, но я не…        — С ума сошли? — кричит Сокджин, хватая Чонгука за плечи и встряхивая. — Я ведь предупреждал тебя, его, вас! Говорил о том, что нельзя!        Чонгук ничего не в состоянии понять из-за криков Джина, что уже дошли до ушей ребят, выбежавших в коридор.        — Какого хера, Юнги? — яростный голос Сокджина раскатами падает на пол, отскакивает от стен, позволяя ребятам понять, насколько он сейчас зол.        — Это не твоё дело, — тихо отвечает тот, а его голос слышно даже отчётливее, чем чужой вопль.        — Не моё дело? — Джин, почти пуская искры из глаз, подлетает к двести девятнадцатому, но прикоснуться не рискует. — Не моим делом бы это было, если бы ты не был единственным нашим шансом на спасение! Ынче к тебе не приблизится, значит, мы под твоей защитой, а теперь выходит так, что ты, не послушавшись меня, создал с первым связь и обрёк всех на смерть!        Юнги молча и без эмоций смотрит в ответ, прямо в центр зрачков Сокджина.        Ругань прерывает шипение пойманной волны, помехи искажают женский голос, и ребята тут же забывают о том, что вообще ругались, что произошло нечто из ряда вон выходящее между объектом и носителем, вместе прибиваясь поближе к приёмнику.        — Мы слышим вас! — выдыхает слегка испуганно Сокджин, зажав кнопку рации и слегка настраивая волну передатчика, чтобы голос стал чётким.        — Меня зовут Лисан, — слышится из динамиков приёмника. — Я выжившая из Пусана. Нас здесь несколько общин. Сколько вас в Сеуле? — торопливо рокочет незнакомка, ждёт ответа.        — Нас шестеро. Самая большая группа выживших, что была нам известна, вся истреблена. У нас есть враг, могущественный враг, нам нужна помощь, чтобы выбраться из города, нужна защита, — проговаривает Джин как можно отчётливее, чтобы помехи не помешали Лисан расслышать. — Моё имя Ким Сокджин.        — В прошлый раз ваши друзья сказали, что у вас есть вакцина! — переходит к главному та, ненадолго слова прерываются помехами.        — Есть! — старается придать уверенности тону Сокджин, его почти трясёт от переживаний. — Но нам могут помешать помочь остальным людям! Есть в Сеуле человек, из-за которого всё случилось.        — Что? — ошеломлённо спрашивает Лисан, она шокирована.        — Нам крайне необходима помощь, чтобы выбраться из города, если у вас есть возможность нас вытащить, то мы можем помочь остальным людям, прекратить этот кошмар!        Лисан молчит, только тихое шипение раздаётся на том конце линии радиоволн.        — Дайте нам три дня на обсуждение и расчёт сил и провизии. Я свяжусь с вами на закате третьего дня и дам ответ, — выдаёт Лисан, заставляя парней переглянуться.        — Мы будем ждать, у нас критично мало времени, — отвечает Сокджин, а потом канал связи перекрывается, когда женщина отключается. Приёмник снова пронзительно шипит, заставляя Джина нервно скривиться и отключить прибор, не растрачивать скудный заряд батареи.        Все молчат, понимая опасения выжившей Лисан, которой нужно сперва обсудить все подробности, переварить информацию, полученную от неизвестных выживших столицы. Сокджин откидывается на спинку кресла и устало потирает глаза под всеобщее тягостное молчание.        — За эти три дня мы должны найти провиант, оружие и не попасть в загребущие лапы Ынче, — констатирует Монстр, решив, что достаточно шокированного молчания и медлительности.        — Если они не ответят или ответ будет отрицательным, мы должны уйти по истечению этих трёх дней. Ты прав. В этот раз с вами пойду я и Чонгук. Чимин, Юнги и Тэ останутся здесь.        — Опасно, — качает головой Намджун, но не спорит, помня наставление про то, что Чонгук и Юнги не должны находиться рядом.        — Не опаснее, чем оставлять здесь. У нас не осталось угла, в котором ничего бы не угрожало. Так хотя бы место изменится, мишень движется, тяжелее поймать, — кивает Джин на Чонгука, намекая на носителя.        — Собираемся и в путь, — вздыхает Намджун и выходит из лаборатории, скрестив руки на груди.

***

       Юнги провожает свою Душу печальным взглядом. Чон в ответ только глядит пронзительно и коротко кивает: никаких слезливых прощаний. Это нагнетает, словно Чонгук и не надеется вернуться. Всё с ними будет хорошо. И даже если Гук думает, будто Юнги не почувствовал истончение связи, то ошибается — он ощущает это, как никто другой. Сокджин, конечно, в этом отношении прав, однако, что они могут сделать? Как им противостоять собственной природе, заложенной генетикой, годами внушаемой?        Юнги хмыкает, предполагая, какой конец может ожидать обоих, но чётко настроен на обратное. Сейчас нужно выбраться из города, оказаться подальше от Ынче и начать истребление мёртвых попутно восстанавливая человечество. Ну, или горстки от него оставшиеся.        Юнги смотрит на Тэхёна, не веря своим глазам. Модернизированная кровь объектов и прекрасное самовнушение сработали отменно — Ким чувствует себя отлично. И если закрыть глаза на явные дефекты его тела, оставшиеся после незавершённой трансформации в кровожадную тварь, то Тэхён выглядит пышущим здоровьем. Приобнимает Пака, заглядывая в глаза, повернувшись стороной, где глаз не ослеп. Юнги надеется, что это достаточное доказательство для выживших, что вакцина работает.        Он оставляет парней наедине, сам исчезает в лаборатории, чтобы кое-что из унесённых Сокджином отчётов перерыть. Те, тайные, о девятом. О резонансе, о его псевдогибели. О том, есть ли у Чонгука шанс выжить после созданной связи. Это нужно разузнать, исследовать, чтобы точно знать — повлияет ли повреждённая связь на его способности и может ли это ослабить объект. Слишком много вопросов. Мало времени и множество необдуманных шагов.

