Lost in the Dark

             

Случайность и неизбежность вовсе не обязательно противопоставлены друг другу.

Случайность — это случайность неизбежности, а неизбежность — это неизбежность случайности.

Фэн Цзицай, «Полёт души».

             

[1983, август | США, Калифорния, Лос-Анджелес]

              Погода снаружи оказалась наредкость паршивой.        Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей Шотландии и англичан, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое, собственно, как и у многих в той же Калифорнии. Не зря же у жителей Лос-Анджелеса, где и проживала Николь, есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность из-за близости океана.        Николь любила историю, да и читать, изучать новое тоже, не зря в школьные годы была лучшей в плане успеваемости. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Николь это нравилось.        Но сегодня с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Лос-Анджелесе, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.        А казалось бы… на календаре был конец лета, но погода не радовала напоследок теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лос-Анджелес, подобно паутине, примерного с двадцатого числа. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот джинсовой куртки, в которую Николь невольно запахнулась посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды. Она продолжала идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        Николь никогда не любила осень — сейчас был конец лета, но от лета уже ничего не осталось, была лишь осень, ничего кроме осени. Ей больше нравилась весна, поздняя весна, когда цветы распускались не только вокруг, но и прорастали под кожей. Солнце в это время не отличалось трусостью, оно храбро пробивалось своими лучами сквозь тучи, разгоняя их, словно непослушных детей, и при этом не обжигало, не было до одури жарко. Но все и правда изменилось. Весна больше не звучала с Николь в унисон, если вообще когда-либо звучала. Подступающая со своей непогодой осень сейчас нравилась больше, находя отклик где-то внутри. Она оставляла колючие холодно-влажные поцелуи на щеках девушки, что быстрым шагом шла вперед, кутаясь в свою тоненькую легкую курточку.        Вообще Николь сегодня могла остаться в своём небольшом, но уютном одноэтажном доме с открытым бассейном во внутреннем дворике, где так же имелась беседка и сад — этот дом в своё время выбрала она сама, но купила его мать, обеспечивая тем самым дочь жильём на время обучения, ибо жить в общежитии позволять ей женщина не собиралась. А что? В конце концов, семестр ещё не начался. Так что никакой учебы сегодня не было, не будет ее и завтра. Однако сидеть в четырёх стенах не хотелось. Привыкшее к довольно значительным нагрузкам тело требовало движения. Хотелось почувствовать снова привычную ломоту в чуть разленившихся мышцах. А ещё… ещё это помогло бы отвлечься от гула мыслей в голове, чтобы до одури громким, мешая существовать в окружающей действительности, как ее часть, а не как невидимый зритель, замерший за двойным стеклом. Хотя помимо желания, конечно, была и необходимость. Группа, в которой она занималась до недавнего времени, оказалась расформирована — тренер ушёл по каким-то своим личным причинам. Вот люди и разбежались по другим. Так как Николь аэробику бросать не планировала, то тоже оказалась одной из этих «разбежавшихся». И сегодня — если верить полученному расписанию — было первое занятие в новой группе. Если прислушаться, можно было ощутить собственную нервозность в самых кончиках пальцев, но слишком тихую и робкую, чтобы это стало четким ощущением с ярко выраженными режущими, дрожащими от напряжения, гранями.        Благо, идти оставалось не так уж и долго. И вскоре девушка зашла внутрь знакомого здания под звон дверного колокольчика. С чёрных, потяжелевших от влаги, волос сорвалась пара капель прямо вниз на коврик, но никто это не заметил.        