И гаснет свет

      Сокджин пыхтит, снова наклоняясь ниже. Капля солёно-горького пота скатывается от корней его волос по лбу, проскальзывает морщинки, медленно стекая к кончику носа, а с него планомерно падает на полиэтиленовый мешок тёмного цвета. На улице довольно холодно для начала декабря, но Джин весь мокрый от усердия, ему нужно скорее закончить со своей частью работы, а потом уже вернуться к Чонгуку, работающему внизу, в крематории.        Джин обхватывает основание мешка, тащит к себе и подкидывает груз, с силой закидывая на плечо. Тот едва не тянет его за собой по инерции, заставляя накрениться, однако Джин расставляет ноги пошире и удерживает равновесие, пыхтя, как маленький паровоз. С трудом волочит уставшие ноги к двери, ведущей на лестницу, тяжело спускается по выложенным плиткой ступеням, а потом с грохотом распахивает дверь подвала, где и находится крематорий.        Перед его глазами рыжее пламя в раскрытой створке печи, оно полыхает, поглощая тех, кто когда-то были людьми. Чонгук, стоящий рядом, кочергой закрывает створку, позволяя пламени пожирать всё: полиэтилен пакета, одежду, плоть и кости. Ничего пусть не оставляет.        Сам Чонгук мокрый от пота, в сажевых разводах и тяжело дышит. Он уже давно снял промокшую одежду, ведь здесь, внизу, невыносимо жарко от пламени. На груди и плечах разводы прерываются тонкими следами капель, стекающих по коже, живот нервно вздрагивает от усталости, заставляя проявляться рельеф мышц. Он подбегает к Джину, помогая снять с плеча очередную ношу, кажется, это предпоследнее тело.        Они не успели спасти пленённых людей. С раненным Тэхёном, сходящим с ума Сокджином и беснующимся от паники Чимином не было возможности подняться на крышу в разгар буйства мертвецов за стенами и проверить — выжил ли кто из тех, над кем Ынче откровенно поиздевался, подвесив, как свиные туши на крюки. Так что теперь, стоило парням выйти за предел тренировочного центра, как только мертвецы ослабили напор и почти все разбрелись по окраине, привлечённые звуками диких животных и редкими шумами, категории у которых не было, так Джин и Чонгук негласно приняли решение забраться на крышу.        Надежды на то, что кто-то выжил, было мало. Они отчасти до безумия корили себя. За то, что не кинулись помогать в первую очередь, за то, что оставили опороченные тела висеть ещё на несколько дней, просто лишённые сил от стресса и истощения.        Когда оба забрались на крышу и приняли проверять, а потом затаскивать тела за верёвки, живых там уже не было. Сокджин вообще сомневался, что им удалось бы спасти несчастных, даже займись они этим сразу же.       Рассматривая изувеченные трупы, Джин морщился, а Чонгук молчаливо сдерживал рвотные позывы: Ынче и его ублюдки знатно поиздевались над пленными. Теперь оставалось последнее тело, решимости на которое у Сокджина не хватало.        Но Чонгук внимательно поглядел на него, распахивая створку второй печи, куда собирался затолкать остывший труп неизвестного. С помощью кочерги выдвинул металлический стол, глядя на его раскалённую, красноватую поверхность, а потом с кряхтением водрузил груз на него, тут же заталкивая стол в печь. Уже без тени сожалений. Их было тринадцать до последнего тела, а сейчас уже ни слёз, ни жалости, ни тоски не осталось. Просто… опустошение.        Джин развернулся на пятках, снова преодолел лестницу, выбираясь на крышу. Последний пакет. Маленький, тощий, совсем несуразный на серой поверхности крыши. Ынче никого не пожалел, ему хватило совести хотя бы не уродовать детское тело. Но даже пробитая голова маленького мальчугана вызывала жгучую боль в области груди. Не успели, не спасли. Стыд и вина снова обрушились на Сокджина, стоящего в дверном проёме на лестницу и разглядывающего края чёрного пакета, побеспокоенные колючим зимним ветром.        Тот подул сильнее, заставляя полиэтилен прилипнуть к трупу, очертить нос-кнопку и тощую фигурку. У Сокджина лёгкие склеились, а ноги сделались совершенно недвижимыми, когда он совершал первый шаг по направлению к последней ноше. Он даже не заметил, когда присел рядом с мешком, в который укутан, словно в саван, мальчишка. Совсем ещё юный, чудом выживший в этой чудовищной катастрофе, а после лишившийся этого шанса по чужой, злой прихоти.        И если Ынче вдруг решил взять на себя роль судьбы, то основной задачей Сокджина теперь казалось спустить тварь на землю, даже не победить ужасающий вирус. Для начала они все должны избавиться от Председателя, вталкивающего им палки в кривые, побитые колёса. Пока Сан Ынче не окажется погребённым под толщами земли, мир не сможет вдохнуть полной грудью.        Сокджин замылено глядит на мешок с телом ребёнка, пытается сглотнуть ком, но ничего не получается: тот вязкий и гадкий, липнет к стенкам пищевода, обжигает кислотой. Слёзы смешиваются с ним, вызывая рвотные позывы. — Ты этого не заслуживал, — шепчет Сокджин, стараясь часто моргать и не плакать, но сейчас почему-то не получается. — Ты такого не заслуживал!        Сокджин почти вскрикивает от досады и обиды. Обиды, которая разрасталась из-за крохотного пакетика с маленьким человеком. Ему даже не дали шанса на надежду. На мир, что вернулся бы в сравнительное состояние нормы, на рост, развитие и жажду знаний. Ребёнка пяти лет окунули в ужасы апокалипсиса, а потом ещё и поиздевались ему подобные.        Сокджин сгибает колени, чтобы обессиленно уткнуться в них своим лбом. И плакать. Плакать, плакать, плакать. Потому что он устал за все годы быть сильным. Он тоже не заслуживал. Ни участи быть ненавистным, ни мучений душевных, ни судьбы, что уготовила ему множество страданий по пути сюда. Но Сокджин это признаёт, и уже хорошо, что так. Он невиновен, он чист. Он человек в первую очередь, может ошибаться, оступаться, лажать.        Джин прикасается к пакету, дотрагиваясь в районе груди ребёнка. И одними губами просит прощения. Не за себя, за весь мир. За судьбу-злодейку, за жестокость в человеческих сердцах. А потом закидывает тело на плечо. Совсем лёгкое, худенькое и слабое. Закрывает за собой дверь, чтобы спуститься в подвал и позволить Чонгуку крошечный труп загрузить в яркое жарево печи, сжечь останки, а потом оплакать и этих погибших. Молча, в тишине собственной души.