***

       Ынче, затянув руки в толстые резиновые перчатки, склоняется над столом, на котором расположил немногое количество оставшихся образцов. Две пробирки. Два теста до краха. И либо эти испытания окажутся успешными, подтверждающими теорию Ынче, либо шансы на полное уничтожение объектов провалятся с треском. В серую комнату заходит один из подчинённых — горстки выживших, что Ынче уговорил на сотрудничество, красиво построив речь о том, что именно объекты виновны в случившемся. А он, Ынче — их спаситель, что, избавит мир от чудовищ, породивших ходячих. И плевать, сколько лжи пришлось наплести в бесконечную паутину, чтобы внушить людям то, что ему необходимо. Он должен достать его, Сокджина. Идеальный плод экспериментов.        Ынче даже не понял сначала, что именно Джин стёр всем лабораторным крысам память, что это он увёз из центра своего братца и девяносто девятого, а перед этим долго и тщательно промывал мозги Сонён, так что та додумалась выпустить двести девятнадцатого и сто восемьдесят шестого.        Коварная змея, что оказалась пригрета на груди Ынче и сжирала то, что ему жрать было не положено, вот кто таков Ким Сокджин. Но Ынче ещё успеет отплатить ублюдку за совершённое.        Хватает одну из пробирок, держа, словно последнюю ценность в этой жизни, оборачивается к вошедшему в комнату мужчине. Тот в пыльной, драной одежде, лицо перемазано какой-то дрянью, о происхождении которой Ынче даже думать не хочет.        — Привели? — глубоким голосом спрашивает мужчина, глядя холодно на подчинённого.        — Да, господин. Ждёт вас в подвале, — мужчина отскакивает с дороги Ынче, стоит тому сделать шаг по направлению к выходу.        Гулко топая по ступенькам, кое-где с отвалившимися краями или перепачканными тёмной жижей высохшей крови ходячих, Ынче спускается в подвал тренировочного центра. За стальными дверями некогда защищённого хранилища с образцами теперь раздаётся рык и клокот дохлой глотки, удерживаемого на цепи чудовища. Его парни постарались, отыскав почти свежий образец ходячего, обращённый сравнительно недавно и ещё не успевший сгнить. Но изрядно потеряли в числе, отлавливая подопытных для Ынче.        — Вы помните, что должны делать, — кивает мужчинам, собравшимся в подвале тот, подходит ближе, вытаскивая из-за пазухи пистолет.        Переливает из одной пробирки кровь в склянку с полупрозрачной жидкостью, наблюдает за тем, как жидкости смешиваются, темнеют, отделяются хлопья. Это последний шанс. Без положительного результата план Ынче катится в ад. И на крошечную пробирку возложены дни труда, ночи без сна и потраченные человеческие жизни.        Ынче подходит на шаг ближе, болтает пробирку, хорошенько смешивая два образца, а потом осторожно тонкой струйкой выливает на пол. Он стоит далековато от мертвеца, прикованного цепями к стене и находящегося на мушке у пятерых людей, не считая самого Ынче. Жидкость вязкой лужицей растекается в неприглядную кляксу, а мертвец замирает, принюхивается. Мёртвые зрачки не реагируют, но Ынче замечает изменения в дохлой туше.        Тварь подбирается, рычит, срывая разлагающиеся связки и испускает вопль, из-за которого хочется заложить уши. Слюни рекой капают на пол, а ходячий начинает вырываться, сдирая размякшую плоть с запястий, изворачивается, стараясь добраться до лужицы, источающий для него необходимый аромат.        Губы Ынче изгибаются в улыбке, до жути похожей на гримасу сумасшедшего, когда мёртвый отрывает руки, звереет, но вырывается из плена, несясь к субстанции на полу. Тварь взбесилась и не падает сразу же, даже несмотря на то, что ему в голову уже влетели пули. А Ынче истерично смеётся, сжимая опустевшую ёмкость в руке почти до треска плотного стекла.        Ынче заливисто, но достаточно жутко хохочет, оглашая помещение звуками собственного сумасшедшего смеха. Признаёт ли себя сам Ынче съехавшим с катушек? Естественно. Эта тонкая грань между гением и безумцем давно оказывается пересечена. Ещё в тот момент, когда Ынче позволил себе зачать ребёнка, ставшего чудовищем, с одной из профессоров. Когда он издевался над неудачным объектом, пытаясь добиться от неудачного плода экспериментов хоть каких-то результатов, а в итоге уничтожил миллиарды людей.        Ынче понимает, что безумен. Но это совершенно не сыграет решающим фактором тому, чтобы остановиться. Это не для него, ему необходимо закончить, он должен использовать все возможности, просчитать все вероятности, но заполучить то, за чем охотился, что изучал многие годы. И пусть он может погибнуть в процессе, своей цели обязан достигнуть.       Смотря на окончательно добитого ходячего, Ынче чувствует, как сделал громадный шаг к собственным целям. Этот опыт показал, что не существует бессмертия и неуязвимости, всё возможно уничтожить. И теперь пришло время разрушить тварь, ещё более страшное создание, чем жрущие людей мертвецы. Ошибкой Ынче было создание этого существа, так что пришло время избавить Землю от него, мешающего исполнениям гениальных планов.        У него получилось. Получилось создать единственное оружие против собственного сына.

***

       Самым странным оказался не поиск провианта или оружия, а то, что выжившие из Пусана связались с ними уже через сутки. Они-то ожидали, что в запасе три дня на принятие решения, а потом ещё время, пока пусанские люди приедут за ними (при условии их согласия на помощь Джину и остальным). Но ответ пришёл гораздо раньше, хотя некоторые подробности Лисан от группы утаила, просто выдав:        — Мы приняли решение помочь вам, довериться. Не подведите нас, — произнесла чётко Лисан, прерываемая короткими помехами. — Через двое суток группа будет на западном выезде из города, парни приедут за вами, я буду с ними.        Джин шокировано смотрит на замолкнувший приёмник и не верит их удаче. Да, выжившие поверили и решили помочь, теперь осталось мало времени на подготовку к побегу из Сеула, чтобы спастись от Ынче. Конечно, есть вероятность, что он погонится за ними и не успокоится, пока кто-то не снесёт ему голову, но упускать возможность объединиться с остальными здоровыми людьми, помочь им с вакциной, привести мир в относительный порядок, никак нельзя.        Джин оглядывает таких же молчаливых спутников, а потом из его рта вырывается смешок. Короткий, немного истеричный, но смех радости всё рвётся из груди Сокджина. Намджун обхватывает его руками, позволяя крепко обнять в ответ. У них получается. Нужно добраться до рассвета послезавтра к западному выезду из Сеула.        Джин смеётся, утирая незаметно слёзы и пряча лицо в грудь Намджуна. Получилось.        Чимин выдыхает, снова затем наполняя грудь кислородом. Лёгкие раскрываются, до этого слипшиеся, он ощущает чистоту воздуха, собственное тело, что, наконец, начало подрагивать в предвкушении побега из этого адского места.        Да, в другое кишащее тварями, к выжившим, которые могут плохо воспринять информацию о лаборатории, но прочь от Ынче, желающего их голов для продолжения извращённого эксперимента. Тэхён обхватывает Чимина за пояс, прижимая к себе, глядя с грустной улыбкой на истерику измотанного переживаниями брата.        — Нужно добрать еды в дорогу, — утирает слёзы Сокджин, ощущая лёгкий поцелуй на своём виске.        Оставшиеся сутки проходят в подготовке: сборе достаточного количества еды, поиске действующего оружия. Они нашли только магазин для автомата и пару пистолетов, обшарив ближайшие к границе дома. Скудно, но есть ещё катана, мачете и двести девятнадцатый. И море надежды на успех.