В нос тут же ударили запахи фруктов, травы, хлорки, резиновых ковриков, подкреплённых шлейфом чьего-то чужого слишком приторного парфюма. То тут, то там по разноцветным диванам были разбросаны люди: одни задержались после тренировки и сейчас переводили дух, другие предпочли задержаться перед тренировкой — хрустели яблоками, пили сок. Привычно. Отсутствовала здесь неделю, а ничего не поменялось. Глупо, наверное, было ожидать чего-то другого.        Недолго думая, Николь, поудобнее перехватив спортивную сумку, направилась прямиком к стойке регистрации, не забыв перед этим обтереть ботинки о коврик на входе, чтобы сцедить лишнюю влагу с подошвы — у местной уборщицы, наверняка, проблем и без неё было с лихвой.        За стойкой стояла молодая девушка с глянцевым лицом. Про таких ещё говорят: «Чуть-чуть до подиума не хватило.». Собственно, видимо, из-за этого «чуть-чуть» она и оказалась здесь, хотя нельзя сказать, что выглядела при этом недовольной — платили им хорошо, помимо прочего, доплачивали сверху за привлечённых клиентов: учитывая ее лицо и фигуру, она привлекала достаточно. Прямо сейчас, к примеру, кокетливо заправляла светлую прядь за ухо, разъясняя какому-то пареньку об имеющихся у них программах, бонусах и прочих вещах — все это он мог прочесть в брошюрке, которую держал в руках, но лучше, когда тебе все разжёвывает с улыбкой голубоглазая блондинка.        Честно? Прерывать их идиллию не хотелось — была небольшая вероятность, что их милое общение закончится под аккомпанемент Мендельсона. Но у Николь скоро должны были начаться занятия в новой группе: опаздывать в первый же день из-за чужой личной жизни не хотелось.              — Прошу прощения, — отточено вежливо слетела с языка, пока палец с аккуратно постриженным ногтем пару раз постучал по стойке, дополнительно привлекая внимания.        По лицу девушки с цветочным именем «Роза» промелькнула тень недовольства от того, что ее оторвали от процесса просвещения молодого и симпатичного спортсмена в жвачно-розовом спортивном костюме. Промелькнула и исчезла, сменяясь дежурной приветливой улыбкой — взяла в руки она себя довольно быстро. Бросив парню «извините, я на минуточку, только никуда не уходите», Роза сконцентрировала своё внимание на Николь.              — Простите за ожидание. У нас просто наплыв новеньких в этом месяце, — проговорила девушка за стойкой, но её улыбка была более холодной, да и прядку кокетливо за ухо не поправляла. — Вы что-то хотели?              — Ключ от шкафчика, — отозвалась Николь. — И ещё… Моя прошлая группа была расформирована. Меня определили в новую. Сегодня первое занятие, и я хотела бы узнать, в каком зале оно будет. Просто в расписании на стенде не было указано.              — Хорошо, — кивнула Роза, подхватывая стопку листов, что лежали рядом. — Ваше имя?              — Николь Уиттмор.              — Секундочку.        Николь на это только кивнула.        На фоне в холле тем временем переключилась музыка. Теперь негромко, но различимо играла беззубая чисто попсовая композиция «Girl Just Want to Have Fun» в исполнении Синди Лопер — сейчас ее голос звучал чуть ли не из всех колонок с этим новым хитом. Хотя лично Николь больше нравилась Донна Саммер: ее голос звучал ярче, сочнее, к тому же, со дня на день у неё, вроде как, должен был выйти новый альбом.        Роза все ещё старательно шелестела своими бумагами, скользя красным длинным ногтем по бесконечному списку имён. Даже пару раз извинилась перед тем жвачно-розовым парнем, прося подождать ещё немного — надо отметить, что тот оказался терпеливым, ведь мог давно уйти со своей брошюркой, но в итоге остался ждать… видимо, Роза ему действительно понравилась. Кто знает? Может, у них что-то и сложится.        Николь оглядела холл, чтобы хоть как-то себя занять во время ожидания.        