***

       Снег. Неожиданными крохотными звёздочками тот валит с неба так спонтанно и не вовремя. Юнги поднимает голову вверх, наблюдает за тем, как крохотные точки над ними не спеша и кружась опускаются ниже, позволяют разглядеть витиеватые узоры. Каждая — неповторима. Каждая чудесна одним только явлением. Но они не в состоянии порадоваться за первый в этом году снег, потому что им мороз и снегопад сулят только одни неприятности и тревогу. Холод. Голод. Опасность.        Ловит одну маленькую красавицу на грязный рукав найденной куртки, рассматривает, не прекращая шагать. Намджун хмурится всё сильнее с каждой минутой, заставляя и Чимина сильно нервничать, вздрагивать, дёргать руками. Они все в напряжении, будто ощущают неизбежность подступающего.        Ощущение тёплой связи греет грудь, напоминает — Юнги ждут обратно. После их ночей, проведённых вместе, ниточка между объектом и носителем стала крепче. Сначала, словно ленточка, потом полноценная верёвка. Сейчас же внутри Юнги целый канат, ведущий его к Чонгуку. Показывающий дорогу домой.        Намджун вдруг резко тормозит, беспокоя ногами тающий, превращающийся в слякоть снег. Разворачивается к идущим позади объектам, настороженно осматривает пространство позади них, заставляя Юнги сжать кулак так, чтобы со снежинкой соприкоснулись тёплые пальцы. Произведение искусства, упавшее с неба, моментально тает, заставляя Юнги грустить.        Монстр вытаскивает из рюкзака смятую карту, двигаясь предельно тихо и осторожно. Это скорее рефлекс, чем необходимость, ведь близость двести девятнадцатого отпугивает ходячих, заставляет опасливо забиваться в норы и скрываться от солнечного света. А ещё, судя по всему, твари ужасно замедляются от холода. Джун сверяется с картами, взгляд задумчиво скользит по местам, обозначенным Сокджином, где могли сохраниться такие вещи, как рации.        Первым, естественно, был Эстел. Но до него далеко, да и они не знают, что вообще сейчас с Эстелом, сотворённым руками Джуна и Хосока, живы ли те, кого они когда-то знали, кого спасли. Но направиться туда стоит. Джун прячет карту обратно, глядит на Юнги, внимательно следящим за выражением лица Монстра. Чимин глядит на обоих мрачно и удручённо. До Эстела далеко идти, даже учитывая то, что сам район, в котором находится пристанище выживших, находится почти у окраины города.        — К ночи станет холоднее. Нужно найти место для ночёвки, — тихо выдаёт Чимин, двигаясь дальше, огибает, чтобы не соприкоснуться ни с кем из попутчиков.        — Снова использовать ту заправку не выйдет, — задумчиво отвечает Намджун, заставляя Чимина ещё больше помрачнеть, вспоминая минуты, что впитали в себя тонкие стены мотеля вместе с обжигающими чувствами.        — Найдём, за эти несколько часов до заката нужно продвинуться ещё как можно дальше.        Они все понимали, что нависшее над ними присутствие Ынче гнетёт, давит на виски, заставляя спешить. А спешка никому пока не играла на руку. Чимин ускоряется, отбиваясь от остальных. Ему проще одному, так не нужно строить из себя невозмутимость, когда внутри всё пожирает тревогой и грустью. Он оставил Тэхёна одного в тренировочном центре, себя загнал в яму, полную отчаяния и переживания. А ещё необъяснимого одиночества. Словно из бока или ноги вырвали чрезмерно огромный кусок плоти.        Начало смеркаться даже раньше, чем они могли предположить. Солнце, и без того тусклое в зимний период, садилось так стремительно, что даже ненадолго не смогло окрасить небо в розоватые оттенки. Лишь воздух стал серее, тучи обросли тенями, а потом и вовсе стали неразличимыми в темноте ночного неба. И парням ничего другого не осталось, кроме как завалиться в одиноко распахнутую дверь чужого, брошенного дома. Юнги и Чимин обследовали пространство и, не найдя никого, кто мог бы причинить им вред, подпёрли входную, накренившуюся дверь столом. Джун растерянно тёр ладони друг о друга, пытаясь согреться, пока те двое стаскивали найденные одеяла в гостиную, складывая на пыльный диван.        — Я останусь на стрёме, — чеканит Чимин, но Юнги вдруг кивает Намджуну, заставляя Пака пару раз хлопнуть от непонимания ресницами.        — Тебе нужен отдых. Намджун разбудит тебя ближе к утру, — Юнги утягивает Чимина в кокон из пледов и одеял, прижимается всем тощим телом в попытке согреться.        У объектов и без того повышенная температура тела, но долгие дни голода и морального истощения, а ещё смешанные с переживаниями болезненные мысли заставили функции организма необычных людей приравняться почти к обычным человеческим. У Юнги вот холодный нос, который тот от безысходности сунул Чимину в изгиб шеи, сжимаясь в маленький комок замерзшего тела. Да и пальцы самого Чимина неприятно кололо от холода, он теперь переживал за Намджуна, оставшегося за пределом убежища из одеял.        Но сон сморил достаточно быстро. Круговерть образов и обрывков сна прервалась в самый сладкий момент беспокойной дрёмы, когда тело достаточно расслабилось и согрелось. Тогда-то Монстр тронул Чиминово плечо, стараясь разбудить. Тому вообще не хотелось покидать пределов пещеры из одеял и подушек, пусть пыльных, но тёплых из-за их дыхания и тел.        Чимин вяло пошевелился, расплетая руки Юнги, удобно обхватившего его всеми конечностями и тихонько сопящего. Выбрался из одеяла, ёжась от ледяного воздуха комнаты. Намджун с белыми от холода губами забрался на место Чимина, где его тут же оплели тёплыми прикосновениями, а Чимин зарылся в рюкзаке, ища запас питьевой воды.        В бутылке, вместо жидкости болтался кусок льда, заставляя Чимина выматериться и отправиться на поиски чего-то, что можно попить. Дом, который они использовали в качестве пристанища на ночь, был простым. Местами повреждённым от пустоты, где-то напоминал о прежних владельцах, но больше походил на картинку из типичного фильма ужасов. Чимин прошёлся, беспокоя слой пыли на половицах, оглядел пустующую кухню светло-розового цвета. Ничего. Ни съестного, ни присутствия.        Зарывшись в холодильник, увидел только тёмное брюхо техники и высохшие остатки сгнившей еды. Ни консервов, ни бутылок с водой. Покрутил кран, но и тот не издал ни звука. Тренировочный центр и госпиталь были оснащены мощными генераторами, запаса топлива могло хватить на месяцы, не то что на недели, потому там были вода и свет. В Эстеле это было создано руками Монстра и изобретательностью Хосока. А здесь, в месте, откуда ушёл дух человека и цивилизации, оставив красивые, нетронутые руины блага, замерло время.        Сероватый свет из окна, где за стеклом поднимается солнце, выглядывающее из-за тяжёлых, свинцовых туч, зацепился за треснутую рамку. Чимин вдруг захотел посмотреть одинокое фото на стене кухни, прямо над угловым диванчиком. Рукавом он смахнул со стекла фоторамки слой пыли и замер. На него с фотоснимка смотрели знакомые серые глаза, а рядом с их обладателем спокойной улыбкой сверкал Джин.        