Lost in the Dark

             

«…а завтра начнётся новая жизнь. Не обязательно прекрасная и удивительная. Вовсе не обязательно. Но всё же новая. Всё же жизнь.»

Макс Фрай, «Жалобная книга»

             

[1983, август | США, Калифорния, Лос-Анджелес]

                    Николь проснулась с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.        Взгляд тут же упёрся в висящий на стене календарь.        Понедельник всегда наступает после воскресенья — так уж повелось. Но даже с таким давно устоявшимся порядком, он всё равно вступил в свои права преступно неожиданно, как, наверное, и полагалось первому дню недели.        Осознавая, какой сегодня день, девушка захотела со стоном упасть обратно на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, растягивая те оставшиеся две минуты до звонка будильника в маленькую вечность. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Николь с удовольствием сейчас сама бы добровольно отдалась на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребёнку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        С губ сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих за последние пару лет, хотя сейчас они стали сниться гораздо реже.              

«— Мисс Уиттмор, вас снова мучают кошмары?

      

Николь, казалось, и вовсе не услышала прозвучавшего вопроса. Смотрела сквозь врача, от которого зависело её дальнейшее будущее.

      

— Я задала Вам вопрос. Снова мучают кошмары? — голос психотерапевта настойчиво ввинтился в паутину из мыслей, вырывая шестнадцатилетнюю девушку из неё резко и без предупреждения.

      

Короткая пауза.

      

За это время взгляд Николь становится осмысленным, давая понять, что она снова сконцентрирована на разговоре. А еще в её глазах, словно бегущей строкой, проносятся усталость и раздражение, что весьма доходчиво говорит о желании девушки быть сейчас, где угодно, лишь бы не здесь.

      

— Нет, — односложный и уверенный ответ.

      

Ложь.

      

Хорошие девочки не должны врать. Утопически? Возможно. Но Николь и правда хотела быть хорошей девочкой, у неё это даже получалось. К слову, врать той, кто хочет помочь во всем разобраться — тоже не лучшая идея. Но разве можно было иначе? Она не поможет. А устыдиться за собственную ложь Николь сможет и дома, когда останется наедине с собой и своими кошмарами, которые, несмотря на лаконичное «нет», преследовали её до сих пор с удушающей настойчивостью.»

                    Скажи Николь кто-то еще тогда, когда её сестра, вопреки запрету матери, отправилась в Академию, где обучали юных ведьм, как именно сложится её жизнь дальше, она бы одарила этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутила, может быть, даже разразилась бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        А сейчас пришлось брать себя в руки и подниматься, попутно отключая будильник, чтобы тот не раздражал лишний раз напоминанием, что у нее оставалось еще две минуты.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда девушка и направилась, взъерошивая на ходу свои волосы.              

«— Мы с вами давно общаемся. Я вижу, когда вы врете, — спокойным тоном невозмутимо продолжила женщина.

      

И улыбнулась.

      

Эта ее улыбка, наверное, выглядела располагающей, по крайней мере, должна была быть такой, но Николь в упор не видела ничего располагающего. Слишком уж этот изгиб губ отдавал чем-то врачебным, от чего девушке казалось, что еще немного и в голове начнет закрепляться уверенность, что ей пора в клинику или что-то в этом роде. Хотя… может, и правда пора.

      

— Сегодня вы выглядите напряженно. Что-то случилось? — участие в голосе женщины слишком яркое, от чего казалось напрочь искусственным.

      

Это добавляло «баллов» во внутреннюю копилку раздражения, порождая где-то глубоко самое настоящее брожение, что рано или поздно приведёт к неожиданному и сильному выплеску — девушка это понимала.

      

— Нет, — последовал еще один короткий ответ.

      

В этот раз честный. С прошлого визита и правда ничего не случилось.»

              Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «с того самого момента, когда сестра уехала в Академию». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Уиттмор и не обратила внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самой себя.        Зайдя в душевую кабину, включила воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали ее с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Николь поморщилась и закрыла глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Она могла сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стала этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.              

