Быть честным/Быть с тобой

Как и обещал доктор Трембл, выздоровление действительно проходило быстро. От синяка остался только желтоватый след, отёк сошёл, шов от ранения заживал без осложнений. Невролог уверял, что серьёзных последствий от травмы головы не видит. Максимальные неудобства доставлял гипс, но кости срастались хорошо, и через полторы недели его должны были снять. Предстояла ещё физиотерапия и реабилитация, но главное — Элли был жив. Правда, от его прежней жизнерадостности не осталось и следа. Он перестал улыбаться и совершенно не реагировал на шутки. Более того, он уверял, что за ним отлично ухаживают, и постоянно просил Дага не приходить так часто, чем несказанно печалил его. В чем причина такой перемены, было непонятно. Экстремальные обстоятельства всё же вынудили Дага обратиться к приятелю за информацией. Тот пообещал помочь, но попросил пару недель — через официальные каналы он действовать не мог. Эл отказался давать какие-либо показания, ссылаясь на то, что его подкараулили в переулке, и после удара сзади по голове он ничего не помнит. Он попросил Дага принести ему в больницу компьютер и кое-какие вещи, был молчалив и с видимым напряжением поддерживал разговор. Выглядело это всё весьма неутешительно. Можно было подумать, что сказываются последствия травмы или шока, но Даг чувствовал, что причина кроется в чём-то ином. Приближался день выписки. Гипс уже сняли, и Эл потихоньку ходил по коридору сначала в ходунках, а потом — с палочкой. Со слов врачей, восстановление проходило по плану и даже лучше, но, когда Даг заговаривал о возвращении домой, тот отводил глаза и менял тему. К слову, Дага удивило, что страховка Эла покрыла не только столь длительное пребывание в стационаре, но и консультации у психолога, которые тот посещал там же. Но он снова не задал вопросов. По крайней мере, пока. Наконец, настал долгожданный день, когда Элиота разрешили забрать из больницы. Даг специально поменялся сменами, чтобы лично его перевезти и потом пару дней побыть дома вместе. Он чертовски соскучился по своему малышу, по прежнему Элли, и искренне надеялся, что в родных стенах тот оттает и снова станет привычной занозой в заднице. Однако, сев в машину, Эл попросил свернуть не на Трансканадское шоссе, а поехать к Флёв Сен-Лоран, мимо кладбища и гольф клуба, в парк Александр-Буржо. Даг решил, что тот просто засиделся в четырёх стенах и хочет побыть на природе, прежде чем вернуться в их тесноватую квартирку, и без колебаний выполнил просьбу. Он помог Элли выбраться из машины, и они пошли поближе к воде. Стоянка располагалась почти на самом берегу, но в такое время машин на ней практически не было. Промозглый ветер гонял по газону сухие листья, неяркое осеннее солнце находило дыры в кудлатых облаках, чтобы немного раскрасить остатки зелени и поиграть бликами на серо-синей воде. Эл устроился на скамейке с видом на церковь и старую мельницу — местную достопримечательность — и, мотнув головой, пригласил Дага сесть рядом. — Красиво здесь, да? Тебе не холодно? — Даг накинул на голову Элиота капюшон. Ещё не хватало в довершение ко всему простудиться. — Не надо. Ты слишком добр ко мне. Я этого не заслуживаю. — Что за чушь ты несёшь? — начал было Даг, но осёкся на полуслове. Элиот напряженно всматривался куда-то вдаль и явно собирался о чём-то поговорить. Он шевелил губами, как бы подбирая слова. И, наконец, решился. — Я хотел сбежать из больницы и оставить тебе письмо. Но потом решил, что это малодушно, и ты заслуживаешь объяснения. В этот момент Даг ясно понял, что за разговор сейчас состоится. Он почувствовал, как осенний холод пробирается ему под куртку, да вот только тот, что кольнул ледяным шипом в самое сердце, был куда хуже. — Что ж, я слушаю. — Я никогда не рассказывал тебе о своей жизни. Не хотел, чтобы ты знал, какая я дрянь. Я пытался начать с чистого листа, да вот только это мало кому удаётся. Не с моим прошлым, к сожалению, — голос его совершенно не походил на тот привычный и звонкий, который так любил слушать Даг. Теперь это был скорее шелест, переходящий временами в хрип. Словно из Элиота выкачали всю жизненную силу. Он хмурился, но не от отблесков солнца на воде, а, скорее, от собственных мыслей. — Ты, наверное, заметил, что родственников у меня нет. Я не помню своих родителей, настоящих, по крайней мере. Я вырос в приёмной семье. Они