Чимин стал судорожно оглядываться, вдруг понимая, в чей именно дом они заявились по стечению случайностей, которые обычно не бывают случайными. Они в доме Тэхёна и Сокджина, а если гениальный учёный был достаточно гениальным, то его обиталище должно хранить в себе хоть что-то полезное.        Чимин взлетел по лестнице на второй этаж, тут же распахивая первую межкомнатную дверь. Простая спальня: одноместная кровать, скупая тумбочка со светильником и книгой на самом краю. Приоткрытая дверца шкафа. Чимин зарылся в него с головой, ища тёплую одежду. Знакомый запах бил в нос или же то были галлюцинации, подкинутые воспалённым сознанием, однако Чимин ощущал присутствие девятого — Хосока — здесь. Запах его тела, его незримую наблюдательность со стороны.        Натянув на себя одежду, великоватую для Чимина, но, неоспоримо, сохраняющую тепло, он наткнулся на коробку в самом дальнем углу шкафа. Приоткрыв её, сразу же захлопнул, ужасаясь. Зачем, зачем Хосок её хранил?.. Чимин подцепляет самыми кончиками пальцев больничную одежду. Пропитанную кровью, пропахшую лабораторией. От эмоций через ткань куртки и свитера нащупывает жетоны, висящие на шее с того момента, как его прошлый носитель выдохнул последний воздух из своей груди. Находиться здесь невыносимо, потому он покидает скромное, недолгое пристанище Хосока, тихо закрывая за собой дверь.        Вторая спальня тоже пустоватая. Лишь постель и аккуратно сложенные в шкафу вещи. По документам на рабочем столе можно понять, что комната принадлежала Сокджину, но тот почти в ней не бывал до случившегося. А вот в последнюю спальню Чимин с опаской заглядывает, боясь не выдержать наплыва чувств.        Комната Тэхёна не пустая. На стенах плакаты любимой группы, на столе, словно их оставили лишь несколько часов назад, стопка книг и тетрадей. Уголок покрывала на постели загнут, словно он спешил, последний раз заправляя кровать. Из распахнутой дверцы шкафа торчат кучи смятых вещей. Чимин исследует неспеша, рассматривает корешки учебных пособий и стёртые надписи в тетрадках. Заглядывает в ванную, хватая с полочки флакон. Крышка пахнет одеколоном, чем-то древесным с примесью мятной свежести. Это донельзя подходит Тэхёну.        Он здесь спал, читал, смотрел фильмы. Он принимал душ в этой ванной, мыл голову и брызгал ароматными духами на красивую шею, прежде чем выйти погулять. Он жил здесь. До Чимина. До того, как началась заварушка с экспериментами, до всего кошмара. И Чимин ощущает в этом помещении себя лишним, потому уходит. Но спустя несколько секунд возвращается, хватает несчастный флакон с духами, брызгает несколько раз на себя и запихивает в карман. Он хочет быть ближе, даже сейчас желает ощущать Тэхёна рядом.        Когда Чимин возвращается в гостиную, солнце уже встаёт над зимним, опустевшим городом. Из-под одеяла слышится тихий храп, а потом поверхность «палатки» идёт рябью, прежде чем позволить высунуться светлой макушке Юнги.        — Где ты бродил? — сонно спрашивает, выбираясь из объятий отогревшегося и размякшего в тепле Намджуна.        — Это дом Сокджина, — нет смысла скрывать, потому Чимин выдаёт правду сразу же.        Юнги поспешно спускает ноги на пол, оставляя Монстра дальше отдыхать, а сам следует за Чимином по пятам, желая рассмотреть жилище подробнее. Пока Юнги копошится на кухне, Чимин дёргает дверь в подвал. Тот заперт, однако для объекта не составляет труда вырвать дверную ручку и распахнуть таинственный проход. Юнги подаёт ему последний фонарик из их запасов и кивает на тёмную лестницу, предлагая спуститься.        Здесь также пыльно, как и наверху, шаги гулким эхом отскакивают от стен и захламлённых столов. Видимо, часть своих экспериментов Сокджин проводил дома, если судить по брошенным пробиркам, колбам и куче испещрённых неразборчивым почерком бумаг. Чимин не глядит на приборы и инвентарь учёного, его взгляд привлёк здоровый сейф и металлическая дверь в конце подвала. Юнги же, наоборот, любопытничает, нюхает склянки, морща аккуратный нос, рассматривает записи, мельком вчитываясь.        — Помоги мне, — бросает едва слышно Чимин, притрагиваясь к сейфу.        — Хочешь открыть? — подходит ближе тот, становясь позади Чимина.        Пак кивает, наблюдая за Юнги, а тот резко преображается. Радужки знакомо краснеют, лицо ожесточается, но это лишь мгновение. Секунды, потраченные на то, чтобы ладонь Юнги прошла сквозь металл, будто горячий нож через замороженное масло. Сейф бряцает, дверца отваливается и с грохотом приземляется на пол, явно разбудив Монстра наверху. Чимин же светит в глубину сейфа.        Здесь, к сожалению, ничего полезного, только бумаги и наличные. Они выжившим совсем ни к чему в этом дохлом мире. А вот с морозильной камерой дело обстоит иначе: когда Юнги с лёгкостью выламывает ручку хранилища, там автоматически загорается свет. Значит, либо конкретно здесь есть генератор, либо что-то ещё, позволяющее этому храниться в холоде.        Внутри морозильной камеры покоятся тысячи колб и коробков. Надписи Чимину ни о чём не говорят, зато о них знает Юнги, тут же нахмуриваясь.        — Моя кровь, — шипит он, скалясь на кучу пробирок, от которых веяло холодом камеры.        — Он крал образцы постоянно. Сколько он вколол себе? — шепчет Чимин, а внутри ворочается противное чувство досады и тревоги.        — Много раз. Очень много, — хмыкает Юнги, подцепляя флакон с эфирами, выведенными Сокджином.        — Они могут нам пригодиться, — шепчет Чимин, помня об эффекте плацебо, в тайну которого его посвятили остальные.        — Нет, — вдруг обрубает Юнги.        Он размахивается, тут же с грохотом сметая флаконы и пробирки с металлических полок холодильника. Те звонко разбиваются, расплёскивается драгоценная, добытая из синеватых вен двести девятнадцатого кровь. Юнги повторяет то же с остальными стеклянными флаконами, колбами и ящичками. Он больше не позволит проводить эксперименты. Он больше не даст кому-то также, как и им всем, страдать.        Алчность Ынче, упёртость и халатность матери и Сокджина обернулись в настоящую катастрофу для целой планеты. Юнги больше не хочет, чтобы его кровь была хоть где-то, кроме его вен. Юнги хочет, чтобы был мир. Чимин молча наблюдает, как двести девятнадцатый крушит холодильник с образцами, как сметает без разбору всё на пол, и понимает его. Годы в лаборатории, испытания инъекций, бесконечные заборы крови — всё это измотало Юнги. Его заставили родиться на свет только с одной целью. Без любви. Дали ему пару на всю жизнь, но не позволяли даже прикоснуться. Над ним издевались, травмируя тело, но давали шанс организму исправить ситуацию.        Юнги просто устал. И он прав — больше никаких экспериментов.        Они выходят из подвала, где с осколками высыхает алая жидкость. Запирают дверь, чтобы даже пыли от существования Юнги не смогли добыть, и отворачиваются, переворачивая, наконец, закрывая эту страницу. Лаборатории больше нет. Юнги свободен. Чимин свободен.

