dirt.

надо было давно это сделать. подобное надо было пресечь ещё раньше. каддлс смотрит в сторону. может быть, удастся — даже не смотри туда. люди готовы заползать под булыжники, скручиваться ужами, гнуться в пружины, лишь бы не видеть тот взгляд, которым прапор сейчас беспощадно сводит с ума каддлса. ах, этот его холодный, хмурый взгляд, прожигающий железобетонным спокойствием фаталиста. этот грязный отлив зелëного в его янтарных глазах. словно луна, которая прорезается сквозь тяготящую атмосферу и небесный потолок. это последнее, что ты увидишь, перед тем, как сдохнуть. в окне небо, тëмно-синее, безучастно взирающее на ничтоже сумняшеся расцветах, всë новых и новых, конвульсий смертника. сизые сумерки. их не волнует его безутешность и затаëнная печаль. это последний день в его жизни, такой короткой и серой. флип тянет это мгновение расплывчатой неизвестности. зыбкая грань. каддлс готов в лужицу растаять в эти секунды, смешаться в угасающей дымке на горизонте. это невыносимо. в этот последний час его бытия он дрожайше ощущает в себе живую тварь. проносятся распятия прошлого. выстрельнет? несомненно. это вопрос времени, не волнуйся. — что ж тебе не имëтся никак? — выплëвывает флип почти шёпотом. в кармане нож и это так будоражит. дыхание контролю отнюдь не поддаëтся. не потому что перед ним существо, чей смысл сейчас исчезнет в этом погроме. не потому что это существо имеет значение для его тишайшего счастья. какая разница? ты покорен под прицелом пистолета. возможно, из этой аксиомы и вытекает смысл войн и вооружённых конфликтов. каддлс осмыслен и пока жив, вот он стоит, трясётся. но это всë для флиппи сублимируется в ужасающую неважность. всë, чего ему хочется сейчас, это наконец содрать с него шкуру, изуродовать и изнасиловать каждую его лучезарную и светлую мысль. залить кровью наконец-то это грëбанное табло, которое так и искажается в гримасе до боли знакомой. она не поддаётся описанию, но в ней читается, как в книге "не надо. делай всё, что хочешь, только не надо." он бы мог прострелить бошку этому сучонку. продярявить его худую тушку. оставить ошмëтки его тела в таком опошленном виде, что его труп никто и трогать бы не захотел. не то, что опознать. сосчитать берцами тебе все кости. гармонично отработать ногами о твоë грызло, превращая зубы в крошево. выебать, выдолбить твою гордость, твою самонадеянность об угол стола. об угол шаткого стола, сломав его под твоим весом окончательно. и он это сделает. и он от этого тяжело дышит на самом деле. прямо хочется простенать. как же долго ты этого добивался, да? очень старательно выбешивал, балансировал на краю терпения, прогонял нервы через мясорубку. соблазнял буквально ради этого, словно самая грязная сучка с борделя. эти мысли заставляют губы флиппи стыть в полуулыбке. в предвкушении что-то настойчиво скребëт рëбра. он сможет придумать множество изощрённых способов, как довести эту мразь до безумия, до мольбы, до добровольного самоунижения.

ох, гадëныш, ты даже не представляешь, какой сокрушительный пиздец я с тобой сотворю. ты даже не представляешь, как долго тебя по частям будут собирать.