были неплохие, в общем-то, люди. Кроме меня там жили ещё две девочки и один парень постарше. Но, не имея своих детей, они не умели дать то, что дети ждут от родителей — любви и ласки. Мы не называли их отцом и матерью, только мистер и миссис Родерик, сам понимаешь, это не способствовало тёплым отношениям. Нас растили в строгости, и ждали только послушания и помощи по хозяйству — с домом, садом и живностью, которую они держали. Да, мы были накормлены, одеты и обуты, но существовали-то мы не в вакууме, и жизнь за пределами этого дома манила запретными радостями. Элиот замолчал. Было видно, что мысленно он перенёсся в то время, и, судя по выражению лица, воспоминания были не самые приятные. — Не хочешь чаю или кофе? — Даг поёжился на ветру. Было бы здорово сейчас переместиться куда-нибудь в тепло. Но Элиот не услышал его. — В пятнадцать я начал бунтовать. Меня запирали в чулане, сажали на хлеб и воду, но от этого я становился только злее. Часто уходил с уроков и шатался по городку, а то и умудрялся добраться до Виннипега. Мне так хотелось увидеть другую жизнь. В шестнадцать я сбежал окончательно. На попутках и кое-где зайцем приехал в Торонто. Я верил, что большой город откроет мне новые возможности. Но кому был нужен дремучий деревенский голодранец? Я совершенно потерялся и уже даже подумывал, а не вернуться ли мне назад, когда меня, голодного и отчаявшегося, подобрал… в общем, назовем его Джеймсом. Он дал мне крышу над головой и кое-какую работу, и знать бы мне тогда, что за планы были у него в голове, бежал бы я, сверкая пятками, — Элиот горько усмехнулся. — Но меня закружила городская жизнь. Что я видел до этого? Коровник, свинарник, крошечный посёлок и забытый богом городишко. А Джеймс, присмотревшись, начал лепить из меня то, что ему было нужно. Он оплатил мне компьютерные курсы, купил хорошие шмотки, научил прилично себя вести в обществе, короче, обтесал подобранное полено. — Это он совратил тебя? — Даг не смог сдержаться. — Да нет, всё было по согласию. Тогда он представлялся мне недостижимым идеалом. Я был на седьмом небе, думал, вытащил счастливый билет. — А потом? — А потом пришло время возвращать долг, — Элиот тяжело вздохнул. — Он подсовывал меня нужным людям, это были и мужчины, и женщины. С кем-то я просто должен был спать, но чаще, от этих людей ему что-то требовалось. От кого-то информация, а от некоторых — что-то материальное. Драгоценности, документы и прочее. Попутно он продолжал обучать меня тому, что было необходимо для его махинаций. Например, вскрывать замки и сейфы. Даг непроизвольно сжал кулаки в карманах куртки. "Какой же гнидой надо быть, чтобы использовать подростка для своих грязных делишек!" Он, конечно, подозревал, что детство и юность Элиота не были светлы и беззаботны. Но чтобы вот так?! — Мы промышляли не только в Канаде. Несколько дел провернули в Штатах, один раз даже летали на Кубу. Я тогда не сильно задумывался, мне казалось, что это далеко не самая грязная работёнка. Я бывал в отличных ресторанах, останавливался в дорогих отелях, ездил в шикарных автомобилях. Но вот однажды что-то пошло не так. Мне уже случалось подсыпать объектам различные препараты — одни развязывали язык, другие просто напрочь вырубали, но в тот раз то ли у старикана оказалось слабое сердце, то ли доза была неправильно рассчитана… Короче, он умер. Прямо на мне. — О, господи! Эл! — Даг чуть не подскочил на месте. Он ожидал чего угодно — признания в грабежах, подделке документов, был даже морально готов к проституции, но такое явно никак не укладывалось в голове. — Но это ещё не самое плохое. Дело было в номере отеля, и целью был шантаж, так что велась запись. И с того момента у Джеймса появился инструмент воздействия. Он начал манипулировать мной, угрожая, что сдаст копам. Тот старик оказался большой шишкой, и нам с трудом удалось замести следы. Так что вот уже много лет Джеймс держит меня на коротком поводке. Даг был настолько поражён услышанным, что перестал чувствовать холод. Он словно окаменел. Элиота же наоборот трясло — то ли от пронизывающего ветра, то ли от эмоций. — Но это ещё не всё, Даг. Я тогда не просто так нарисовался у тебя на пороге. Это было одним из моих заданий. Ты как-то спрашивал, каким образом наркота попадает в Бордо. Так вот, курьером был ты сам. Я честно пытался отмазаться, но, поверь, выбор у меня