***

       Ынче скептично смотрит на непрекращающийся снегопад. С утра это были редкие, но пушистые хлопья, к обеденному времени они превратились в настоящую стену из снега, мешая обзору. Что-то внутри него подсказывало — спектакль движется к кульминации. Его объекты готовы сделать последний рывок, сам Ынче уже давно приготовился к чему-то подобному. Осталась финальная сцена и можно включать титры.        Отвернувшись от зарешечённого окна, Председатель смотрит на кучку собравшихся здесь людей. Тонкие губы растягиваются в треснутой улыбке. Скорее всего, они все умрут после начала исполнения плана Ынче, но так тому и быть. Это единственный способ победить двести девятнадцатого и добраться до Сокджина.

***

       Холодно. Снег налипает на одежду, мешает нормально идти. Ресницы, влажные от непроизвольной влаги, покрываются инеем, а губы неизбежно синеют, но трое мужчин не останавливаются, движутся в сторону знакомого здания.        Усилившийся ветер бьёт иголками по замёрзшей коже, приходится щуриться и закрывать лица, чтобы не обморозить всё окончательно. Это впервые на памяти в Сеуле такая суровая зима. Планета решила, что освободится от паразитов, как от живых, так и от мёртвых. Теперь же морозила Землю изо всех сил, усложняя выжившим задачу.        Ещё только подходя к общежитию, они понимали — там уже никого нет. И что здесь случилось в отсутствие основателей Эстела останется вечной загадкой.        Намджун опасливо входит, осматривая развороченную входную дверь. Их система безопасности, конечно, не была совершенной или непоколебимой, однако искренняя надежда людей на то, что слабенькие ограждения способны их защитить, веяла в воздухе капелькой уверенности. И ограждения, и ворота могли остановить мертвецов или, хотя бы, задержать тех, дав выжившим время собраться и сбежать.        Но такие преграды оказались смехотворными для человека, а Джун был уверен, что здесь похозяйничали именно людские руки.        Они шли по знакомому коридору, Чимин поражено морщился от вида изуродованных стен и мебели, от застарелых, выцветших пятен крови на полу. Кажется, что в Эстеле произошла настоящая бойня. Юнги рассматривал общежитие с меланхоличным видом. Для него здание ничего не значит, он не привязывался к нему, не знал людей, перебитых тут, словно домашний скот.        Намджун наткнулся на что-то ногой, стал вглядываться в нечто, виднеющееся с трудом в полумраке помещения, теперь навсегда лишённого света и жизни. Он хотел было отпрянуть, но сдержался, понимая, что это не ходячий мертвец, а лишь труп, надёжно схороненный в морозе декабря на полу одинокого коридора. Монстр узнал его только по одежде, сжал губы в тонкую полоску, ощущая, как гнев поднимается к горлу обжигающей кислотой из желудка вместе с рвотным позывом от шока. Они с Чимином знали этих людей, жили под одной крышей, а, оставив их, рассчитывали, что Эстелевцы выживут, смогут настроить свой быт. И им не было нужды в пояснении, кто именно заявился в убежище, чтобы расправиться с выжившими членами общины, таким образом подрывая настрой тех, кого жаждали сломить.        Монстр задрал подбородок, борясь с накатывающей злостью, и прошёл мимо тела, даже не назвал его в уме по имени. Не время. Не место. Потом, всё потом. Они оплачут погибших, они отомстят. Не сейчас, когда им больше всего нужно выстоять в этой борьбе — жестокой, лишённой доли логики и настолько кровожадной, что кожа непроизвольно покрывалась мурашками.        Чимин перешагивает через перевёрнутый стул, входя в столовую, и замирает с округлившимся от ужаса глазами. Тошнота подкатывает к горлу, и тот не в состоянии удержать скудный завтрак в желудке: отвернувшись и схватившись за косяк, Чимин содрогается. Его выворачивает наизнанку, так сильно, что Монстру приходится подхватить спутника за локоть, чтобы от сильной тряски Чимин не свалился на пол. Лицо Пака зелёное от тошноты, Юнги проходит в когда-то столовую, рассматривая, что тут устроили люди Ынче в надежде их запугать.        Столы сдвинуты к стенам, стулья, одинокие и перевёрнутые, где-то даже сломанные, валялись вокруг того, что заставило Чимина содрогнуться при всём его обычном спокойствии. Взгляд Юнги падает на тела, сваленные в огромную кучу посреди помещения, он морщит нос, разглядывая обезглавленные трупы. Что за средневековый способ запугивать? Или это отсылка Ынче на способности Юнги творить с человеческими телами, что угодно?        Юнги шагает дальше, приближаясь к куче трупов, ощущает слабые отголоски оставшейся вони, потому что мороз уже давно притупил его. Шагает осторожно, глядя на уродство, с помощью которого Ынче хотел подорвать моральный настрой группы объектов. Головы выживших, почти разложившиеся, с серыми пятнами и слепыми глазами, выставлены, словно экспонаты, на столе позади проклятой кучи. Да, Ынче всегда казался Юнги тем ещё психопатом, однако двести девятнадцатый не знал, что у него и такие безумные идеи роятся в голове.        Чимин отказывается входить, он боится увидеть знакомые лица в этих изуродованных телах, просто сваливает на то, что пойдёт искать радиоприёмники, припрятанные Монстром. Намджуну грустно, больно за погибших, да только сейчас у них нет шанса даже захоронить тех, кто когда-то делил с ними одну крышу и порцию еды. Злость вскипает, будоражит кровь, разжигая желание мстить. Жестоко и беспощадно расправляться с людьми Ынче и им самим.        Юнги тянет Джуна за рукав куртки, взятой из дома Сокджина, молчаливо ведёт прочь из столовой, тихонько прикрывает за обоими дверь, чтобы более никто не потревожил покойных, не надругался. Им всем очень жаль, но сейчас живые важнее мёртвых.