***

      Джин допоздна задерживается в лаборатории, собирая документы. Он просто не может без них уйти, потому что это — данные, доказательства, расчёты и вероятности. То, что может убедить правительство, выживших. Вещи, способные помочь в создании более совершенной вакцины, чем та, которую пришлось вколоть Тэхёну впопыхах. Джин складывает самые важные документы в рюкзак, копирует на полусдохшем сканере то, что нужно перенести на электронный носитель, запоминает, читает, вдавливает в память.        Он должен создать себе пути отступления.        И вздрагивает, когда в косяк двери нетерпеливо стучат костяшками пальцев. У порога Чонгук — сонный, уставший, но с явным намерением поговорить. Джин понимает, о чём тот пришёл разговаривать Гук, знает — неизбежное уже близко, чувствует волнение и предчувствие, витающее вокруг этих двоих.        — Ты хотел спросить о связи, — не спрашивает, констатирует Джин, продолжая собираться и поглядывать на Чонгука. Тот задумчиво кивает.        — История о девятом, — кивает на компьютер он, буравит Джина глазами.        — Объектам и носителям требуется определённое количество времени и ресурсов, чтобы «созреть», — выдыхает Сокджин, принимаясь объяснять то, что уже проматывал в собственной памяти совсем недавно, поняв, что ему не под силу остановить воссоединение первого и двести девятнадцатого. — Можешь назвать это ростом, если так проще восприниматься, хотя с настоящим ростом и созреванием организма подобное явление не связано. Это как… гормоны? Вся мощь объектов накапливается, но раскрыться полностью те могут, как и носители, лишь достигнув определённого уровня «созревания». Дело в том, что тела не модернизируются с младенчества, должно пройти какое-то время, около шесть-семи лет, чтобы начать изменять тело. Многие объекты даже до десяти лет не дожили, пока мы это выяснили. То же самое и с носителями.        — Как изменяются тела носителей? Если с объектами ещё понятно… — интересуется Чонгук, скрестив руки на груди и присев на кресло рядом с Сокджином.        — Изменений много, начиная с психологического воздействия, внушения, гипноза и заканчивая изменениями восприятия мира: обоняния, зрения, осязания.        Чонгук хмыкает, понимая, почему так отчётливо ощущает запах Юнги.        — Но для этого тоже необходимо время. Как показали опыты — разное психологическое воздействие меняет восприятие носителя и его возможности. У Монстра носитель была слабой физически, но имела огромную власть над своим объектом. Он не представлял без неё жизни, оттого и поехала крыша, — хмыкает грустно Джин, вспоминая тот день. — Чимин же своего носителя не видел, но вред от его потери оказался настолько силён, что привёл к расщеплению личности. Силы его хватило, чтобы уберечь обоих от близости, но последствия имели место быть. Основной удар пришёлся на Хосока, когда как Чимин пострадал минимально из-за природной живучести.       — Они выжили. Вы говорили с Юнги о выбросе энергии во время смерти объектов, значит, Чимин и Хосок смогли пережить этот выброс, — с надеждой тараторит Гук, но жалостливый взгляд Сокджина быстро опускает его на землю.        — Пойми, Чонгук, — начинает со вздохом он снова объяснять, — вы разные. Все неповторимые, все с изъянами. Двести девятнадцатый — не идеальный, что бы кто не говорил. Ты — его слабое место. Ты можешь убить его собственной гибелью, а тот факт, что ваша связь дефектная, ещё больше усугубляет положение.        — Дефектная?.. — шепчет Гук, не понимая.        — Когда Хосок и Чимин вошли в контакт, создавая подобие связи, они оба были не готовы, но из вас двоих, не готов именно ты. Ты так долго спал, что созрел лишь на половину, в отличие от уже совершенного в своём проявлении Юнги. Твоё тело не позволяло проводить нужные манипуляции из-за летаргического сна. Каждая травма Юнги вводила тебя в это состояние, — Джин присаживается на край стола, глядя, как расширяются глаза Чонгука.        Он позволяет ему передохнуть и переварить хоть немного информацию.       — Теперь, когда все эксперименты прекращены, у тебя нет шанса «дозреть». Кое-как ты ещё мог жить до встречи с Юнги, но не доведённые до ума эксперименты так или иначе уничтожили бы твоё тело и психику. То, что я стёр тебе воспоминания, немного продлило твою жизнь. Прости.        Чонгук поражённо замолкает, переваривая. Значит, им в любом случае стараниями Ынче и произошедшей катастрофой суждено было погибнуть. И теперь Чонгук жалеет, что у него было так мало времени с Юнги перед тем как…       — Что такое выброс? — спрашивает слабым голосом он, надеясь почерпнуть как можно больше информации, способной оказаться полезной для них хоть на крупицу.        Джин вздыхает, бросает флешку в рюкзак и принимается объяснять.