он сжимает в кармане рукоять ножа. *** холодная вода обдаëт заспанное лицо, растворяя последние остатки сонливости. на подбородке, щеках и над губой он размазывает белый гель для бритья и берёт лезвие. провести бы по сонной артерии. из зеркала на него устало смотрят карие глаза с янтарным отливом. короткие и тёмные, почти чёрные волосы намокли тоже. он сбривает щетину, ополаскивает лицо ещё раз. чистит зубы, обнажая их — крепкие, белые. смотрит ещё последний раз и плетëтся на кухню, попутно щëлкая чайник. лучше, чем свист той жестянки, которая спровоцировала прошлый инцидент. сколько там прошло? год, месяц? может быть неделя всего? счёт времени становится чем-то абстрактным, который необратимо течëт в изнурительном темпе. минуты сплетаются в часы, часы в дни, дни в недели, недели в месяца и далее. если ты долгое время только спишь и вливаешь в себя литры чая или кофе, то интерес, какое сейчас время суток, какая декада какого месяца и какое сегодня число, постепенно остывает и отмирает. при этом, ты не видишь солнечного света, не чувствуешь свежего воздуха, не видишь людей, что там, за пределами квартиры. мобильный лежал на столе, на кухне, заряжаясь уже которые сутки. кто-то кажется звонил. и он готов поставить на то, что это были родители. глядя на чёрный экран, он вспоминает с неприязнью отца. тот был высоким, стройным, крепким и широкоплечим мужчиной с блестящей карьерой военного. о да, блестящая карьера военного. всё бы отдал, лишь бы меня это не касалось. физическая подготовка говорила сама за себя, как и его вечно хмурая морда. действительно ведь, его отец мог поднять минимум здоровый шкаф, который возможно был даже больше, чем он сам. откуда флиппи это знает? да всё очень просто. мать флиппи — худая, высокая женщина. у неё были длинные, красивые, чëрные волосы. ещё чарующие глаза, которые выделялись своим цветом. карим. как например кофе с молоком. можете себе вообразить? еë кожа была мертвенно-бледной, это выделяло её среди толпы людей. но был один минус: трудно скрывать побои, гематомы и кровоподтёки. как выяснилось позже, флиппи перепало это от неё. даже врачебная диагностика не потребовалась. он с трудом загорал. даже самые незначительные ушибы расплывались в синюшые пятна и сходили достаточно долго. стоило ему немного недоспать и это уже читалось на его лице в виде выраженных тёмных пятнах под глазами. каждый раз, она щкерилась по всем углам, которые только могла найти в доме, ведь ей мог грозить этот самый здоровый дубовый шкаф. она боялась боли, боялась новых ссадин, боялась изнасилования, боялась стеклянных бутылок об голову, боялась отца флиппи, который стал конченным алкашом. мисс белочка начала приходить в их дом не сразу, но с каждым разом оставляя после себя всё более и более необратимые последствия делая мужчину более и более агрессивным, более хмурым, маму более затравленной, более болезненной, более жалкой, а жизнь более невыносимой. она думала, что всё можно перетерпеть, что всё обязательно наладится и будет чудесно, прекрасно, хорошо, но когда над тобой нависает громадная, оглушительно орущая фигура со столом в руках над головой, ты думаешь, что это п и з д е ц. вспоминая кошмар, творившийся дома в те времена, он безразлично оглядывает телефон и оставляет его лежать на столе, думая:"не сегодня." он садится на диван, вспоминая подобие детства, которому поспособствовал ëбнутый папаша. он хотел воплотить в флиппи все свои грязные идеалы и амбиции, воспитывая не здорового человека, который мог бы разобраться в собственных чувствах, а будущего армейца, беспристрастно выполняющего всë, что ему скажут. сначала обычная школа, до восьмого класса, где приторно набожные учителя постоянно конфликтовали с мелкими шкодниками. флиппи ненавидел это место всей своей душой. гнетущая атмосфера, в которой тебе несколько часов воплями объясняли эти хабалки, почему тебя считают мелким крысëнышем и почему именно под натиском криков, они требовали изменений от диковатых детей в хорошую сторону. детей он ненавидел не меньше. озлобленные, не идущие ни какой компромисс и назло старающиеся нихера не делать. флиппи никогда не имел с ними ничего общего, но это неважно. важно, что из-за грëбанной четвёрки он боялся идти домой, ведь знал, что тогда его лицо не менее четырёх раз впечатается в стену. когда такое происходило, то единственное о чëм он думал, так это:"какие вырвиглазные у нас всё-таки обои на кухне." — безупречные оценки по всем предметам. какой всё-таки умный мальчик. — вы слышали, что у него батëк - вояка? думаю, его ждёт очень перспективное будущее. — возможно, он продолжит дело отца, что так заботиться о нём?" бедность никогда не преследовала их семью. даже напротив. матери вполне можно было не работать. учителя