был небольшой. — То есть, ты хочешь сказать, — Даг с трудом подбирал слова, — что ты пришёл ко мне не потому, что испытывал ко мне симпатию? Тебе приказал этот твой Джеймс? — Одно не исключало другое. Он знал, что мы сблизились, и нашёл способ извлечь из этого выгоду. Но ты, правда, нравился мне. А потом я влюбился в тебя. И с тех пор, как мы вместе, я ни разу не изменял тебе. Честно! — Элиот перевел взгляд на Дага, и, если бы тот не смотрел себе под ноги, он увидел бы неподдельное отчаянье в распахнутых серых глазах. — То есть всё это время ты лгал мне? — Даг будто не услышал последних сказанных слов. — Не стану отпираться, всё действительно выглядит погано. Но поверь, я правда полюбил тебя и очень боялся, что ты узнаешь правду и вышвырнешь меня. Особенно, когда всплывёт то, что я — убийца. Ты ясно выразил свою позицию в этом вопросе. — Это он тогда приезжал за тобой? Тот высокий мужик и есть Джеймс или как там на самом деле? — Ты что, видел его? — Элиот был явно удивлён. — Когда? — Да как-то хотел встретить тебя с работы. Дагу казалось, что с того вечера прошла целая вечность. Как мог он так обманываться, ни разу не почуять подвоха? Всё, чем он дорожил, оказалось фальшивкой, яркой обёрткой на коробке с дерьмом. — А кто ж так отделал тебя? Тоже твой Джеймс? — По сути, да. Хотя и не лично, — Элиот вжал голову в плечи. — За что? Ты провалил очередное задание? — Я отказался работать на них дальше. Надеялся, что они отпустят меня. Но мне отказали. Тогда я нарыл компромат на самого Джеймса и хотел обменять его на право жить дальше так, как хочу. — А он что? — А он пообещал переломать мне ноги. И, как видишь, сдержал слово. — И что дальше? — задавая этот вопрос, Даг не до конца понимал, что хочет услышать в ответ. — Я не знаю. В школе на берегу зазвенел звонок, и вскоре ребятишки высыпали на улицу и раскатились по площадке, как драже «M&Ms» — разноцветные в своих дутых курточках. Их звонкие голоса уносил ветер, а двое мужчин неподвижно сидели на холодной скамейке, как два изваяния. — Думаю, ты теперь вряд ли захочешь видеть меня. Так что я снял себе жильё на первое время, — Элиот заговорил первым. — А дальше будет видно. — Так ты больше не работаешь на этого типа? — Надеюсь, он оставит меня в покое. Хотя с ним никогда не знаешь наверняка. Но я подстраховался, как мог. Они ещё посидели, глядя, как яхта скользит по водной глади от причала яхт-клуба Пойнт-Клэр. Отражение шпиля церкви Святого Иоахима и мельницы задрожало и разбилось от набежавших волн. Элиот достал телефон. — Я вызову такси. Тебе не придётся терпеть моё присутствие по дороге в город. — Глупости. Я вполне могу отвезти тебя. Или ты не хочешь, чтобы я знал твой новый адрес? — слова застревали у Дага в горле. В голове не укладывалось всё то, что обрушилось на него. Он ещё не осознал услышанное до конца, но понимал, что вот-вот всё закончится. Что тот, кто занимал столько места в его жизни, в его сердце, сейчас покинет его и, возможно, навсегда. И там образуется дыра, пробоина. И можно ли будет жить с этой брешью дальше? Моральные принципы. То, чему его учили с детства, то, чем он всегда дорожил. Насколько они важнее живого человека? Человека, которого он, казалось, любил. Или не казалось? Но можно ли любить того, кого, по сути, не знаешь? И надо ли действительно знать, чтобы полюбить? Слишком много вопросов! И где же взять на них ответы? — Я думал, этого не захочешь ты, — Элиот пожал плечами и тут же сморщился. Резкие движения всё еще причиняли ему боль. — Конечно, мне понадобится время, чтобы всё это осмыслить. Но я должен узнать ответ на один простой вопрос, прежде чем сдвинусь с этой скамейки. Что ты чувствуешь сейчас? Элиот поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Мне очень стыдно, Даг. Очень. Но я чувствую облегчение. Потому что мне не приходится больше врать. Тем более — человеку, который мне дороже всего на свете. Я устал от попыток казаться не тем, что я есть. Я знаю, что теряю тебя, но ты заслуживаешь лучшего. Его губы побелели от холода и дрожали, в глазах стояли слёзы, и ветер сдувал их с ресниц. Он шмыгнул носом и сделал попытку ободряюще улыбнуться. Он отпускал. Даг встал, в последний раз бросил взгляд на холодные воды Флёв Сен-Лоран, повернулся к Элу и протянул ему руку, чтобы помочь подняться. — Ты совсем окоченел. Поехали домой! Я приготовил цыплёнка.