Компания неподалёку с жаром обсуждала фильм «Тутси» с Дастином Хоффманом и Джессикой Лэнг. Николь не смотрела, но слышала, что он хорош, да и с первого дня собрал неплохую. Хотя если бы была такая возможность, Николь, наверное, лучше бы на «Челюсти» сходила, не то, что была поклонницей фильмов-ужастиков, но акулы ей нравилась, да и первые две части она видела, так что ничего удивительного в том, что хотела бы посмотреть и третью, однако с подготовкой к новому учебному году вряд ли получится выкроить время, плюс, идти было не с кем. Ещё была парочка спортсменов чуть дальше — они склонились над журналом по аэробике и о чем-то с жаром спорили… с такого расстояния невозможно было расслышать о чем именно, к тому же, их отчаянно пыталась заглушить играющая в колонках Синди Лопер, но, признаться честно, Николь было не особо-то интересно, что именно стало предметом дебатов. Напоследок оставалась девушка на угловом диване. Сидела в одиночестве, в руках книжка, названия которой разглядеть не удалось бы при всем желании. Иногда она поглядывала часы — видимо, ждала кого-то. Ах, да… ещё был парень у стенда: попивал сок, притопывал ногой в такт песни Синди Лопер.              — Нашла! — воскликнула Роза с нескрываемым торжеством, будто уже не надеялась, заставляя Николь тем самым обернуться на голос. — О! Ваш тренер — Ксавье Плимптон! — торжества стало ещё больше, казалось, ещё немного и девушка распадётся на цветастое конфетти. — Вам очень повезло! — продолжила она. — Один из лучших. К нему многие хотели попасть. Свободных мест не было. Эх, знала бы я раньше, попыталась бы записаться к нему… — искренне печальный вздох, полный нескрываемого сожаления, после которого Роза резко подалась вперёд, локтем опираясь о стойку, ладонью прикрывая рот, словно не желая, чтобы её услышал ещё кто-то, кроме Николь. — А ещё он красавчик, — сообщила доверительным шёпотом сверх важную, по её мнению, информацию, даже подмигнула в конце.              — Эм-м-м… — от такого потока информации, честно говоря, Уиттмор даже растерялась, ведь, в конце концов, она спрашивала только про то, в каком зале занимается её группа, а в итоге узнала все, кроме этого. — Спасибо, конечно. Но… вы так и не сказали, в каком зале занятия…              — Ой, точно! — Роза хлопнула себя ладошкой по лбу. — Простите, просто вспомнила Ксавье и как-то все мысли разлетелись… ну, вы меня поняли… — нет, Николь не поняла, но на всякий случай кивнула, все ещё опасаясь, что ещё немного и эта девушка и впрямь распадётся на цветастое конфетти, хотя это и было физически невозможно. — Та-а-ак… — её красный ноготь снова заскользил по списку. — Зал номер четыре, — наконец, сказала она то, что действительно было необходимо, протягивая ключ от шкафчика в раздевалке, прикреплённый к резинке, чтобы на время занятия можно было надеть на запястье. — Советую вам встать в первом ряду, тогда точно ничего не пропустите, — и опять этот заговорщический шёпот, а словно «ничего» и вовсе произнесла с каким-то особым подтекстом.        Николь на это снова кивнула. И без каких-либо либо прощаний и прочих расшаркиваний пошла дальше по коридору — надо бы поторопиться, до начала занятия осталось совсем мало времени. К слову сказать, Роза даже не обиделась: прежде чем скрыться за поворотом, боковым зрением Уиттмор успела углядеть в отражении настенного зеркала, что та с удвоенным усердием продолжила кокетливо ворковать с тем жвачно-розовым парнем.        До раздевалки идти совсем недолго. Переодевается Николь быстро: светло-голубого цвета лосины и головная повязка в тон, купальник чёрного цвета, как гетры и перчатки-сетка, волосы стянуты в хвост на затылке, а на безымянном пальце «кольцо чистоты», которое девушка практически не снимала. Наверное, она могла купить себе что-то яркое, кричащее или даже кислотное. А что? Обычно именно такое и выбирали, но Уиттмор не нравилось. Она и лайкру приняла лишь потому, что та действительно была удобной, плюс ко всему, в балете костюмы, что танцевальные, что тренировочные тоже довольно откровенно облепляли тело, становясь второй кожей. Однако превращать себя в светофор или кислотный взрыв не хотела совершенно — такой приятный контраст, который на ней сейчас, её вполне устраивал.        Один взгляд на часы позволяет понять, что у неё где-то пять минут, не больше. Поэтому закрывает дверь шкафчика, закрепляет браслет-резинку с ключом на запястье и выбегает из раздевалки.              