***

       Сокджин едва может жевать — его тело болит и переполнено усталостью, она копится неподъёмным грузом на плечах. А постоянное молчание и одиночество добивает физическую усталость моральной. Джин не предполагал, что с уходом на поиски приёмника, Намджун вызовет тяжесть в душе и желание поскорее вернуться.        Чонгук его общества избегал, лишний раз старался на глаза не показываться, не разговаривать без особой нужды. Джин его понимал и не осуждал — если бы оказался на месте Чона, тоже не горел бы желанием общаться с человеком, каким в чужих глазах часто представал Сокджин. Жестоким, изворотливым, продумывающим каждую мелочь и переворачивающим происходящие события в свою пользу. Никто, кроме Монстра, не знает, почему Тэхён оказался в лаборатории, даже сам младший не догадывается о причинах.        Сухое мясо из консервов не лезет в глотку, Джин отодвигает еду от себя и поднимается с места. Ему нужно поговорить с братом, до этого он лишь проверял состояние Тэхёна, но не говорил по душам. Они давно не разговаривали откровенно, не делились чувствами. С того самого, наверное, мига, как Тэхён услышал озвученный страшный диагноз.        Рак для молодого, активного парня прозвучал захлопывающейся крышкой гроба. Сокджин помнит отчаяние в глазах Тэхёна, помнит его сдавленные, скрытые от других слёзы в собственной спальне и фальшивую улыбку на губах, когда Тэ твердил ему, мол, всё в порядке, мы справимся.        Джин едва не сошёл с ума, думая над тем, как спасти Тэхёна, ведь он не готов был потерять брата, держа в руках настолько опасные и гениальные изобретения человечества. Он не мог не попытаться. И потому обманом убедил Тэхёна согласиться на участие в эксперименте. Когда двери стеклянной клетки за спиной младшего закрылись, обратного пути не было.        Естественно, Сокджину было страшно за Тэ. За то, во что его могут превратить многочисленными инъекциями, тестами и проверками. Но ещё ужаснее для Джина было вовсе лишиться единственного оставшегося близкого человека. Он с мучением наблюдал за непониманием Тэхёна, ведь брат был уверен — ему лишь помогают побороть рак, пробуют излечить. Думал, что это такая новая, почти неиспытанная химиотерапия, но не знал всей правды. Не понимал, почему его тело ощущается теперь иначе, не знал, что за скребущее внутри чувство поселилось.        Но годы работы над инъекциями, провоцирующими некоторые функции мозга, дали плоды. Рак поджелудочной был побеждён. Да только цена оказалась велика. Тэхён стал носителем по всем показателям, но ни к кому из объектов определённой тяги не испытывал, как и те к нему. Тэхён просто был и словно чего-то ждал вместе с факторами носителя, вводя учёных в ступор. Теперь Сокджин отчасти начал понимать, кого именно он ожидал.        Связь Чимина и Тэхёна не обусловлена критериями лаборатории. У них действительно есть канат между душами, да только выбрал себе двести двадцатый объект самостоятельно. Не руководствуясь вбитыми в разум фактами, не из-за психологического давления, не из-за ненормальной привязанности. Тэхён выбрал Чимина не из-за сто восемьдесят шестого. А просто потому, что это Чимин.        И теперь Сокджин ясно видел, где крылась ошибка всего затеянного ими эксперимента. Они лишь хотели удовлетворить свои алчные желания найти нечто совершенное, забыв о том, что совершеннее человеческой души нет ничего. И об этом говорили факты, увиденные Сокджином наяву. Чимин оказался сам по себе идеальным для Тэхёна не потому, что являлся объектом, а потому, что у Тэхёна возникли к нему чувства. Они смогли пробудить объект, смогли заставить их расколотые части — части души Чимина, соединиться в единственно-целое.        Их эксперимент изначально оказался провальным. Сокджин хмыкает, приближаясь к месту, где держат его брата. Провальным по одной простой причине: любовь не выбирают. А они заложили в объектов и носителей что-то сродни любви друг к другу, та стала фатальной ошибкой учёных. Любовь не может быть принудительной, а если её таковой делают — влечёт за собой массу проблем. Безумие Намджуна после потери, то, как Хосок сходил с ума и физически страдал от собственной зависимости в отношении Чимина. Юнги, основной слабостью его бессмертного, могучего тела является Чонгук, почти не отличающийся от обычных людей.        Всё это ненастоящее. Как и сам Сокджин. В нём нет ничего особенного, кроме поразительной способности управлять сознанием людей. Это — последствие эксперимента, приведшее его, Джина, к конечной точке, где он увидел результат собственных трудов. Им никогда не удастся создать идеального человека. Не получится управлять разумом, пока они не научатся приручать душу. А этому, увы, не бывать.        Душа человеческая — свободный ветер, его не поймать. И жаль, что Джин понял это сейчас, когда уже слишком поздно что-либо исправлять.        Он падает рядом с забитым дверным проёмом, слыша копошения на той стороне. Он знает, что Тэхён пообещал Чимину выжить, потому был уверен, что всё получится. Эффект плацебо, о котором все здраво решили промолчать пока, не вводить Тэхёна в ступор, работает. Тэхён здоров, он победит вирус.        — Ты не помнишь этого, но я всё ощущаю так, словно до сих пор там, — тихо и хрипло говорит Джин, слыша, как брат по ту сторону преграды притих.        Длинные Джиновы пальцы крепко сжимают металлическую поверхность, звон о плитку пола немного раздражает взбудораженный разум.        — Ты можешь счесть это оправданием, да только уже ничего не исправить, — хмыкает, продолжая монолог. — Твой диагноз твердил, что у нас осталось так мало времени… После смерти родителей ты — единственное ценное, что у меня оставалось. И я не мог тебя потерять, Тэтэ. Я сделал только хуже, знаю, но зато они смогли избавить тебя от рака. Плевать, что мир теперь в аду, что люди погибли. Мне плевать на них всех, если это была цена твоей жизни. Ты — для меня всё, даже если я не смогу помочь остальному населению планеты, мне будет начхать. Самое главное, что я смог тебя вылечить.        Сокджин ненадолго замолкает, чувствуя, что слишком сильно поддался эмоциям. Выдыхает, выпуская воздух через ноздри, приводит мысли в сравнительный порядок.        — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Я едва не сошёл с ума дважды: впервые услышав о том, что ты умираешь и тогда, когда тебя укусили. Я не потеряю тебя, слышишь? Мы попробуем спасти эту яму, кишащую тварями, но, если выбор станет между тобой и всеми остальными, я снова выберу тебя.        — Ты такой эгоист, Джин, — неожиданно раздаётся с той стороны со смешком. — Всё ещё мнишь себя моралистом. Я тоже дорожу тобой, но наших грехов уже не искупить. Надо просто жить дальше и попробовать спасти умирающий мир, как ты попробовал спасти меня.        Сокджин видит в щели между досками красивые, выразительные глаза брата. В них нет злости, только много, много усталости. Джин истерично усмехается, поднимаясь на ноги. В руках зажат лом, которым Ким поддевает первую доску. Его брат не чудовище, Тэхёна пора выпустить. И даже если Джин ошибается, а вирус продолжит пожирать тело Тэ, то уж пусть лучше последние его минуты братья проведут вместе.        Доска с треском отстаёт от дверного проёма, а Джин продолжает ломать преграду, желая прижать к груди своего младшего. Когда дверь наполовину освобождена, Тэ поднимается на ноги. Его левый глаз слеп, рука сероватого оттенка с заживающим шрамом от чужих полусгнивших зубов. Вид болезненный, одежда потрёпанная. Но это он — его маленький братишка, ради которого Сокджин шёл прямо опасности в зубастую пасть, что и сейчас готов сделать, не раздумывая.        Джин распахивает руки, и Тэ, улыбнувшись грустно, обхватывает старшего брата, заключает в объятия. Всё пройдёт. Обида и злость угаснут, как потухает засыпанный песком костёр. Главное — они по-прежнему вместе и со всем справятся.

