А поехали… мир смотреть!

Красный «Москвич» на всех парах несся в сторону высокой лаборатории, в которой, по словам Захарова, и обитал товарищ Лебедев. Дорога выдалась непростой: с поворотами, кочками и выбоинами, и Ларису вдобавок к плохому настроению еще и укачало. Она отвернулась в окно пассажирского сиденья и молчала, изредка вздыхая. Мужчины разговаривали без умолку на актуальные темы, причем достаточно громко, перекрикивая порой надоевшее радио будущего, однако она абстрагировалась от них, размышляя о своем. Адреналин отступил, оставив место здравой логике, и то, как Захаров окунал ее лицом в ее же просчеты, не вылетало из головы. — Да твоя идея — полная хуйня! — высказался Сережа, не отвлекаясь от дороги, и эта его громогласная фраза выдернула Ларису из прострации. — Это моя-то идея? — насупился ХРАЗ, обвиваясь со злости вокруг его пальцев. — Готов выслушать встречные предложения. — Ты девчонку на растерзание бросаешь. — Кому? Лебедеву? Единственное, что он может растерзать, так это обертку от шоколада во время обеденного перерыва. Тоже мне, профессор Мориарти. И я ведь сказал, что буду ее страховать на расстоянии. — И чем ты ей поможешь, если все пойдет наперекосяк? — прыснул недовольный Нечаев. — Добрым словом? — Я бы с удовольствием объяснил тебе все тонкости своего плана, но, боюсь, ты их просто не поймешь, — ХРАЗ ляпнул это в излюбленной сатиричной манере, однако не учел, что Сережа и близко не простил ему истории с «Восходом». — Ты только что назвал меня тупым? — пальцы сжали руль до побеления, а нога сильнее надавила на педаль газа. — Я не это… — Заткнись. — Товарищ майор… — Я с тобой бля не разговариваю. Теперь, будучи ничем не обязанным, Нечаев осознал свое преимущество и смело щелкал перчаточного пиздуна по носу, ставя на место. Отныне у него есть все тузы, и это ХРАЗ станет за него цепляться, лишь бы не попасть на металлолом. Он по-прежнему не отошел от шока, неспособный переварить свалившееся на него потрясение, но в данный момент это играло на руку: дать волю эмоциям и прогрузиться в пережитый кошмар он сумеет чуть позднее, в безопасном и тихом месте, а пока что приходилось быть собранным. — Что? — переспросил Захаров, хотя прекрасно расслышал с первого раза. Ответа не последовало, и тогда огни манипуляторов стали раздраженно рябеть. — Не разговариваешь? — Лариса, скажи ему, что я с ним не разговариваю, — попросил П-3 с наигранной легкостью, а сам переключил передачу. — О боже… — вздохнула она, запуская пальцы в распущенные волосы. В широко распахнутых глазах плескалась несоизмеримая усталость. — Что ж, здорово, — отозвался профессор, и его оптимизм был фальшивым. — Лариса, передай Сереже мои поздравления с переводом в среднюю группу детского сада. — Обхохочешься! Лариса, скажи ему, что… — Ну перестаньте! — Филатова встрепенулась и измотанно зарычала. — Я пойду туда одна, ясно? Я справлюсь. Наверное… И не ведите себя так, будто вам есть до меня дело. Я сама по себе. Все замолчали. Говорить резко стало не о чем, и оставшуюся часть пути они слушали шелест шин по песчаной дороге вместе со знакомым ассортиментом радиостанции. Сережа припарковался в пределах лесопосадок и заглушил двигатель — он не смог подъехать ближе из-за риска быть замеченными локаторами, установленными в окрестностях лаборатории, поэтому высадил там Ларису, чтобы она отправилась пешком. — Ты в порядке? — не совсем понятно, для чего Нечаев ее об этом спросил, ведь в нынешней ситуации упомянутый «порядок» был недостижим. — А ты? — вдруг огрызнулась она и открыла дверь. Вылезла из машины, поправила прическу и зашагала, сгорбив плечи, по сырой земле через кусты. — Переживает, — протянул ХРАЗ, а его тон издали веял нотками сочувствия. — Из-за Лебедева? — Полагаю, что не совсем… Она кинула в человека гранату по глупости. В того, кто неровно к ней дышал. Вот это действительно повод задуматься.