БАХ!

              Девушка оступается. Сущий пустяк, но одного этого хватает, чтобы потерять равновесие. Все происходит слишком быстро. Не сильный, но ощутимый удар столкновения. Подошва кроссовок скользит. Она падает. Ухватиться ей не за что — остается лишь зажмурить глаза. Николь зажмуривается с такой силой, что перед глазами мерцают разноцветные огоньки — как будто это хоть как-то могло помочь!..        Но…        …позорного падения так и не произошло. Николь все же удаётся удержать равновесие, правда, не без чужой помощи. Чужие руки держали её за талию крепко и уверенно, так и не дав столкнуться с землей.        Глаза Николь распахиваются, сталкиваются с ямными голубыми, что вдруг оказываются прямо напротив.        Девушка теряется. В голове сразу с десяток мыслей. Они множатся, обгоняют друг друга, сталкиваются, разбиваясь на ещё с десяток таких же, напоминая собой разъярённый рой ос, которые своим копошением грозят пробить черепную коробку к чертям. А язык, как назло, слушается с трудом — его будто бы парализовало.        Тяжело, судорожно, с каким-то внутренним надрывом, девушка сглатывает. Взгляд мечется по чужому лицу, фрагментарно выхватывая увиденное. Пара выбеленных прядей чёлки с чёрными корнями небрежно спадает на высокий лоб. Кожа слегка загорелая. Прямые тёмные густые брови — вразлёт, лишь с небольшим изгибом на самом конце. Голубые глаза большие, по форме разреза напоминают миндаль в обрамлении по-девичьи густых ресниц. Нос почти прямой, лишь верхняя переносица чуть выступает, создавая иллюзии крохотной горбинки — прямо как у римских патрициев. Пухлые губы, совершенно не обветренные, над правым уголком родинка. Ещё родинка слева на скуле. Сами высокие. Подбородок квадратной формы. Но при этом черты лица сглаженные, в них нет нелепой, режущей глаз угловатости — будто лицо тонко очертил талантливый художника, искренне любя своё творение. И в левом ухе поблёскивает серёжка-крестик — она даже слегка покачивается, в такт дыханию.        Словно сотканный из солнечных лучей и шепота лимонных рощ, с едва ощутимой сладковато-терпкой горчинкой на вдохе мужской одеколон нанёс удар по обонятельным рецепторам девушки — аромат не тяжёлый, не давящий, наоборот, будто бы невесомый. Запах сигарет, точнее, запах табака, крепкий, горчащий, дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался на удивление приятным, почему-то в нём улавливались нотки гвоздики. А ещё… ещё была мята, но не та травянистая, отсылающая мыслями к каким-нибудь отварам и настоям, а дерзкая, взрывная, как будто прямиком из жевательной резинки. От её ледяной свежести даже слегка приятно пощипывало в носу.        Николь так и замерла в руках незнакомца, окутанная чужим ароматом, находясь будто бы в коконе.        Слишком близко!        В такие моменты романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было ни чем-то магнетическим, ни, тем более, волшебным. Для Уиттмор это был момент позора и слабости — где это видано, чтобы она споткнулась на ровном месте, как неуклюжий кот Том, и пропахала бы носом землю, если бы ее не поймали? Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь зубами в, итак, надтреснутую идеальность Николь.        Но…        Ей нужно взять себя в руки. Прямо сейчас. Если не хотела выставить себя полной идиоткой.        Глубокий вдох. Прикрытые на мгновение глаза. Шумный выдох. Ее глаза распахнулись.        Конечно, это толком не помогло. Но немного легче стало.        Вдох. Выдох.              

Уиттмор умная девочка. Она справится. Обязательно справится.