***

       Холодно. Мороз ужасает. Стоя на крыше, Чонгук лишь думает о том, чтобы у его объекта была устойчивость к низким температурам. Когда он стал переживать за Юнги так сильно? В ту ночь, в которую признал, что между ними есть ненормальная тяга, и от неё никуда не скрыться? Наверное. Или в тот раз, когда потерял дар речи в канализации, уже предчувствуя что-то, что в скором времени может произойти?        Чонгук поёжился, но не от холодного ветра. В нём снова булькает ядом предчувствие. Оно такое тягостное и вязкое, что подташнивает. Чонгук уверен — скоро произойдёт нечто страшное. Это как с фильмами ужаса: вот, герои уже на финишной прямой, почти разобрались со страшными врагами или призраками, скоро обрадуются тому, что всё, наконец, закончилось. Но зритель ощущает эту гнетущую, словно усмехающуюся над ними атмосферу. Шестое чувство не обманешь, а от того Чонгуку очень хочется, чтобы Юнги скорее вернулся.        Чонгук замечает их ещё издалека — тёмные пятнышки силуэтов посреди белоснежной пустоты. Мертвецы замерли, закоченели на время от холода, покрылись сугробами. Трое осторожно пробираются среди кучек, стараясь те не потревожить и не навлечь на себя беду. Гук срывается с места, скорее стараясь спуститься по лестнице, натыкается на вышедшего из душевых Тэхёна. Вид его всё ещё пугает, Тэ это чувствует и тянет рукав на повреждённой безвозвратно руке ниже.        — Вернулись, — выдыхает Чонгук ему, и это заставляет Тэхёна оживиться.        Они оба бросаются к выходу, чтобы поднять решётку и впустить друзей в здание. Эти дни без них многотонным грузом давили, заставляя опасаться за чужие жизни и успех их задумки. Намджун с красными от мороза щеками, входит первый, отряхивает с ботинок снег, тут же натыкаясь взглядом на приближающегося Сокджина.        Чонгук высматривает, как Юнги медленно подходит ближе, стряхивает с белых волос такой же белый снег, а потом их взгляды пересекаются, но Чонгуку не становится легче — предчувствие только усиливается, до болезненных спазмов сдавливает грудную клетку.        Тэхён налетает на Чимина неожиданно, сгребает его в объятия, прижимая как можно сильнее. Тот не сопротивляется, но всем слышен судорожный выдох, наполненный облегчением — с Тэ всё в порядке, Чимин может успокоиться и, наконец, обнять его, а не общаться через забитый досками дверной проём.        — Эстел разгромлен, выжившие убиты, — констатирует Намджун, хмуря брови. — Но мы нашли несколько приёмников. Осталось только попробовать их починить.        Присутствующие поникают и напрягаются, без объяснения понимая, кто мог такое сделать с жителями Эстела. Сокджин принимает тяжёлую сумку Монстра, кивком приглашает всех разместиться и отогреться.        — Мы были в твоём доме, — тихо проговаривает Намджун, становясь к Сокджину довольно близко.        У последнего мурашки бегут по всему телу, стоит Монстру приблизиться, а волосы на шее встают дыбом, когда тот прикасается ненавязчиво к пояснице. Джин смотрит во все глаза на компанию вернувшихся парней, а потом на свёрток, состоящий из свитера, куртки и чего-то ещё. Джин разворачивает свёрток, глядит на маленький фотоальбом, спрятанный там, а ещё на разбитую рамку со старой семейной фотографией.        Ему хочется наехать на Намджуна, мол, для чего он тащил их сюда, лучше бы лишних припасов принёс! Хочется до безумия, но, когда Джин раскрывает рот, между губ не проскальзывает ни звука. Глаза жжёт, а Джун молча смотрит на то, как белки Сокджина краснеют. Он сдерживается, не плачет, просто коротко кивает и прижимает неожиданный подарок к груди.        Сокджин забыл уже, насколько сильно до сих пор скучает по погибшим родителям. Как ему не хватает прежней, нормальной жизни, но стержень внутри гораздо прочнее печали, так что ничто, кроме покрасневших глаз, не выдаёт минутную слабость Джина.        Они размещаются привычно уже в лаборатории, Юнги принимает чашку с чаем из рук Чонгука, смущается от того, как неожиданно тот к нему присаживается поближе, будто за эти несколько дней что-то в том переменилось, заставляя сближаться сильнее. Чимин ожидаемо от Тэхёна не отходит, крепко стискивает здоровую руку, переплетя пальцы.        — Эти приёмники могут быть нерабочими, — выдыхает Джун, глядя на немного старые аппараты радиопередачи. — Но попытаться стоит.        — Я не смогу их починить, — обречённо выдаёт Джин, глядя на допотопную технику.        Если бы ему дали реактивы или вычисления, если бы преподнесли человека, то Джин мог бы ещё что-то сделать, но не в технике. Нет. Так у него не выйдет.        Юнги отставляет кружку на край стола, смотрит внимательно, пока его светлые радужки наливаются алым. Взгляд бегает по приборам, так быстро, что у стоящего рядом Джина начинает кружиться голова. Он, конечно, знал, что у двести девятнадцатого мозг развит настолько сильно, что для него норма причинить ментально физическую боль, однако не думал, что объект может сделать что-то подобное.        