***

       Выдвигаются парни ночью. Тяжело идти в темноте, на улице дико холодно, так что мороз щиплет щёки и сушит нос, заставляя постоянно шмыгать и морщиться. Практически ничего не видно.        Осторожно ступая по хрустящему снегу и стараясь не напороться на дремлющих тварей, присыпанных снегом, тот уже покрылся оледеневшей корочкой, блестит в тусклом свете Луны. Фонарики включать нельзя: их осталось всего два, а ещё свет привлечёт не только мертвецов, но и кого похуже.        Монстр шагает впереди, ведя группу с автоматом в руках. Иногда замедляется, останавливая парней движением руки, прислушивается к звукам вокруг — тишина.        Она немного пугающая, слишком глухая, будто затишье перед бурей. Чонгук потирает взволнованно грудь, обращая на себя внимание Юнги. Тот кивком спрашивает, в порядке ли он, на что Чонгук кивает в ответ, хотя знает — они оба в курсе, что нет. Предчувствие, возникшее не так давно, не покидает душу Гука, только растёт, заставляя от постоянно сопутствующей ему тревоги болезненно покусывать колечко в нижней губе.        Это предчувствие поглощает все остальные эмоции. Ночами Чонгуку хочется хватать спящего рядом Юнги за руку, убеждаясь — тот дышит, его тело тёплое и живое. Охота Ынче стала жестокой гонкой, ужасающей своими последствиями. Ынче, переполненный жадностью и сумасшествием, разрушил целую цивилизацию, уничтожил многовековую историю человечества, оставляя жалкие горстки выживших в мясорубке барахтаться в этом болоте, выгребать проблемы, не зная — действительно ли им повезло, или проще было погибнуть в самом начале, не мучаясь с дальнейшими проблемами и последствиями.        Но люди, зачастую, лишь пешки в чьих-то руках. Даже могущественные объекты, сумевшие разгадать загадку, выжить, сбежать (и не один раз) порой оказываются бессильными перед другими. Более жестокими, более извращёнными, потерявшими всякую мораль и честь.        И, казалось бы, о какой морали ведётся речь в их нынешнем мире? Что есть мораль в её проявлении? Лишь пустое слово, какое люди наполнили огромным смыслом. Не убивай, не вреди, уважай, цени, покоряйся, покоряй, но оставайся Человеком. Будь честным, отвечай за поступки, защищай, люби. И ошибайся.        Потому что быть человеком — в первую очередь не гнобить себя за ошибки, а постараться их исправить. И хорошо, если ты видишь эти ошибки, а не считаешь себя гением, способным достичь цели, даже если тебе придётся переступить для этого через людские головы. Твои цели могут быть для блага общества или для себя.        Кто-то, чуть ранее, взбунтовавшись, мог сказать, будто мораль — лишь выдумки, ограничивающие личностные качества. Но в случае, произошедшем на планете, без морали, к сожалению, никуда. Без ограничений люди не умеют останавливаться. Без моральных принципов они сжирают друг друга, как оголодавшие звери, порой оказываясь хуже мёртвых тварей, просто руководствующихся изменёнными телами и голодом по плоти.        Чонгук не причисляет себя к моралистам. Он убьёт, если придётся выжить, он ударит, если это поможет защитить близких. И мораль у них, чёрт возьми, стала извращённой, искажённой, как по смыслу, так и по умыслу. Но это — единственное отличие выживших людей от животных и ходячих.        Юнги коротко сжимает утянутые в плотные найденные перчатки пальцы Чонгука, слабо улыбается ему, на что Гук только мимолётно касается чужих тонких губ, заставляя Юнги непонимающе моргнуть.        Они двигаются, словно улитки, надеясь до рассвета почти обогнуть половину города. Холодно, костёр не разведёшь, да и времени в обрез. Спасибо зиме лишь за то, что твари тоже особо не двигаются. Без тепла и света те превращаются в трупики, присыпанные снегом, что, несомненно, на руку группе парней, пробирающейся через дебри лесополосы. Лишь бы успеть, не заблудиться.        Намджун взмахивает рукой, заставляя остановиться. И тут они понимают — многие планы идут по полной, непоправимой заднице. На выходе из лесополосы их уже ждут. Слышны приглушённые голоса людей, у них есть костёр, но это совершенно точно не те выжившие, к которым парни идут. Это люди Ынче, они могут запросто поймать объекты и оттащить к своему предводителю, пресекая попытку сбежать из цепких пальцев.        Намджун оборачивается к парням, присаживается на корточки, призывая всех повторить его движение.        — Нам нужно идти через город, другого пути нет, — шепчет Монстр, глядя в глаза каждому.        Парни задумываются, Сокджин прикусывает замёрзший палец, опасливо косясь в сторону гогочущих мужчин в метрах десяти от них.       — Раз другого выбора нет, идём через город, — соглашается он, тут же выпрямляясь и выдыхая.        Они не хотели пробираться через Сеул именно потому, что там большая вероятность недремлющих мертвецов и больше мест, чтобы спрятаться преследователям. Они хотели обогнуть город, сразу выходя к западному выезду, но планы имеют свойство разваливаться. Лишь бы успеть до рассвета, прибиться к выжившим и сбежать прочь от ублюдка Ынче, на какое-то время свободно выдыхая.

***

       Лисан страшно. Потому что мир прогнил настолько, что уже никому не в состоянии доверять. Ей пришлось отвоёвывать право отправиться за парнями из Сеула, обещавшим спасение и вакцину. Данер так и остался при своём мнении, голосуя против отправления в Сеул.        — Нам что, своих ртов мало? Тащишь сюда людей, как щенков, — фыркал старик-военный, скрещивая руки на груди.        Да, Лисан жалостлива. И как себе Данер представляет выживание без взаимопомощи? Только объединившись люди способны выжить, поддержать друг друга. Один будет строить, другой растить урожаи. Третий охотиться на зверей и мертвецов. Иначе никак, а глупый, принципиальный и жестокий Данер заботится лишь о собственной заднице.        Решение, что они отправляются через сутки, было принято с боем. Лисан простоя заявила, что соберёт желающих и поедет сама, будет искать провиант в дорогу самостоятельно, но выживших там, в опасности города, где у них есть явственный враг, по их словам, заваривший кашу, не оставит. С ней вызвались ехать пятеро: Сынмин, Ливон, Миса, Хиру и Тонсэн. И эти люди сейчас рядом, пока они мчат в сторону Сеула, разграбив очередную заправку.        Когда началась эпидемия, Лисан была на работе. Инженер с большим стажем, она даже понять не успела, как быстро развалилась система привычного уклада жизни, как скоро люди превращались в чудовищ, и ладно бы только в плотоядных и безмозглых. Были те, кто не оказывался укушен, но становился тварью похуже зомби.        Она была на работе, когда случилось ужасающее. Её маленький сын погиб сразу же, потому что, обследуя детский сад несколько дней спустя, она не нашла ничего, даже трупиков. И только потом, спустившись в подвал, нашла группу мёртвых: детей и воспитателей, море крови и ужаса. Им пришлось зачистить всех, Данер смилостивился тогда над Лисан, увёл прочь, не позволяя смотреть, как-то, что когда-то было её ребёнком, кряхтело и бросалось прямо на дуло ружья.        Лисан умом понимала — Джихва не вернуть, даже если бы парни, создавшие вакцину, появились раньше. Люди могущественны иногда, пугающе, но не всесильны.        А теперь её домой ждёт осиротевший Тэсон, маленький мальчишка, вытянутый из-под завалов и чудом выживший. Но даже ради Тэсона она не смогла отказаться от моральных ценностей, жалости и желания исправить случившееся на планете.        Лисан сжимает кулон с фотографией Джихва, так что края кругляшка впиваются ей в ладонь, больно царапая кожу. Она вернётся к Тэсону, поможет исправить ситуацию, а потом мир потихоньку вернётся к хотя бы немного похожему на норму состоянию.        Дорожный знак показывает, что до Сеула осталось чуть больше ста километров. До рассвета ещё два часа. Лисан искренне надеется, что с выжившими ничего не случилось за время их пути к городу.