             — Я не просила помощи.        Грубо. Не так, как было бы правильно. Совершенно не так.        Как там говорилось? Никому бы и в голову не пришло поучить ее манерам или укорить в чем-то. На все у нее был загодя продуманный кодекс, к любым неожиданностям она была готова, и даже, наступив в темной комнате на хвост черной кошки, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что восклицали остальные, якобы правильные и приличные, люди. Все же в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости, Николь и правда обвинить было нельзя. Она с детства усвоила, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности.        На миг глаза незнакомца распахиваются — он явно не это ожидал услышать. Но берёт себя в руки гораздо быстрее и ловчее, чем это сделала Николь несколькими мгновениями раньше.              — Знаешь, в таких случаях обычно принято говорить «спасибо», — он не выглядит задетым её грубостью, а ещё… так её из своих и не выпустил, что гораздо важнее. — Может, всё-таки попробуешь? — его глаза смотрят на неё в лукавом прищуре с нотками смешливости. — Всего одно слово. Уверяю, это не больно.              — Спасибо.        Это, действительно, не больно. И правильно. Как бы там ни было, но Николь умела обращаться со всеми этими формальностями, припасёнными что каждый случай.        Но дело не только в этом…              — Может, уже отпустите меня? Я опаздываю.        …да, дело именно в этом. Она все ещё чувствовала руки на своей талии.        Николь держится уверенно, причём, так, не придраться. Вот только в какой-то момент гулко и натужно сглатывает, с головой выдавая собственную неуверенность — чужие руки на собственной талии… совсем не то, к чему она привыкла. С опозданием осознаёт, что успела по какой-то неясной, невнятной причине задержать дыхание, словно бы боясь лишний раз сделать вдох и пропустить в себя сладковато-дымный аромат гвоздики с кисловатыми нотами лимона и мятной свежестью.        И…        Незнакомец её отпускает. Даже отступает на шаг, подняв руки вверх. Глаза все ещё в лукавом прищуре, а на пухлых губах улыбка, из-за которой проступают отчётливее ямочки на щеках.        Честно? Такому рафинированному смазливому красавчику только в кино сниматься. Николь никогда не любила подобных ему.              — Прости-прости, — отзывается он. — Не смею задерживать.              — Хорошего дня, — дежурно вежливо бросает она в ответ.        И почему в его словах чувствуется какой-то непонятный ей подвох?..        Впрочем, Николь действительно некогда сейчас об этом думать. Она быстрым шагом идёт в нужном ей направлении, даже не обернувшись.        «И почему в его словах чувствуется какой-то непонятный ей подвох?..» — на этот вопрос Николь находит ответ уже через несколько минут. Точнее, он находится сам. Нагло. Совершенно без проса. В тот момент, когда незнакомец из коридора — в белой майке, лиловых шортах, синих лосинах, гетрах под цвет шорт и в тёмно-фиолетовой головной повязки, из-за которой те две высветленные пряди больше никак не могли дотянуться до лба, даже самыми кончиками — заходит в зал. Он заносит с собой запах лимонов, табачной гвоздики и мяты, позволяя этим запахам смешаться с другими и подавить их, по крайней мере, для Николь, что оказывается в первом ряду — не по совету Розы, просто так само получается — прямо напротив него, стоящего на месте тренера.        Словно в замедленной съемке девушка наблюдает за тем, как уголок его губ — тот самый, над которым застыла родинка — приподнимается, точной режущей гранью обозначая усмешку. Но не ту, что отравляет все вокруг злобой. Скорее, насмешливую, какую-то даже проказливую. Она острой гранью скользит по самолюбию, царапая.        Так это и есть тот самый Ксавье Плимптон?..        Занятие началось неожиданно не под Синди Лопер, хотя Николь бы не удивилась. Ксавье поставил одну из кассет, которые принес с собой. И как только включил, из магнитофона заиграла одна из песен Мадонны — она уж точно получше Синди Лопер.        