Пальцы порхают, Юнги тихо просит поискать что-то из инструментов, и ребята оживляются. Чонгук находит в подсобке неполный набор отвёрток, Джин отрывает в шкафчике у компьютеров изоленту и плоскогубцы. Они подают всё Юнги, пока тот скептически глядит на не очень разношёрстный набор. Но, тихо выдохнув, принимается разбирать первый приёмник.        Парни сначала наблюдают за молчаливой работой, за красными, снующими по «внутренностям» приёмника глазами, но молчаливый объект просто выполняет работу, ни на что не отвлекаясь. Постепенно, уставшие, они разбредаются по комнатам. Чимину не терпится стиснуть Тэ в руках и успокоить взволнованное сердце родными, желанными прикосновениями. Намджун слишком замёрз и устал, а ещё хочет поговорить с Джином.        С Юнги остаётся только Чонгук, молча вертит почти опустевшую чашку с горячим чаем, наблюдает.        — Тебя что-то тревожит? — вдруг тихо интересуется он, не поднимая на Чона взгляда.        Чонгук медлит с ответом, вдруг это покажется паранойей?       — У меня предчувствие.        — Плохое? Хорошее? — Юнги шипит, когда винтик не хочет вставать в пазы с первого раза, шум столкновения металла о металл оглашает комнату.        — Плохое. Мне страшно.        Юнги вскидывает голову, принимаясь разбирать второй приёмник.        — Отчего?        Чонгук снова мнётся, будто, если озвучит мысль, она обязательно сбудется.        — У меня такое чувство, что кто-то из нас очень скоро погибнет, — решает он, наконец, произнести это, облечь мысли в слова.        И теперь удушающее чувство предчувствия стало только сильнее.        Юнги останавливает бесконечные порхания изящных рук, отворачивается от стола, где расположил приёмники и теперь мастерит. Его внимательный взгляд застыл на Чонгуке, нервно хмурящемся и постукивающим ногой по полу.        — Ты не умрёшь, — чеканит Юнги, проговаривает по слогам, силясь убедить Чона в своей правоте. — А если ты не погибнешь, никому не удастся убить меня.        — Что если Ынче как-то тебя перехитрит? — выдыхает с опаской он, чувствуя, как Юнги приближается к нему. — Что если он уже нашёл способ? И тогда не придётся даже бояться, ты просто… исчезнешь, а я?        Юнги щурит глаза, становясь вплотную к опёршемуся поясницей о соседний стол Гуку. Протягивает руку, проводит кончиками пальцев от скулы к колечку в губе. Они целовались. Много раз. Но складывается ощущение, будто, если они поцелуют друг друга сейчас, что-то изменится.        — Гуки, — выдыхает Юнги его имя, упирается лбом в чужой, прикрывая глаза, — пообещай мне одну вещь. Если даже Ынче на твоих глазах будет резать меня на куски, ты уйдёшь.        Чонгук всматривается в тонкие черты лица Юнги, ищет там нечто, что смогло бы дать ему ответ. И вроде бы ему стоило ответить покорным согласием, но…        — Нет, — отрезает Чонгук, смотря прямо в центр зрачков Юнги.        Тот хмурится, сжимает ладонями плечи Чонгука, ставшего словно каменным после трёх букв, произнесённых с уверенностью.        — Если тебя не тронут, я останусь жив, даже разорванный и разбросанный по разным частям света, — грустно смеётся, зарываясь в волосы Чонгука пальцами, а во взгляде такая тоска, словно он сам себе не верит.        — Нет, Юнги, — выдыхает Чонгук, смеживая веки. — Не уйду. Даже если попробуешь прогнать.        — Это глупо, — цокает тот, — ты можешь жить, а я всегда найду тебя.        Чонгук рвано качает головой, следуют за движениями пряди у лица, выбившиеся из короткого хвостика. Они молча смотрят друг на друга, пока Юнги тяжело не вздыхает.        — Ты всегда таким был. Своевольным, — улыбается он. — Даже во снах не позволял управлять тобой так, как хотелось бы докторам. Всегда противился, потому спал. Не хотел, чтобы тебя использовали, как метод управления мной.        Чонгук молча слушает, поджав губы. Он не помнит этого, но сердце ощутимо подскакивает к горлу, ощущение тревоги накрывает с головой. Гук обхватывает запястье Юнги одной ладонью, когда второй притягивает к себе за затылок. Что это? Предречённое? Запрограммированное чувство? Чонгук этому больше не может дать характеристику. Да даже если это и сделано между ними намеренно, даже если притяжение между ним и Юнги сотворено кем-то, сейчас уже всё равно.        Он сталкивается ртом с чужими губами, сминает их с силой, почти с отчаянием. Если Юнги скажет уйти, Чонгук не подчинится. Не теперь, когда он смог рассмотреть его с предельной точностью, не в тот момент, когда они ближе всего.        Юнги потерянно выдыхает, позволяя Гуку себя целовать. Его пальцы дрожат, веки прикрыты, а язык позволяет сплетаться с языком Чонгука. Не так, как ранее, более искреннее. Это заставляет что-то внутри болеть. Но от этой боли не тревожно, словно они оба уже всё знают, всё поняли.        Оторвавшись от Юнги, Чонгук кивает головой на приёмники, намекая, чтобы тот продолжал. Двести девятнадцатый также молча продолжает сборку прибора, изредка бросая взгляды на Гука, расположившегося рядом на стуле. Рядом.        Теперь Юнги ощущает это. То, что между ними было давно, но оказалось забыто.