«— Мисс Уиттмор, давайте не будем тратить время друг друга? — предложила тем временем женщина. — Вы же и без меня прекрасно знаете, что наши с вами встречи… это то самое единственное и необходимое условие вашей матери, если вы хотите продолжать жить в Лос-Анджелесе до вашей помолвки. Вы же этого хотите, верно? — вопрос прозвучал, но был из разряда «риторических». — Это единственный путь, мисс Уиттмор. Иначе никак, — эти слова буквально придавили прессом… невидимым, даже не существующим, но при этом от чего физически ощущаемым. — Так что, расскажите о последнем кошмаре. Вам же будет лучше.

      

Николь с шумом выдохнула.

      

Голова, переполненная разрозненными фрагментами, обрывками кошмаров, уже начинала раскалываться из-за этого голоса, что раз за разом звучал в своих настойчивых попытках докопаться до правды. Хотелось встать и уйти.

      

Вдох. Шумный выдох. Руки, до этого спокойно лежащие на собственных коленях, сжались до побелевших костяшек пальцев.

      

— Я же сказала… — прозвучало устало, даже вымученно. — У меня не было кошмаров.

      

Ни черта не убедительно. И это стало понятно по тому, как сжались губы женщины напротив — подобный ответ ее явно не устраивал. А после прозвучал вздох, пропитанный до самого своего основания разочарованием. Она взяла блокнот и ручку, явно намереваясь записать какие-то свои выводы. Плохой знак. Ведь вряд ли эта особа прямо сейчас могла написать там хоть что-то хорошее.

      

— Серьезно? — спросила напрямик Уиттмор. — В блокнот будете записывать? Вы в курсе, что это выглядит, как шантаж… ну, или на худой конец, как пассивная агрессия?

      

— Вы не говорите. Я пишу.»

              Всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет водяной, а в лесах леший соседствует со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу?        Кто же такая Николь Уиттмор? Вообще о ней многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Но надо сказать, она действительно привлекала внимание, являясь дочерью владелицы нескольких гостиниц — кто-то и правда составил этот дурацкий рейтинг, словно заняться нечем было. Но, надо сказать, Николь была похожа на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и прямые чёрные, достающие своими концами до поясницы, волосы, достались ей от её матери, которая в дни своей молодости считалась самой настоящей красавицей. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые, цвета зимнего неба, глаза в обрамлении чёрных густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии темных бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, точеной фигурой, хотя не сказать, что Николь когда-либо этим хвасталась и вульгарно выставляла напоказ. Действительно точно фарфоровая кукла со своей филигранной идеальностью в скромных одеждах.        Так… кто же она такая? Дочь вдовы Уиттмор, что владела несколькими гостиницами. Девушка сына судьи, что являлся одним из лучших в штате. Однако, несмотря на наличие парня, палец девушки плотно обхватывало на манер кандалов «кольцо чистоты», что однозначно говорило о том, что Николь ещё не целовалась. А так… С самого детского сада юная Уиттмор в любимчиках и окружающих. Наверное, если сейчас встретить её воспитателей, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Крошка Николь всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!» — щеки у девушки до сих пор болели, ведь в те годы её частенько за них усиленно щипали. После детского сада, как и положено, была школа. Нельзя сказать, что у Николь были там какие-то сложности. С самого первого класса она обзавелась хорошими оценками и репутацией… если это слово применимо к детям, конечно. Ничего удивительного, что в классе именно Николь оказалась старостой — ну, а кто ещё, если не она? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни высшие баллы, в балете тоже делала успехи, хотя и не блистала в нем непревзойдённым талантом, но, справедливости ради, стоит отметить, что и профессионально им заниматься не думала. После был переезд в Лос-Анджелес, поступление в колледж на факультет режиссуры.        Николь была из тех маленьких девочек, что обычно выигрывают конкурсы красоты, а потом их невинные лица с искрящимися широкими улыбками красуются на всех билбордах города. Но, как говорилось ранее, лишь этим не кичилась, наоборот, она по-своему гордилась тем, что «милое личико» — не единственное, чем она могла бы похвастать, ведь если так подумать, это даже не достижение. Николь пошла по иному пути — вознамерилась стать идеальной. На все у нее был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной долгое время и было тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Николь Уиттмор со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ей упрямо вздернуть подбородок.        Немного приободрившись, вылезла из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулась, как это делают кошки. Взяв полотенце, она вытерлась насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самой себя…        Николь и правда была настолько идеальной, что не придраться. А все потому, что прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало ее практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться дочерью матери, которая сколотила состояние в гостиничном бизнесе и стремилась в политику, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка с самого детства была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, должна слушаться мать, должна держать лицо, должна печься о своей репутации, должна иметь идеальный табель, должна будет выйти замуж за того, на кого ей укажут, должна общаться с равными по положению людьми… должна, должна, должна… Одной все эти «должна» на своих плечах не унести. Но Николь словно бы не ощущала этой тяжести, приняла свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Николь соответствовала ожиданиям матери, точнее… изо всех сил старалась им соответствовать. Вот только если в юности тяжесть «долга» не ощущалась, но время шло, и игнорировать это становилось все сложнее.        В её клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должен» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Николь. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда она едва научилась ходить.        Николь прекрасно помнила тот момент, тяжелым грузом, оставшимся на её сердце, когда бесконечное количество правил ещё не давили так сильно, прибивая к земле, когда единственной целью было заслужить одобрение матери. Помнила холод бумаги, что впитала в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала её меньше всего. Помнила, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо, в котором были результаты первой олимпиады, так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнила, как собственное сердце отчаянно трепыхалось о чугунные рёбра, в то время как ноги слабели, становились почти ватными. Николь стояла навытяжку перед своей матерью. Она была горда собой за все те усилия, за, наконец, оправданные ожидания. В голове уже строились воздушные и эфемерных замки: мать там обнимала её, улыбалась и говорила, что гордилась ею. Но… Женщина лишь с трудом, нехотя, оторвалась от бумаг, удостоив дочь скользящим взглядом, полного холода и недовольства от того, что её оторвали от более важных дел, чем какие-то оценки. «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?» — единственный вопрос. Глаза матери уже не смотрели на неё. Руки Николь сильнее сжали письмо, которое потеряло свою особенную неизмеримую ценность, став обычной никому ненужной бумажкой. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать звон собственных разбитых мечтаний, где все прошло совсем не так, как случилось в реальности. А тут сухое и холодное: «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. И словно бы этого было мало, вдогонку прозвучавшему вопросу последовало: «Ты еще здесь?». И эти небрежно брошенные слова звонкой пощечиной хлестнули Франческу по щеке, отрезвляя, гадким и мерзким осадком оседая внутри. Она сама стала себе казаться какой-то менее значимой, под стать тому письму.        В этом и заключалась правда. Девушка не была такой идеальной, какой казалась — об этом знала лишь сама Николь, которая отчаянно прятала все свои «огрехи», сама сдавливала собственное горло, лишь бы идеальность не покрылась даже тонкой паутинкой трещин.        Любимая дочь матери-предпринимательницы? Может, со стороны так и выглядело. И хорошо, если бы все действительно было так. Мать после смерти мужа получила наследством несколько гостиниц в Род-Айленде и, на удивление, справлялась с ними, но этого было ей мало, женщина стремилась в политику, а гостиничный бизнес видела лишь неплохим подспорьем для этого. Именно это устремление матери и повлияло на Николь, хотела та того или нет. А когда вскрылось, что её дочери унаследовали дар бабушки, а именно ведьмовство, тот самый, который их мать так отчаянно старалась заполучить, обошёл ее стороной. Конечно, она не собиралась отправлять дочерей в Академию. Вот только старшая ее дочь все равно сбежала туда, что лишь сильнее обозлило женщину, а младшую сестру загнало в тиски, из которых не выбраться.        Сын судьи, который являлся её парнем? Они были прекрасной и верной парой с «кольцами чистоты» на своих пальцах. Все образцово. Ведь так правильно, когда одна из первых красавиц встречается с респектабельным молодым человеком — все прямо по избитым канонам. Но о любви речи не шло. Парня ей выбрала мать. Ведь отец Эдварда, а именно так его звали, был преуспевающим в штате судьей, семья образцовая. Помолвка Николь и Эдварда — дело почти решённое. И всем плевать, что парень труслив и заносчив, видя в своей девушке лишь красивый аксессуар, что Николь воротит от него, его запаха и всего, что с ним связано. Все это мелочи, так ведь?        Единственными отдушинами для Николь стал её переезд в Лос-Анджелес и поступление в колледж на факультет режиссуры. На самом деле, мать никогда бы не позволила ни первого, ни второго. Но случилось то, чего лучше бы никогда не случалось. Пришло известие о том, что погибла сестра. Помнится, когда это случилось, Николь даже не сразу поверила, ведь последнее письмо от неё не говорило ни о каких проблемах, наоборот, Франческа так радовалась, сообщая, что, возможно, станет следующей Верховной. Именно после трагической потери сестры Николь и стали мучить кошмары, а внутри тлело желание выяснить, что же там случилось на самом деле, но пока сделать это не было ровным счётом никакой возможности. Да, обе сестры были наделены магией: старшая этому обучалась, у младшей любые проявления были под запретом. Вот только у каждой ведьмы всегда был свой особый талант. Николь досталось нечто, по её мнению, совершенно бесполезное: «молодость» — от старости Николь никогда не умрет, будет жить, пока кто-то не оборвёт её жизнь насильно, при этом сама до последнего сохранит облик восемнадцатилетней. Дурацкий. У сестры он был лучше: Франческа была хороша в ментальном колдовстве. И именно поэтому Николь видела кошмары: ей снились последние мгновения жизни собственной сестры из раза в раз, которые она наблюдала со стороны без возможности вмешаться — потеря сестры само по себе не то, что можно было бы спокойно пережить, а тут ещё это. Вот мать и дала послабления, позволив перебраться в Лос-Анджелес и даже поступить на режиссёра. Однако без условий не обошлось. Что за условия? Мать обязала ее ходить к психологу. Наверное, так бы сделала любая мать из беспокойства за дочь. Но беспокойства там не было, лишь нежелание отпускать контроль окончательно — послабления… это ещё не свобода, о чем Николь не забывала ни на миг. К слову, от балета пришлось отказаться. Его заменили занятия по аэробики. Хотя иногда после занятий Николь позволяла себе задержаться в зале, чтобы потанцевать, пока никто не видит — в ином случае приходилось раньше возвращаться домой и, как следствие, раньше ложиться спать, а сон девушка не любила из-за преследующих её кошмаров.        Однако, даже находясь в Лос-Анджелесе, вдали от матери, Николь все равно задыхалась. Ведь ещё пара лет, и она закончит колледж, после чего ей придётся возвращаться домой для помолвки с Эдвардом — от этого было ощущение, словно всю её жизнь поставили на таймер с обратным отсчётом. Время стремительно утекало сквозь пальцы.        Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Она не чувствовала ничего даже когда умерла ее бабушка. Будто ей плевать, перегорела. Её психолог уже посоветовал начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Николь знала, что не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри неё ? «Да что с тобой не так, Николь?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Был ли смысл думать об этом?..        В конце концов, она никогда не была сильна в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю необъяснимую агонию — того, что было, и так уже в избытке.        Тем более, это к лучшему. Николь слишком хорошо знала, как чутко магия реагировала на эмоции — когда не чувствуешь ничего, легче скрывать.        …не выдержав, накинула на хрупкие плечи полотенце.        Готова к выходу девушка была уже минут через тридцать.        Вот и сейчас… несмотря ни на что, она не изменила себе ни в чем. Черные волосы были туго стянуты на затылке, собранные в высокий хвост. Белая блузка с длинными рукавами, застегнута почти под горло. Поверх бежевый джемпер, ещё джинсовая куртка. Джинсы с высокой талией — именно в них аккуратно заправлена рубашка и края джемпера. Сумка почтальонка и спортивная с формой. Из косметики только легкий блеск на губах, слегка подкрашенные ресницы. И пусть воздвигнутая на пьедестал собственная идеальность давно покрылась невидимыми трещинами, Николь стойко не подавала виду. Словно… словно этот понедельник ничем не отличался от тех многих других, что были в прошлом году, впрочем, так и было.