Однако музыка стала не единственным открытием. Из этого Ксавье вышел действительно хороший тренер, даже лучше того, под чьим началом Николь занималась раньше. Все упражнения показывал понятно — хватало одного раза, чтобы повторить. Если кто-то делал что-то не так, подходил, поправлял, хотя в один из таких разов Уиттмор готова была поклясться, что его ладонь задержалась на бедре одной из девушек дольше необходимого и допустимого.        В этот раз все прошло не идеально — её короткие «оглядки» назад оказались замечены. «Воришка» был застукан на месте преступления — именно этим виделось происходящее, ведь по ощущениям, она слово замочную скважину за кем-то подглядывала. Голубые глаза схлестнулись со светло-серыми. Растерявшись от внезапности этого события, Николь даже сбилась с шага и замерла, прямо как лань, застигнутая врасплох светом автомобильных фар, когда пыталась перебежать дорогу.        Уиттмор разворачивается мгновенно, взмахнув смоляными волосами, стянутыми в хвост. Настолько резко, что если бы не громкая музыка, обязательно был бы четко слышен свист, с которым волосы, несмотря на свою мягкость, рассекли воздух. Бледная на щеках потеплела, раскрашиваясь пристыженным румянцем.        И это, как ни странно, отрезвляет, возвращает в реальность, позволяет взять себя в руки.        Больше Николь не отвлекается, продолжая выполнять упражнения с простыми связками между ними, довольно быстро вливаясь в прежний ритм. И старается не отвлекаться на причудливую смесь ароматов лимона, табачной гвоздики и мяты, что пропитала, казалось, как вокруг.        Мадонна сменилась Донной Саммер, потом был Билли Айдол — все с небольшими перерывами, чтобы иметь возможность перевести дыхание. Музыка била по барабанным перепонкам не хуже любой автоматной очереди и гораздо прицельнее. Все обычно начинается со ста двадцати ударов в минуту. Синхронно с пульсом. Ритм учащается с каждым треком. Ухающие басы проникают внутрь, прямо под кожу, как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и затуманивая разум.        Для Николь контроль являлся буквально всем. Когда происходящее было под контролем, ей даже дышалось легче, ну, или ей удалось себя в этом убедить. Все становилось сразу просто, понятно и хорошо — так, как нужно. Контроль для девушки стал своего рода гарантом безопасности. И если его не хватало, если жизнь снова поглощал хаос случайных и совершенно незапланированных событий, нарушая тем самым точность и выверенность линий всего того ей привычного, которые испещряли жизнь Уиттмор в сложном, но таком понятном геометрическом рисунке, возникала потребность в контроле, в желании все упорядочить, пока волнение и тревожность скребли внутри желая вонзить свои заостренные когти в плоть, пуская кровь, вспарывая. И чем дольше отсутствовал контроль, тем больше все усиливалось — порезы растерянности и внутреннего страха собственной беспомощности становились глубже, а Николь начинала терять контроль не только над окружающим миром, но и над своими эмоциями, чувствами, действиями… над собой.        Но бывали вот такие моменты, как сейчас, когда Уиттмор сама добровольно выпускала контроль из цепких пальцев, повторяя движения за другими, позволяя музыке вести себя. Все остальное, ранее такое важное, будто бы стиралось, становилось незначительным.        И это, как ни странно, не пугало. Наоборот… от этого перехватывало дыхание, приятно щекотало где-то под рёбрами. Из-за него сердце билось так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро, что, казалось, ещё немного и проломит рёбра.        Стоило только тренировки завершиться, как Николь, приняв душ и переодевшись, очутилась на улице, что встретила её контрастным холодом и концентрированной влажностью.        Давно у неё не случалось такой тренировки. Полная ясность еще не вернулась, но было до одури хорошо… наверное? Впервые не хотелось подбирать нужную и точную классификацию собственного состояния.        