*

Огромная сплюснутая сфера, напоминающая обсерваторию, возвышалась над тихим живописным ландшафтом. Вечерело. Некогда золотистый закат обретал лавандовые оттенки, растекаясь полотном по безоблачному небу, и жара отступила; воздух насытился свежестью, смешанной с запахами луговых трав, и завели свою стрекочущую песнь прыгучие сверчки с лягушками, что сидели в болотах неподалеку. Камеры наблюдения, развешанные по периметру, с самого утра не наблюдали в округе ни единой живой души. Однако все изменилось, когда тепловизоры засекли настоящего человека, а около лифта очутилась женская фигура. Лариса не могла просто так подняться — двери заблокированы — так что она нажала на кнопку наподобие дверного звонка и приготовилась говорить, но ее впустили, не требуя оправданий. — Пожалуйста, не сдавайте меня Сеченову. Позвольте хотя бы выговориться, — начала она с порога, как только очутилась наверху и увидела перед собой товарища Лебедева. — Кроме вас мне больше не к кому обратиться. Я никому здесь не доверяю. — Здравствуй, Лариса, — залепетал он суетливо, с придыханием, как всегда, и отошел в сторону, уступая проход. — Конечно-конечно, проходи. Она стояла перед ним, обнимая руками плечи, и в голубых глазах застыли холодные слезы. Распущенные вьющиеся волосы, окрашенные в нежный градиент, делали ее моложе и уязвимее в глазах любого смотрящего, а веснушчатое лицо, несчастное и истязанное, взывало о помощи. По пути ее нога подвернулась, и Лариса встала в лужу по самую щиколотку — никогда больше она не наденет чертовы каблуки. В просторной лаборатории был заметен легкий беспорядок. Стеллажи ломились от коробок, на столах что-то гудело, жужжало и работало на полную катушку. Еще там свободно перемещались всякие роботы, летающие, ходячие и ползающие, и чувствовали себя как дома. Пахло свежезаваренным чаем с бергамотом, а из радио доносилась позитивная, теплая музыка. Такая же теплая, как здешняя обстановка. Сюда вложили душу, причем душу большую, широкую, по-научному творческую, и от этого становилось приятно на сердце. Цветы в больших горшках уютно смотрелись на фоне широких безрамочных окон, по ту сторону которых виднелись необъятные, завораживающие своей красотой просторы Предприятия 3826. — Сразу скажу, что ты поступила опрометчиво и Сеченов тобой очень сильно эээ… недоволен, — начал Лебедев, а потом отвлекся, заметив, что Лариса взирала на роботов с нескрываемым ужасом. — Не волнуйся, они не тронут. Я не потерплю ни унции враждебности в своей обители. Чаю будешь? — Если можно, — она скромно кивнула, но садиться на диванчик не стала — решила сперва осмотреться в месте, в котором не была кучу времени. — Можно, конечно, — усмехнулся Лебедев, — а почему нельзя? Спрятав руки в глубокие карманы брюк, Филатова подошла к креслу для манипуляций, окинув его подозрительным взглядом, а потом увидела, как мимо нее плелся Рафик. Он гордо держал поднос, где стояла кружка размером с голову, расписанная в горошек, и вазочка с конфетами. Прямо около нее он остановился: свежие следы не давали покоя его алгоритмам, так что робот наклонился, чтобы вытереть пол свободной клешней, а поднос так и оставил на весу. Если бы это была кружка Захарова, Лариса непременно бы воспользовалась моментом и плюнула в нее. — Ты присаживайся, поговорим. Не чужие люди, все-таки. Коллеги. Алексей стоял к ней спиной, ковыряясь в компьютере, и что-то порядком беспокоило его, судя по тому, как отчаянно он нажимал на клавишу «ввод». — Ох… Да что ж такое с интернетом случилось… Глушилка, что ли, где-то заработала… — посетовал он, дотронувшись рукой до поседелой головы, но быстро перестал. Обернулся на гостью с радушной улыбкой и указал на зону отдыха. — По-моему, сегодня не только с интернетом неполадки, — отшутилась Лариса без особого энтузиазма, возвращаясь туда, где ей сказали ожидать чаепития. Лебедев отдал Рафику приказ заварить еще чайку, а сам забрал с подноса конфеты, чашку, убедившись перед тем, что она достаточно остыла, и присел рядом. — Угощайся, — сказал он, ставя на стеклянный столик сладости. — Спасибо, — Филатова заправила за ухо прядь густых волос, которые из-за влажности на улице встали копной, и потянулась за ириской в обертке с черными кошками. Пломбы, конечно, могут вылететь, но ей было наплевать. — Так что вы там говорили о Сеченове? — Говорил, говорил… Ах да! Он чертовски на тебя зол, знаешь ли. Сказал, что ты ему нож в спину воткнула, когда побежала с Петровым. Но ты не унывай, не все потеряно. Если явишься к нему с повинной, все утрясется. — Думаете? — ей пришлось прикрыть рукой рот, потому что он весь склеился, не позволяя внятно говорить. — Не сомневаюсь, — пригубил чашку и щедро оттуда хлебнул. — У тебя есть, что ему предложить, тем более, что с тобой в итоге некрасиво обошлись, я правильно понимаю? Принесли чай, и тогда Филатова, осмелев духом, рассказала всю правду о Викторе и о том, как он ловко обвел ее вокруг пальца. Без личных подробностей, в