подхалимничали к их семье, ведь рассчитывали на что-то. зря. хотя флиппи был лучшим и без и всего этого лицемерия. мамочка очень гордится тобой. окончив восемь классов, флиппи был направлен в лицей для детей с более широкими границами ума, где упор делался на военное дело. что-то вроде кадетства. оценки, образцовое поведение, влияние дали знать о себе, когда он поступил в престижное заведение с поразительными результатами, где преподы также лебезили перед ним. он старался, честно. отец только всегда был недоволен. ему действительно было сложно угодить. одежда флиппи всегда была чистой, отглаженной, которая великолепно пахла. комната содержалась в стерильной чистоте, педантичном порядке. и не дай бог, он что-то заметит: пылинку, пятнышко или ему не понравится, как отглажена рубашка. это была бы катастрофа. он бы пидорил всё заново. это ещё можно назвать милостью, потому что мог взяться за уборку и сам папаша, вымыв всё еблетом флиппи. словно котёнка, он тыкал его в ведро с грязной и вонючей водой, а затем проходился по всееем горизонтальным поверхностям. со временем, безукоризненная опрятность переросла в привычку, поэтому что в лицее, который он окончил экстерном, что в военном училище в его комната выделялась своим шлифованным порядком. таким образом, он наебашил на звание второго лейтенанта. в тот же месяц пришло письмо о распределении на военные части. и в тот же месяц он был обязан туда отправиться. срок был маленький, всего каких-то две недели. флиппи долго решался, заехать домой или нет. ведь он был уверен, что может больше не вернуться, а остаться лежать где-нибудь выпотрошенным в кустах на горячей точке. в конце концов, он отказался от этой идеи, но его настигло что-то особенное, что не появлялось в его жизни до этого момента. осознание, что он может лишиться жизни, умереть в схватке с врагом. он пытался представить себе это, ведь рассчитывать на безболезненную смерть не стоило. разум сам рисовал литры крови, внутренности и мух с опарышами, что ползали по разлагающейся мертвечине. он относился к собственной смерти поразительно спокойно. вот оно есть и будет. с каждым. он не в силах предотвратить распад собственного тела. индивид - всего лишь клетка. всякий дохнет. это самый большой изъян человечества. но если он может отдать себя чужой власти, то жизнь возможно станет чуточку осмысленнее. цвет кожи трупа — буровато-коричневатый. задумайтесь об этом, когда увидите себя в зеркале. в первые сорок минут кишка трупа испражняется сама. в первые три-четыре часа тело окоченеет и оно примет позу, характеризующуюся полусогнутыми в локтях верхними конечностями, в тазобедренных и коленных суставах — нижними и полусжатыми кистями. трупное окоченение. железобетонное доказательство смерти. как быстро остывает труп, зависит от окружающей среды — в течение первых шести часов показатель снижается на один градус в час, далее — на градус каждые полтора часа. когда биологические жидкости перестают циркулировать, то они оседают в близлежащих мягких тканях, образуя трупные пятна. благодаря этой физической особенности, криминалисты могут установить, как погиб человек, даже если труп убитого перенесли в другое место. ещё не говорили об отвратительном запахе. когда человек умирает, то останавливаются и химические процессы. совокупность различных газов, которая шмонит так, что в радиусе километра эти неписи начнут безостановочно блевать. нашатырь, он же аммиак, тоже выделяется, да. и обладает запахом, который провоцирует средний мозг на возбуждение дыхательного центра из-за своей резкости. сероводород — тоже малоприятно пахнущий газ, что выделяет исдохший. определить отношение к возможной скоропостижной погибели оказалось сложно. он боялся этого? нет. самое странное. но что тогда? принятие, наверно. каждый так закончит, верно? как хорошо, что я не разочарование семьи. как хорошо, что у меня высшее образование. как хорошо, что хватит. но с горячей точкой флиппи угадал. из раздумий вывел щелчок чайника. "вовремя",— подумал он. не хотелось вспоминать, что было дальше. это был тот самый момент, когда его жизнь переломалась на "до" и "после". завершим такую маленькую ознакомительную часть с жизнью флиппи. он вернулся со службы спустя три года, а в этом году ему исполнилось двадцать один. он подошёл к маленькой полке, где была всего одна кружка, покрытая серыми разводами от чая. он только периодически споласкивал еë. флиппи принялся за кофе. сколько суток он нормально не ел? трое? сколько суток он нормально не спал? кажется, около двух недель? сколько суток он сидел дома? сложный вопрос. сегодня нужно выйти, сходить за чем-нибудь, потому что кончается и кофе, и чай, и сахар, и жрачка. и сам флип. на улице довольно прохладно. снег