lilas.

      Мокрым туманом опускается вечер, зажигая сотни звёзд на безоблачном небе. Анго ловит себя на мысли, что здесь, за городом, они светят куда ярче. Два человека – шаги первого широкие и спокойные, поступь же второго несмелая, словно тот совсем не хочет сопровождать знакомого – сходят с мощёной главной площади на неприметную тропку. Трава на ней едва примята, ходили от силы пару-тройку раз.       — Если нас заметят, я без колебаний сдам тебя, Сакуноске, — укоризнина в голосе дополилась пренебрежительным «хм». Второй вожатый и бровью не повёл, словно слышать подобные угрозы ему не впервой, что, в общем-то, недалеко от истины, — шататься по ночам с каким-то… Уму непостижимо!       — Тише, детей перебудишь, — обрывает мысль Ода, предусмотрительно придерживая яблоневые ветви, как придерживают дверь в подъезд, — прошу, — он смотрит на Сакагучи, роняя глухой смешок, когда тот вновь смеряет усталым взглядом.       Остаток пути проходит в тишине, они минуют сад, где Сакуноске, несмотря на все пререкания своего спутника – которые вдобавок усугублялись неимоверным желанием спать – «ворует» пару наливных яблок. Больших и сладких – такие ещё поискать.       Конец тропы упирается в речку. Судя по всему, она находится за пределами лагеря, что ещё больше возмущает Анго. Но его вопрос или, быть может, колкость, опережают:       — Ничего плохого не случится, — до ужаса глупая и избитая фраза, но на душе спокойнее.       — Почему любой бред, сказанный тобой, кажется мне правдой? — брошен в пустоту риторический вопрос. Младший из вожатых усаживается на холодную землю, обращая взор к воде. Волны уже улеглись, а отражение белого полукруга луны не может не завораживать.       — Потому что я, как любой порядочный комсомолец, никогда не вру — с какой-то существенной, но уместной гордостью произносятся слова. Теперь ночную тишину и рокотание сверчков прерывает звонкий и, как оказалось, ужасно заразительный смех.       — Порядочный? Ты-то? — свет искренней улыбки вполне может соперничать с лунным, но он без сомнений в сто крат неожиданней и оттого желанней, — вон, одни яблоки чего стоят! Настоящий вор и разгильдяй, — выходит как-то наигранно и даже по-детски.       — Да ведь я не просто так, я из добрейших побуждений… Будешь? — Ода щедро протягивает яблоко, не сомневаясь в том, что угощение примут. Отчитывая за глупый проступок, но примут.       Спустя час, оставив от яблока лишь огрызок, а от смеха смутное воспоминание, Анго уснёт прямо в холодной траве, не дождавшись рассвета. Сакуноске же благородно донесёт его до корпуса, прижимая к груди, подобно хрупкой фарфоровой кукле, привезённой из заграницы.       Наутро никто не напомнит о произошедшем, но оно навсегда врежется в память размытым сном, шумом лесной речки и сверканием звёзд.