***

       Джин чувствует себя странно. Он не понимает, как обычный разговор перетёк в это. В то, что Джин сдавленно хрипит у Намджуна в руках, прижимая к себе треклятый фотоальбом, а его мягко поглаживают по макушке большой и тяжёлой ладонью. Очередная порция слёз брызжет из глаз, а голос кажется ножом, разрезающим горло, стоит только Сокджину всхлипнуть.        — Всё хорошо, — шепчет Джун, обнимая того ещё крепче.        И ничего не хорошо! Абсолютно! Но Джуну так хочется верить. Сокджин устал. И эта скопленная за годы усталость давит на внутренности, будто силясь сплющить Джина изнутри. Он хочет плакать, но не может, пока совсем не начнёт ехать крышей. Он хочет кричать, цепляться за Намджуна, трясти его, убеждая, что всё совсем хреново. Но вместо этого впивается пальцами в его одежду, утыкается лицом в широкую грудь и принимает её. Поддержку. То, чего ему уже очень много лет не хватало, не доставалось.        Нет, Тэ всегда был рядом. Но порой так хотелось, чтобы его придержали за локоть, укрыли пледом или просто дали прорыдаться от эмоционального напряжения. И Джун вдруг решил поработать подушкой для слёз.        — Всё, я сейчас успокоюсь, — мямлит Джин, а потом встречается глазами со зрачками Монстра, и снова не может сдержать всхлипы.        Джун мягко вытирает влажные щёки, убирает с лица взмокшие волосы, целует в пухлые губы. И Сокджин отчаянно чувствует себя маленьким и беззащитным. Это так остро и непривычно, что хочется остаться в подобном состоянии ещё хоть немного. Потому что здесь, в этом омуте из заботы, проявленной Джуном, спокойно и тихо. И демоны не дерут когтями, распарывая нутро.        Джин отвечает на поцелуи, позволяет забрать из рук альбом и усадить себя на чужие колени. Джун тёплый, мягкий, свой. Джин хочет позволить ему всё, что бы тот не пожелал с ним сделать. Поэтому, стоит Намджуну забраться руками под кофту и приняться поглаживать напряжённую спину, Сокджин отвечает ему изо всех сил.       Проталкивает свой язык между губами, зарывается в волосы пальцами, елозит на бёдрах. Джун сначала хочет остановиться, не то время, не то состояние, но Джин так отчаянно молит о прикосновениях, шепчет что-то неразборчиво в губы, что-то о том, как давно он этого хотел, что Джун не в состоянии отказать.        Им не нужно много времени, чтобы скинуть одежду, нет необходимости более в стеснении, даже когда Монстр мимолётно, с долей вины, оглаживает застарелый уже шрам. Джин позволяет целовать кожу, трогать ноги, трётся всем телом, отчаянно выпрашивая теплоты. И Джун её отдаёт, всю, без остатка.        Приходится долго и тщательно растягивать Сокджина, пыхтящего от каждого движения пальцев в себе, приподнимающегося на дрожащих коленях и обхватившего Намджуна за шею, чтобы тому было удобнее. Последний же, наблюдая снизу за Сокджином, теряется в ощущениях. Он всё ещё не до конца простил его за поступок, обидевший Монстра, но отказаться от притяжения, от искр между ними не в силах.        Джин целует его, быстро, мокро, позволяя буйству чувств выйти хоть так, сам обхватывает возбуждение рукой, направляя в себя, а потом без особых промедлений опускается до самого основания, тихо поскуливая с непривычки — последний раз между ними был тогда, в душевой. Садится на бёдра Намджуна, чтобы снова приподняться, держится за широкие плечи, пока рывком опускается обратно на член. У Джуна кружится голова от ощущений, от горячей кожи Джина в его ладонях, когда те сжимают мягкие ягодицы и разводят в стороны.        Шёпот прямо в губы, тихие стоны с выдохом, Джин просит помочь ему, потому что коленки уже дрожат от перенапряжения, и Намджун сам приподнимает таз Сокджина, заставляя опуститься. Тот стонет, уже громче, закатывает глаза от ускоряющихся толчков, глаза мокрые и воспалённые после истерики, но такое выражение лица Намджуна только заводит. Это заставляет устыдиться, но возбуждение нарастает от всхлипов, срывающихся с губ, от приоткрытого рта в удовольствие, приближающемся всё быстрее.        Джун не сдерживается и кусает его за надплечье, оставляя внушительный след зубов. Джин вскрикивает, тут же зажимая рот ладонью, но Джун толкается грубее и быстрее, доходя до ощутимого поблизости пика.        Они падают на кровать уже размякшие и перепачканные семенем, Джин жмётся ближе, и Намджун ему не отказывает — обнимает, притягивая к себе.

***

       — Да! — победно выдыхает Юнги.        Голос осип за долгое время, проведённое в молчании, он оборачивается, но натыкается только на задремавшего Чонгука, так и оставшегося с ним на всю ночь.        — Гуки! — зовёт того Юнги, дёргая того за плечи и заставляя проснуться. — Гуки, получилось.        Сонный Чонгук приподнимается, чувствуя, как аукается ему сон на неудобном стуле. Тело затекло от неправильного положения, одна рука занемела, а глаза до конца не раскрывались, но он упрямо, хоть и пошатываясь от резкого пробуждения, побрёл к Юнги, чуть ли не дрожащему от того, что у него вышло собрать приёмник.        Юнги, с широко распахнутыми глазами, замирает с приподнятой над кнопкой включения рукой, медленно нажимает на неё, заставляя старенькое оборудование закряхтеть, пробуждаясь. Чон тут же начал просыпаться, внимательно и серьёзно наблюдая за процессом. Приёмник скрипнул, замигали индикаторы, то погасая, то вспыхивая вновь.        Мин схватился за рацию, тонким пружинистым проводом соединённую с коробкой приёмника, тут же принимаясь крутить ручку настройки радиоволн. Но в динамике слышались лишь хрипящие помехи и лёгкий свист. Юнги хмурил брови, упорно продолжал исследовать пространство радиопередачи, надеясь на чудо. Прибор скромно молчал, обрушивая их надежды в бездну.        Неужели никто не выжил, а если и так, то не смог догадаться воспользоваться передатчиками радиосигналов, чтобы найти ещё кого-то, кому «посчастливилось» оказаться живым куском мяса, блуждающим в разверзшейся пучине погибающей планеты? Юнги бледнеет, плотно сжимает губы, уже теряя надежду на шанс быть услышанным, как вдруг замирает, понимая, что помехи прекратились.        На свой страх и риск двигает ручку приёмника на одно деление.        — Вы слышите нас? — раздаётся из динамиков чей-то крик, он переполнен отчаянием. — Есть кто живой?!        Юнги сначала столбенеет от шока, когда до него доходят слова, произнесённые хриплым женским голосом. Чонгук не теряется, выхватывает рацию у Юнги, тут же зажимая кнопку.       — Мы слышим вас! — чётко проговаривает он, дрожа то ли от ужаса, то ли от шока, что впервые за долго время на него свалился осознанием — они не одни выжили. Есть ещё люди.        — Где вы находитесь, сколько вас? — продолжает допрос незнакомка на том конце радиоволны.        — Мы в Сеуле, — отвечает Чон, стискивая рацию до белых пальцев. — Нас шестеро, и мы знаем, как создать вакцину. Где вы? Можете помочь? — обнадёжено произносит Гук, трясясь от ужаса, что сигнал прервётся.        И так случается, вместо голоса женщины приёмник снова выдаёт только помехи, заставляя парней переглянуться. Они нашли выживших, передали серьёзную информацию и своё местоположение, а теперь потеряли с людьми связь.        Сокджин резко врывается в лабораторию, запыхавшийся и растрёпанный, глядит на Юнги и Чонгука, так и застывших с рацией в руках у шипящего приёмника.        — Что здесь произошло?