скрипит под тяжёлой подошвой ботинок. людей на улице совсем-совсем мало, что немного даже странно, но не капли не удручает. снежинки мягко и тихо падали с серого неба, приземляясь на чёрные волосы. холод забирался под камуфляжную лёгкую куртку, под черный свитер с горлом. он не был у него единственным, но почему-то надевал он чаще всего именно этот. юноша итак был довольно худой от рождения. мышечная масса слабо давалась ему, несмотря на годы изнурительных тренировок, но зато он был довольно крепким и отличался выносливостью среди всех этих лицеевских амбалов, что были немного сильнее его. флиппи сидел на сухпайках около четырëх суток. но по правде говоря, возможно больше, поэтому кажется, что он истощал ещё сильнее. еда, даже кусок, отказывали проникать глубже и застревали комками в горле. он пытался, честно, но всё равно позже шëл выворачивать желудок. отвратительно. он заходит в обширный магазин неподалёку и сразу видит пару-тройку людей, которые лениво бросают на него взгляд и занимаются выбором чего-то важного дальше. флиппи проходит к стеллажам с различными дешёвыми пластиковыми контейнерами с лапшой, берёт парочку и идёт за благословенным кофе с сахаром. он идёт, рассматривая плитку под ногами, раскрашенную в шахматном порядке, фигню, что на самых низких полках, до кассы, где стоит полусонная молодая продавщица. он лениво кладёт товар на кассу. — пакет нужен? флиппи не особо на неё смотрел, но сейчас поднял взгляд, чтобы увидеть еë лицо, пока тянулся во внутренний карман за примерной суммой. еë тоненький и нежный голос был настолько не то, что встревоженным, а скорее даже треснувшим. вроде так он дрожит, когда вот-вот разрыдаешься. еë тёмные глаза выдавали настоящий страх, а не минутное волнение перед покупателем. они так ярко отражали свет ламп в магазине, что флиппи невольно задержал дыхание на пару секунд. «чëрт, она что, плачет?» — с вами всё в порядке? — спрашивает флиппи, не сводя глаз с её дрожащих, тонких и обкусанных губ, которые она сжимала в полоску. он застыл в позе, которую принял в момент, когда она озвучила своё предложение. — да, всё хорошо, просто аллергия, — она отмахивается трясущимися тонкими руками и уже начинает быстро пробивать доширак один за другим, стараясь особо не моргать, чтобы влага слëз иссохла. измученные глаза опущены вниз, а на губах играло подобие улыбки. — ну может вам помочь как-то? — нет, спасибо большое, — заикнувшись пару раз, тихо произнесла она. флиппи не поверил ей ни на секунду. ни ей, ни её крашенным в красный пушистым волосам, за которыми она пыталась спрятать своё заплаканное лицо. палитра синяков под глазами смешалась в нежно-розовом и тëмно-синем. узкие плечи всё ещё еле заметно подрагивали. он сам не знал, в чем тут дело и как у неё получилось участить ритм его сердца, — но он изнеможëнно вздыхает, понимая, что наверное должен что-то сделать. не оставлять же еë вот так. — не врите, пожалуйста, что у вас аллергия, — просит он, — это не моё дело, но возьмите это, за мой счёт. флиппи вдобавок кладёт на кассу шоколадку, убирает руки в карманы, выпрямляется и ждёт, невзначай оглядывая еë аккуратную и хрупкую фигуру снизу вверх. — я не могу. — можете. он подгоняет её, повторяя как можно более ненавязчиво "давайте". он не хочет, чтобы она увидела его внезапного раздражения. когда весь товар оказывается у него в руках, а шоколадка лежать на кассе, он бросает мелочь в карман, разворачивается и уходит, кинув напоследок "до свидания". — стойте, — пикнула она. он остановился вопросительно промычал, повернувшись не полностью, боком. хотелось спать. — спасибо, — донелось от неё спустя пару секунд молчания. — да не за что. он выходит на улицу и чувствует укусы холодного ветра. мысли по пути от магазина до дома занимала миловидная девушка. кажется, она примерно на голову его ниже. она вполне красивая, если так можно сказать, несмотря на покрасневшие глаза. он не спец в описании чьей-то внешности, но она – это самое обворожительное, что он видел за последние несколько месяцев. месяцев? её голос почему-то напомнил флиппи о медсестре в том месте, где проводилась военная операция по захвату одного из лагерей. она бинтовала ему предплечье, кажется. неее, та слишком извращённая, напористая, а девушку, что он сейчас увидел, такая.. беззащитная? невинная возможно? ещё он вспомнил одну молодую учительницу, которая пришла к ним в лицей в десятом классе. он сам удивился странности этой мысли. между ними никакой взаимосвязи, так почему? кажется, флиппи уже забыл как ту звали и как она выглядела. но вроде, ей было чуть больше, чем флиппи сейчас. оказавшись у двери квартиры, он вставил ключ в замок и, проворачивая раз за разом, думал о той кассирше. возможно, стоит почаще выходить из дома.