***

       Сокджин едва дышит, когда они, спрятавшись за углом здания, ждут разведки. Чимин и Юнги идут обратно, не пригнувшись, но торопливо. Кивают положительно. Их лица выглядят слишком серьёзными в зачинающемся рассвете. Серый свет пятнами-тенями ложится на кожу и выделяет круги под глазами. Всю дорогу тревога в их сердцах неизбежно растёт.        Они прошли через город, но для этого пришлось вернуться назад и не привлечь внимания. Теперь, когда солнце почти встало, группе осталось лишь пройти через последний квартал, чтобы достигнуть западного выезда.        Крадутся, пригибают головы и опасливо оглядываются. Небо розовеет, показывается бляшка светила из-за горизонта, заставляя мерцать весь выпавший ранее снег. Сокджин огибает особо крупные, подозрительные сугробы, пару раз поскальзывается на снегу и оборачивается, когда его за руку хватает Намджун.        Парни не отстают, Тэхён держит также Чимина за руку, чтобы тот не поскользнулся, а Юнги, бледнея, тащится позади. Он вдруг останавливается, замирает на месте, заставляя и остальных притормозить. Испуганный резкой остановкой Чонгук подбегает к Юнги, обхватывая руками за плечи.        — Почему ты остановился? Нам торопиться нужно, — шепчет он, а тревога буквально вопит внутри, когда Гук заглядывает в глаза Юнги.        Тот выдыхает, ресницы трепещут, когда прикрывает веки, а канал связи потерянно, напугано дрожит. По слабому отблеску эмоций из-за закрытого канала между ними, Чонгук улавливает страх, безысходность и что-то кошмарное. Это нечто — извне, не изнутри Юнги, это то, что приближается.        — Ынче рядом. И с ним нечто жуткое, я всем нутром чую, — выдыхает Юнги, отдирая от себя ладони Чонгука. — Вам нужно идти, а я их задержу.        — Нет! — слишком громко выкрикивает Чонгук, снова принимаясь трясти того за плечи.        Страх сжирает нутро, заставляя дрожать. Не отпустит. Не сейчас, слишком рано. Если им суждено погибнуть из-за созданной связи, то позже и вместе, а не так, что Юнги останется здесь, а Чонгук уйдёт. Он ведь сказал ему — не покинет, не бросит, как бы тот не просил.        — Пойдём, Юнги, ещё есть ведь время. Успеем оторваться, — просит Чимин, приблизившись.        Но тот качает головой с грустной улыбкой. До выезда несколько сотен метров. Открытое пространство, а двести девятнадцатый отчётливо ощущает, чтó к ним приближается. И это — неостановимо, словно природное явление, даже у него не хватит сил побороться с подобной дрянью, лишь несколько жалких минут, если улыбнётся удача.        По окрестностям разносится звук, до боли знакомый и режущий слух. Парни оборачиваются, видя приближающуюся машину, тогда как позади Юнги вдруг что-то разрывается воплем. Резко и неожиданно из всех щелей начинают выползать и выскакивать зомби, а в руку Юнги прилетает дротик. Крохотная иголка впивается в кожу, пронзает мясо, заставляя вздрогнуть от ощущения влившейся жидкости в мышцы. Те сводит болью, Юнги вытаскивает орудие под непонимающим взглядом Чонгука, хватающегося за него.        Стоит только дротику влить необходимое вещество в тело Юнги, как мёртвые дуреют и остервенело несутся прямо в их сторону. Чимин кричит, когда Тэ, обхватив его руками, бросается бежать прочь, направляясь в сторону приближающейся, сигналящей машины. Сокджин хочет броситься следом, но всё равно ждёт остальных.       — Они пришли за мной. Это убьёт меня, понимаешь? — слыша приближающихся тварей, Юнги пытается оттолкнуть вцепившегося в одежду Чонгука от себя, сразу же понимая, что к чему. — Уведи его отсюда!        Голос у Юнги испуганный, он обхватывает лицо Чонгука руками, понимая, что для них остались считанные секунды.        — Я знаю, что ты пообещал не уходить, но ты должен, Гуки, — всхлипывает Юнги, прижимаясь лбом к чужому лбу. — Ты никогда не оставишь меня, ты моя Душа, значит, мы неделимы.        Чонгук мотает отрицательно головой, смотрит за спину Юнги, на ужасающе огромную толпу тварей, что уже совсем близко, игнорирует крики Сокджина, просящего их ускориться.        — Нет, нет, — мямлит он, теряя опору под ногами.        Он также ощущает это. То, что эти чудовища разорвут Юнги на такие куски, что не собрать. Их так много. И среди целого цунами ходячих, возвышаясь, на крыше старенького джипа, едет, как повелитель зверей с обезумевшим взглядом Ынче.        — Я пришёл за тобой, достану, не убежишь! — кричит безумец, не обращая внимания на тварей, ровно как и те на него.        — Забери его, — Юнги отталкивает с силой Гука, тот с криком падает прямо в руки Намджуна, тут же уносящегося прочь, следом за Сокджином, быстрее к подъезжающей машине.        Сердце колотится, словно сумасшедший моторчик, Чонгук смотрит на то, как ему улыбается Юнги. Скорее всего, он видит эту улыбку в последний раз.        А потому начинает вырываться, видя, как Юнги отшвыривает первого ходячего, второго, целую группу одним движением руки. Да только их так много, что одна тварь всё же впечатывается зубами в плоть объекта, отрывая целый кусок мяса. Слишком огромное число собранных, видимо, со всего города тварей, даже нет шанса выстоять перед таким напором. Юнги вскрикивает, и этот звук ужасно режет слух Чонгука, заставляя кричать вместе с ним. Больно. Его объекту больно.        В глазах рябит от осязаемого ощущения, Чонгук чувствует это так, словно у него самого отрывают куски мяса от тела — вот-вот начнёт кровоточить, в голове роятся внезапно вернувшиеся воспоминания, все слова, такие ценные, сказанные до этого и сейчас — последние. Чонгук помнит его, за стеклом — одинокого, травмированного, хотя при этом пугающего других. Но не его — не Чонгука.        В нём ни разу не было страха перед Юнги. Ни в лаборатории, ни в канализации, когда они повстречались впервые после стирания воспоминаний, ни далее, когда целую неделю провели наедине друг с другом, присматриваясь. Чонгук не боялся и не станет бояться Юнги, потому что всегда знал — тот не чудовище. Он самый светлый человек, которого за свою короткую и скудную жизнь смог повстречать Чонгук.        Извернувшись, падает вместе с Монстром, заставляя того кряхтеть и стонать от удара о землю. Гук подрывается на ноги и, игнорируя просьбы Джуна и Джина, мчится обратно. Он должен добраться, он не может задерживаться ни на секунду!        