Честно? Тренировка закончилась неожиданно. Нет, на самом деле, все подошло к концу ровно к тому времени, которое и было зафиксировано, как «завершение тренировки» в расписании на стенде в холле. Но для Николь это все равно было преступно неожиданно. Ей казалось, что она могла заниматься и дольше, находясь в коконе бешеной энергетики того парня с высветленными прядями. Все проблемы, повисшие на ней тяжелым грузом, будто бы испарились, казалось, мир за дверями зала, где проходила тренировка, попросту не существовал. И даже оказавшись непосредственно на улице, прийти в себя не получалось. Эйфория и какой-то неясный внутренний азарт окутывали её тонкой вуалью.        В голове все ещё эхом звучал голос ведущий счёт, вплетающий в музыку нечто вроде: «Тяжело! Но оно того стоит!»… все это было похоже не на что-то понятное, а на какие-то мудрёные магические заклинания — невольно вспоминались слова старой песни: «I Put A Spell On You». Дыхание все ещё было неровным, сбитым, словно после длительной пробежки. Сердце отчаянно трепыхалось о чугунные ребра, но билось оно словно бы не в груди, а где-то в ушах — этот звук оглушал, напоминая четкий ритм музыки в зале, что уже давно отзвучала, но продолжала играть в мыслях.        Слизистую носа все еще фантомно пощипывало от запаха пота, резины чьих-то духов, а ещё… ароматов лимона, табачной гвоздики и мяты. Просто к этому теперь примешалась еще и уличная влага. И чем острее было последнее, тем сильнее чувствовалось собственное отчаяние от того, что она возвращалась. Реальность трусливо и побито возвращалась, вытесняя грезы, хотела того Николь или нет.        Девушка просто стояла у стены рядом со входом в здание, запрокинул голову и прикрыв глаза. Возвращаться домой пока не хотелось. Единственное желание — растянуть то ощущение эйфории и азарта, что окутывало ее подобно тонкой вуали.              — Ещё не ушла?        Знакомый голос звучит совсем рядом. И это становится контрольным ударом, что заставляет тонкую вуалью разойтись трещинами и осыпаться в пыль, обнажая действительность, в которую так не хотелось возвращаться.        Вопреки ожиданиям того, что уличная влага окончательно забьет собою лёгкие, делая следующий затруднительным, но самом кончике языка снова осела лимонная кислинка со свежестью мяты, а дымная гвоздика сражалась насмерть с уличной концентрированной влажностью. Действительность была предельно и неприглядно обнажена прямо перед ней, но что-то словно бы мешало Николь увязнуть в ней по макушку, как если бы кто-то в последний момент удержал, прямо как сегодня у дверей раздевалки.              — Эй, ты в порядке?        Прикосновение к плечу осторожное, но слишком реалистичное, чтобы принять это за шутку собственного разума.        Николь едва ощутимо вздрагивает, но не отскакивает, не отталкивает руку, которая ее коснулась — та исчезает сама. И девушка медленно и с явной неохотой открывает глаза: её взгляд какой-то сомнамбулический, потерянный. Она смотрит прямо на Ксавье, но на осознание того, кто именно перед ней, ей требуется около минуты, может, чуть меньше.        Оказывается, запах лимонов ей не мерещился. Этот парень стоял действительно рядом. Во плоти. А не отголосками запахов.              — Да. Прости, — отвечает с небольшим опозданием. — Просто был перерыв между тренировками. Первое занятие в новой группе. Надо в себя прийти.              — За что извиняться? — Ксавье даже выглядел удивлённым. — Ты просто так выложилась на занятии сегодня, что я даже немного испугался.              — Настолько страшно было? А мне казалось, что я неплохо справилась.        Странно. Действительно странно.        Они стоят у входа. Вот-вот должен начаться дождь — влага вокруг сгустилась ещё сильнее. А они просто стоят и разговаривают. Разговаривают так, словно познакомились не сегодня, словно сегодня не первое занятие. И получается все как-то само, как если бы они останавливаются у входа и разговаривают каждый день обо всем и ни о чем одновременно. Слишком естественно, будто так и должно быть. И от того странно. До чёртиков странно. Даже пугает.        Николь шмыгает носом.              — Ты уже никуда не опаздываешь? — вдруг спрашивает Ксавье.              — Нет… А что? — Уиттмор даже теряется.              — Может, тогда кофе выпьем? Что думаешь?