lilas.

      Рассвет приносит за собой свойственную ему прохладу, лучи солнца ещё не заливаются ярким светом, но на улице, тем не менее, светло. Сейчас около шести, до подьёма ещё целый час, но сна ни в одном глазу. Может, виной тому щебет воробьёв за окном, а может просто выспался – ответ Оду ничуть не волнует.       Облака сливаются с небом и таят невесомой дымкой, завораживают своей лёгкостью. «сейчас бы закурить» – думает Сакуноске и тут же ссылается на другую мысль: стал бы примерный член партии, да хотя бы комсомолец, падок до каких-то там сигарет? А впрочем, сейчас это стало такой же обыкновенной потребностью, как и сон.       Он тянется к прикроватной тумбочке и осторожно – запомнил, что верхний ящик имеет свойство неприятно скрипеть – достаёт из неё припрятанную заранее пачку «примы» вместе с коробком спичек. Пара отточенных движений и сигарета, не без некоторого шума, зажжена. Вожатый подходит к окну и открывает форточку, запах ведь потом никак не выведешь, а солнце всё так же, медленно, но верно, высится над линией горизонта.       Скоро начнётся новый день, который обязательно принесёт за собой много нового: кто-то (первым делом на ум приходит Осаму из первого отряда) обязательно сломает себе руку или, быть может, ввяжется в драку. Кто-то прошмыгнёт к речке, пусть ходить туда в одиночку строго запрещено.       Сзади доносится шорох одеяла. Тоже проснулся? Желая проверить, Ода оборачивается и смотрит на чужую односпальную кровать. Человек на ней, очевидно не выспавшийся и явно этим раздражённый, садится, облокотившись спиной о стену.       — Опять куришь? Неделю назад бросать собирался, — сонно бубнит вожатый, — в какой раз уже.       — Не преувеличивай, во второй, — спокойно отвечает Сакуноске, кидая бычок в импровизированную пепельницу, сооружённую из жестяной банки. В те редкие моменты, когда приходило известие о возможном визите комиссии, спрятать её оказывалось той ещё морокой, а вот выкинуть – всегда пожалуйста. — Выспался хоть?       — Отчасти, — почти зевая отвечает Сакагучи и подходит к знакомому, — прохладно сегодня, не думаешь? А может, меня просто озноб схватил, — в ответ получает молчаливый кивок и приходит к выводу, что единственный предлог поговорить результата не даёт. Зато даёт расслышать птичью трель и размеренное дыхание стоящего рядом.       — У нас и холоднее бывает, — спустя пару минут всё-таки продолжает Одасаку, едва сдерживаясь от глупого и опрометчивого «что тебе твоя Москва, езжай со мной!». Временами он даже представлял исход подобной авантюры, который всегда оказывался пределом мечтаний, самых смелых откровенно неправильных.       Вожатый отходит от подоконника, на некоторое время оставляя Анго в немом замешательстве, а после снова возвращается, достав из шкафа тёплый плед. Осторожно накидывает его на хрупкие плечи, и как будто бы невзначай задевает щёку.       И всё же, он задерживает касание слишком очевидно, а потому Сакагучи, не желая упускать момента, кладёт свою руку поверх чужой. На лицах обоих появляется тёплая и, пожалуй, самая искренняя улыбка. Анго изо всех сил пытается скрыть её, пряча взгляд и прижимаясь к грубой ладони.       Руки Сакуноске, как и ожидалось, пропахли табаком, запах которого навсегда въестся в память.