Не оставит одного. Юнги — чёртов придурок, готовый пожертвовать собой ради него. А какое будущее ждёт умирающего от связи Чонгука без Юнги? Даже думать страшно. Чонгук решает, что лучше окончить всё сейчас, чем ощутить боль от потери.        «Умирая, объекты и носители, воссоединившись, могут спровоцировать всплеск огромной волны энергии. Настолько разрушительной, что не оставит и крохи, и камешка. Это и есть тот самый выброс. Вы — особенные, самые мощные из всех созданных. Ваш выброс может снести по моим предположениям целый город», — вспоминает слова Джина о том, насколько глупым оказалось их решение всё-таки создать эту связь. Глупым, опрометчивым, но неизбежным. Так должно было случиться. Так чего сейчас сожалеть?..        — Юнги! — кричит Чонгук, не ощущая мокрых капель на лице, продолжает бежать к нему.        Твари вгрызаются в худенькое тело, раненое и теперь совершенно бессильное при всей былой мощности. Ходячих слишком много, и если ранее те не реагировали на двести девятнадцатого, боялись его, то Ынче добился, чтобы единственной целью чудовищ стал именно он. Даже изменённое тело — неидеальное, стараниями других ставшее уязвимым.        Юнги оборачивается, глядя на Чонгука с укором. Его щёки в крови, у него искусаны руки, кисть почти оторвана плотоядными чудовищами. Чонгук приближается к нему, протягивая руку, пока того поглощает ненасытная толпа чудовищ, утягивает внутрь, в самый эпицентр, за ноги. Юнги хочет дотянуться, напрягается и кряхтит, чтобы Чонгук достал до уцелевшей ладони.        Им обоим уже не жить. По сути, они были рождены, чтобы погибнуть — в процессе эксперимента или сейчас, так почему Чонгук должен бросить свою половину, своего объекта, чтобы спастись и прожить жалкие недели или месяцы, а потом уйти за ним следом? Сдирает с ладони перчатку, чтобы дотянуться, вскрикивает, когда тварь впивается жёлтыми зубами в его щиколотку, но упрямо тянется к Юнги, чьи глаза почти остекленели.        Кончики пальцев соприкасаются, они продолжают тянуться друг к другу, обхватывая ладони, сжимая до боли.        — Сказал же, не уйду, — из последних сил шепчет Чонгук, почти не чувствуя ног.        — Идиот, — одними губами произносит Юнги, а сам, словно глупый, улыбается, ощущая, как кровь на лице смешивается с горячими, щиплющими белки глаз слезами.        Шины пронзительно взвизгивают, когда автомобиль тормозит в нескольких метрах от несущихся ребят. Тэхён крепко удерживает брыкающегося Чимина, тот всё рвётся обратно, чтобы вытащить Чонгука, опрометчиво бросившегося к Юнги. Монстр помогает Джину, подхватив под руку. Чимин плачет громко, кричит и вырывается, так что Тэхёну приходится повалить его на землю.        — Сокджин? — выскакивает из машины женщина, сразу же оглядывая подоспевших.        Её лицо наполовину изуродовано свежим шрамом, рыжие волосы спутаны от ветра, она панически глядит на клубящихся мертвецов и приближающуюся к эпицентру буйства машину с человеком на крыше. Ынче глядит с плотоядным голодом на успевших удрать.        И тут до Джина доходит. Он вспоминает их последний разговор с Чонгуком. О выбросе, о его мощности и том, как спровоцировать выплеск энергии.        — Нам нужно уходить! Срочно! — кричит он всем: и своим, и высунувшимся из машины парням.        — Что? — непонимающе хлопает глазами Лисан, а это именно она, все уверены.        — Сейчас будет взрыв, нужно сматываться, — с нажимом произносит Джин.        Чимина, покрасневшего от истерики, заталкивают в микроавтобус первым, Тэ крепко прижимает его к своей груди, дрожащего и стонущего, что-то твердит на ухо, пока парни торопливо трамбуются в кузов. Сидевший за рулём жмёт педаль в пол, а Лисан спешит на ходу захлопнуть пассажирскую дверь.        — Что тут происходит, мать вашу? — орёт темноглазый спутник Лисан, заставляя Намджуна помрачнеть.        Сокджин припадает к стеклу сзади, как и Чимин, сумев разглядеть только толпу озверевших тварей, даже следа или клочка Чонгука и Юнги не видно.        И тут случается то, что должно. То самое, заложенное в них с рождения, оно закономерно, и об этом Сокджин им только недавно рассказал. Мир замирает, останавливается, даже ветра не чувствуется, звуки исчезают, заставляя всех вскрикнуть от вакуума внутри черепа. Лисан зажимает голову руками и кричит, старается остаться в сознании только стойкий юный водитель, продолжающий выжимать в пол педаль.        Света становится так невыносимо много, что приходится зажмуриться, но Сокджин продолжает смотреть на взрывную волну. Автомобиль отдаляется, а Чимин беззвучно плачет и шепчет одними губами прощание с теми, кого вызволить не было даже маленькой возможности.        Они оба жгут себе глаза, закрываются ладонями от осколков разбившегося из-за ударной волны стекла автомобиля, но смотрят. И видят, как разметаются по окрестностям ошмётки мёртвых тел, как взрывается машина Ынче, а искорёженный металл долетает до них, едва не врезаясь в кузов спасительного транспорта. Пламени нет, только свет и сила, исходящая из самого центра толпы чудовищ, почти поглотивших объект и носителя.        Чонгук глупец по мнению Сокджина. Но эти двое спасли их ценой самих себя, уничтожив не только толпу одичавших мертвецов, но ещё и избавив всех выживших от поехавшего крышей Ынче, совсем озверевшего в своих сумасшедших затеях. И тот получил по заслугам, отправившись на тот свет по кускам вместе с результатами своих трудов.       Грузовик отдаляется, холодный, колючий ветер бьёт в лица, ерошит волосы спасшихся. Никто не говорит ни слова до ближайшей заправки, где все стёкла закрывают плёнкой или досками.        И если бы вдруг те решились вернуться в уничтоженный город, на месте, где до этого был эпицентр буйства мёртвых, нашли бы целыми только два тела. Они бы лежали совсем рядышком, переплетя пальцы и крепко напоследок сжав чужую ладонь. Глаза прикрыты, а лица спокойные, несмотря на ужасы, в которых за секунды до гибели двое оказались.        Никто не говорил бы, что они глупые, потому что ценой одной на двоих души, они уничтожили то самое зло, мешающее восстановлению Мира, его исцелению.        Они были рождены в неволе, испытания, выпавшие на долю, что одного, что второго — тяжки. Их судьба была предрешена задолго до встречи, словно, зная, злодейка-жизнь прошептала тем ещё в колыбели: «You are born to die»

***

Шесть месяцев спустя

BTS — I'm fine        Солнце только поднимается над горизонтом, когда он выходит на крыльцо дома, который сравнительно недавно они умудрились привести в порядок. Древесина, из которой сбиты шаткие ступеньки, скрипит от каждого шага, привлекает нежелательное внимание. Он шагает осторожно, но всё равно слышит рокот слева. Территория ещё не зачищена основательно, в этом районе слишком много работы, так что приходится держать под рукой что-то из оружия постоянно.        Летний ветер доносит до обоняния гнилой запах. За два месяца относительно нормальной жизни в пригороде Пусана он успел отвыкнуть от присутствия тварей, ведь город прошёл основательную зачистку, были выстроены массивные ограждения. Они ушли оттуда сразу же, как узнали о том, что Сеул решили даже не зачищать, а просто разбомбить. Именно такая участь постигла город, в котором всё началось.        Чимин тогда порывался успеть вернуться и забрать хоть что-то, связанное с ребятами, но Лисан была категорично против, переживая за то, что Ынче или его прихвостни умудрились выжить. Хотя все видели, как взрывался автомобиль, на котором рассекал полоумный председатель перед тем, как случился выброс. И они просто решили всей сворой уйти подальше, спросив разрешение главнокомандующего провести зачистку здесь, возле уничтоженного Сеула.        Так парни чувствовали себя хоть немного ближе к тем, кого покинули, и кто оставил их здесь, разбирать оставшиеся проблемы.        Им было совсем нелегко объяснить выжившим и главнокомандующему армией Кореи, что случилось в лаборатории. Тогда группа молилась на сообразительность Сокджина, тянущего на себе огромный воз информации, связанной с проводимыми экспериментами без ведома правительства страны. Тяжелее было ещё от того, как остальные выжившие приняли факт их существования. Им было непонятно, что они за звери, как всё это происходило, так что главнокомандующему пришлось приложить много усилий для того, чтобы убедить своих подчинённых в том, что нелюди (как прозвали выжившие объектов) не причинят вреда, а умысел у них только помочь.        Увечья Тэхёна также сыграли им на руку, наглядно доказывая — вакцине быть. Люди смогут жить без боязни, что будут укушены, хотя и объявились те, кто в подобное не верил, сомневаясь в человечности Тэ, а тому приходится доказывать своё здравомыслие до сих пор.        Сокджин отказался примыкать к головному штабу правительства, лишь передал все данные и образцы. Он сказал им, что устал от науки, что слишком многое натворили его руки и мозг, и теперь остаётся лишь искупить вину спасением остатков человечества. И то, он займётся помощью с зачисткой, а не будет разрабатывать производство вакцины.        «С меня хватит лабораторий, экспериментов и белых стен», — сказал он главнокомандующему, схватил руку Намджуна покрепче и был счастлив, что ему ответили понимающим кивком.        За эти полгода было много ненависти, усталости, непонимания. Положительно к группе выживших (то есть без малейших подозрений) относились только Лисан, её люди и маленький сынишка Тэсон. И этого оставшимся четверым выходцам сеульской лаборатории хватало. Они так и старались держаться бок о бок, медленно и терпеливо позволяя Лисан и парням втискиваться в этот ставший совсем узким круг.        Время не лечит, те, кто говорит об этом — настоящие глупцы и мечтатели. Время — лишь единица измерения, но никак не панацея от душевных травм. Лечит себя человек сам, наполняя жизнь новыми воспоминаниями, чувствами и другими людьми. И даже подобное трудно назвать лечением, лишь тем, что боль просто отпускают. И даже так она незримым спутником остаётся рядом, призрачным покрывалом ложится на плечи.        Чимин поднимает голову, глядя как из-за кустов, со стороны амбара к нему несётся костлявая тушка. Половина тела уже сгнила, нет глазных яблок, одежда висит несчастными, разодранными клочками. Тварь клокочет, постукивает зубами, мерзко воняя даже на приличном расстоянии.        Чимин отворачивается, застывая на крыльце, смеживает веки, вдыхая тёплый июньский воздух всей грудью, а вместе с ним просыпающийся солнечный свет. Тут так красиво. Деревья уже совсем зелёные, природа прекрасна в своей дикости, необузданности, вырвавшейся из власти загребущих рук человека. Выдыхая через ноздри, даже не оборачивается, когда ходячий подлетает.        Одним резким движением кисти он вытаскивает из кобуры пистолет. Глушитель смягчает хлопок, не привлекая ненужного внимания, тварь падает под ноги Чимину, грузно валится недвижимая на доски крыльца. Чимин флегматично глядит на труп, перешагивает, стараясь не вступить босой ногой в лужу чего-то страшно смердящего и вытекающего из простреленного черепа.        — Ну, доброе утро, мир, — снова наполняет кислородом лёгкие, спрыгивая со ступенек.        На шум из дома выбегает Лисан, тут же натыкается на кучу костей и остатков плоти, едва ли не спотыкается о тело перед ней.        — Твою мать, Чимин! — вопит женщина, раздосадовано топает ногой по полу. — Сколько раз я просил не убивать на крыльце? Снова все доски в этой дряни!        Чимин прыскает в кулак, удивляясь, как во всём этом ещё можно находить нечто обыденное, привычное, даже смешное. Но, не обернувшись на ругающуюся Лисан, спихивающую тело с крыльца, продолжает брести глубже в посадку.        Здесь так тихо, к этой тишине быстро привыкаешь. Птицы щебечут над головой, перелетая с ветки на ветку, а Чимин продолжает идти. Он бы хотел остаться тут навсегда, жить в этом доме и выпалывать сорняки из грядки, где они посадили огурцы и тыкву. Никогда не думал, что ему такое окажется по душе, когда Тэхён вечно ноет, что лучше пойдёт расставлять силки, чем полоть лук.        Тэ ещё спит, слишком рано для пробуждения этого сони, так что у Чимина в запасе ещё несколько часов для полного покоя, прежде чем его шумный любимый человек будет гоготать на всю округу, читая сборник старых анекдотов, найденный на чердаке дома.        Он останавливается возле большого камня, заходит за него, туда, где стоит металлическая пластина — она такая тяжёлая, что Чимин задолбался ту сюда тащить. Недавно он принял решение, что им уже пора попрощаться. Парни согласны с ним и, как бы больно не было, уже отпустили их. Чимин убил целый день на то, чтобы отремонтировать паяльник, и целый вечер на то, чтобы нацарапать едва функционирующим прибором три оставшихся имени на стальной плите.        Слёзы подступают тут же к горлу, когда он видит слова, выведенные на металле.

Йерим

Хюн

Хвасаль

Сонён

       Чимин с печалью смотрит на четыре имени тех, кого он потерял, ещё не зная, что был неразрывно связан. Он добавил имя Сонён, потому что она тоже заслуживала свою могилу. Совершив столько ужасов, она, тем не менее, дала жизнь не только своему ребёнку, но и им всем. Без Сонён не было бы апокалипсиса, но и в нём можно найти что-то хорошее. Например, он встретил Тэхёна, Джуна, Лисан и ребят. «Объект номер 76» — нацарапано следующим. Потому что безымянный мученик, страдавший в три сотни раз больше всех остальных заслужил упокоения.        Чимину не хватает сил перевести взгляд ниже. Но сквозь слёзы он перечитывает следующее имя.

«Чон Хосок»

       Подбородок вздрагивает от мысли, что действительно пришло время попрощаться. Хосок принёс так много боли в его жизнь, но он был так желанен. Чимин отчасти знает, что действительно его любил. Как человек любит человека, как объект любит носителя. Эти чувства и боль утраты не покинут его до самой смерти.

«Мин Юнги»

«Чон Чонгук»

«Спите мирно, ждите нас на той стороне»

       — Я пришёл попрощаться, — хрипло произносит Чимин, роясь в карманах широких горчичных брюк. — Простите, что заставил вас ждать с могилой. Нужно было найти красивое и тихое место для вашего вечного отдыха. Я думаю, вам понравится.        Грустная улыбка, мокрая от слёз искажает лицо Чимина. Он старается смотреть на небо, вспоминая фразу, услышанную где-то настолько давно, что даже нет воспоминаний о том, кто это сказал:       «Люди всегда смотрят наверх, чтобы сдержать свои слёзы, так они кажутся себе менее беспомощными и ищут там, в небесах, поддержки»        И решает, что он достаточно сильный, чтобы плакать и прощаться, а потому даёт волю солёным дорожкам, тут же заструившимся по лицу.        — Тут очень красиво, правда. Сейчас отцвела вишня, жаль, что не успели посмотреть, — всхлипывает Чимин присаживаясь перед металлической плитой на корточки.        Он поглаживает подушечками пальцев выжженные паяльником имена, задерживаясь на имени лучшего друга, с которым не успел проститься.        — Я надеюсь, вы там вместе, — плачет Чимин, обращаясь к Чонгуку, желая от всего сердца, чтобы тот его слышал, если призраки существуют, если Ад и Рай не вымысел. — Я скучаю каждый день, знаю, что остальные тоже.        Чимин плачет молча несколько минут, не стесняясь всхлипывать и завывать впервые за все эти шесть месяцев. Потому что потом ему нужно идти дальше.        Он снимает с шеи цепочку с четырьмя жетонами. Сокджин — настоящий плюшкин, умудрившийся таскать с собой все жетоны объектов и признавшийся в этом Чимину только три недели назад, когда тот обмолвился о том, что хочет сделать могилу.        — Пришло время прощаться, но это не значит, что мы вас забудем, — шмыгает носом Чимин. — Мы всегда там рядом с вами, как и вы с нами. Ждите нас, если та сторона есть, то мы всё равно встретимся.        Чимин смотрит на жетон Хосока — потемневший, испачканный старыми пятнами крови с его ладони. Разглядывает блестящий, словно новенький жетон Юнги, сжимает дрожащими пальцами погнутый в истерике жетон Чонгука.        И вешает их вместе со своим на край плиты, тут же поднимаясь на ноги. Прижимает пальцы к губам в коротком движении, а потом к именам друзей, любимых и незнакомцев.        Нет больше сто восемьдесят шестого. Есть Пак Чимин. Нет больше прежнего мира, есть новый, несовершенный и требующий чистки. Нет больше боли, но это лишь иллюзия. Она будет с ним до самой смерти, но у Чимина есть достаточно людей вокруг и много силы воли, чтобы пережить её.        Он замирает, отойдя от могилы на несколько шагов, словно что-то забыл. Его отросших светлых волос на затылке касается мягким порывом тёплый летний воздух, заставляя снова давиться слезами. Словно друзья коснулись его напоследок, подбадривая в принятом решении. И Чимин понимает — ему не нужно оборачиваться.       Скромный луч солнца пробивается через листву, касается бликом металла жетонов, отсвечивая прямо Чимину в спину. Ласковым движением желая ему удачи.        Их мир издыхает, столько проблем, что не наберёшься сил их решить. И свет вокруг становится всё более тусклым, он гаснет. И было огромной ошибкой искать его снаружи, когда свет всегда горел внутри каждого из них.