общих чертах, но свежие раны слишком сильно кровоточили, и упрямые слезы периодически скатывались по щекам. Тем не менее, вместе с болью становилось легче: она позволила себе стать рядом с кем-то старшим беззащитной без риска быть размазанной по стенке. — Да уж, печальная история, тут и добавить нечего… — протянул Лебедев, поправляя забавные круглые очки, и передал ей платок из кармана. — Тогда тем более у тебя есть шанс на прощение. Сеченов человек строгий, но не без души и не без сердца. Ошибаются все, главное только эту ошибку, так сказать, осознать. Но проблема устранена, «Коллектив 2.0» будет запущен, а ты всегда ему нужна со своей светлой головой. Чашки понемногу пустели, а тяжелая тема для разговора исчерпала себя. Они поболтали немного касательно произошедшего сбоя, подумали о том, каким будет завтра, и посочувствовали тем, для кого оно никогда не наступит. Даже Нечаева обсудили: Лебедев все сокрушался, диву даваясь, как такой образцовый сотрудник попал под дурное влияние. — А впрочем, — прибавил он, допив все до дна, и громко поставил кружку на стол. — Интеллектом товарищ Нечаев никогда не отличался. Его и держали по большей части из-за принципа: «Сила есть — ума не надо». Сеченов пытался его окультурить, дал ему почти отцовскую заботу, а он… Да не будем о грустном. Вскоре им обоим стало понятно, что визит подходит к концу и следует прощаться, однако возникшее в воздухе ни с того ни с сего напряжение навевало ощутимую тревогу. — Я пойду, — промямлила Лариса и быстро вскочила на ноги, которые после дня на каблуках немыслимо болели. — Спасибо вам огромное. — Ты к Сеченову? Если да, тогда я тебя с радостью подвезу. Долетим за считанные минуты, — усмехнулся Лебедев и поднялся за ней следом, поправив заодно укороченный халат. — С ветерком, так сказать, и с хорошей музыкой. Он странно на нее смотрел, слишком пристально. — Нет, не нужно, — Филатова пятилась назад, пока не уперлась в стену, на которой на ощупь нажала кнопку вызова лифта. — Спасибо еще раз, что выслушали и дали ценный совет, но мне, кажется, пора… Ой! — воскликнула она, стукнувшись лбом о закрытые двери. Кнопка не сработала, ее заблокировали. За спиной раздался тяжелый недовольный вздох, и Лариса медленно обернулась, предчувствуя неладное. Сердце пропустило удар, в горле сразу как-то пересохло, а легкие будто бы парализовало вплоть до боли. — Видишь ли, я тебя никуда не отпущу, — сообщил Лебедев, и судя по его лицу, ему было действительно жаль. — Не могу. Извини. С одной стороны к ней подошел Рафик, не давая проходу, а с другой — подлетела «ромашка». Абсолютно все пути к бегству были тотчас отрезаны, даже из окна сигануть не выйдет, чтобы разбиться насмерть: оно бронированное. — Садись, — Алексей указал на медицинское кресло. То самое, которое не внушало доверия. — Пожалуйста, не вынуждай меня использовать силу, мне это не по душе. Ларисе тоже не по душе было оказаться схваченной стальными клешнями, поэтому она, превозмогая страх, сковавший мышцы, подчинилась. — Спасибо. Не туго? — спросил, затягивая кожаный ремешок на запястье. — Ну прости, ослабить не выйдет, а то, боюсь, вырвешься. Она ни слова ему не говорила. Только пялилась обозленным взглядом, пока он прикручивал ее руки. Сердце отбивало внутри барабанную дробь вплоть до головокружения, воздуха катастрофически не хватало — мозг работал на всю мощность, взвешивая шансы на спасение, и прогнозы были неутешительные. «Ты не верь слезам, все вернется, после долгих ночей, — задорный голос из радио врезался в уши. — Былью сладкий сон обернется, после долгих ночей» — Прошу, не смотри на меня так, — виноватая улыбка вечного оптимиста появилась на морщинистом лице товарища Лебедева. Она бесила до чертиков и выглядела в контексте ситуации жутко. — Я человек подневольный, сама знаешь, не могу приказов ослушиваться. Иначе все, как говорится, труба. Я, между прочим, многое сделал, чтобы Сеченов смилостивился по отношению к тебе. Ко мне он до сих пор прислушивается, к остальным уже нет. Он отправил мне личное сообщение, в котором на эмоциях выразил намерение наказать тебя таким образом, что я даже не стану повторять. Тебе, как женщине, слышать такое попросту нельзя. Филатова инстинктивно поджала к животу ноги, а пальцами вцепилась в белые кожаные подлокотники. Поднятые, изогнутые в потрясении брови обнажали запуганные до смерти глаза. — Я его отговорил, и он признал, что переборщил с высказываниями. Вдобавок тебя привезу лично я и в случае чего замолвлю за тебя словечко. Мы с Дмитрием Сергеевичем сошлись на мнении, что тебе ничего не будет такого… болезненного и психотравмирующего, но при одном условии. — Каком? — проскрипела Лариса сквозь острый ком в горле. — Ты поможешь разобраться в алгоритмах искусственного интеллекта с аббревиатурой ХРАЗ, который, по последним данным, представляет угрозу для всего Предприятия. Как бы странно ни звучало, это, возможно, связано с Захаровым. Я сам не до конца понимаю, Сеченов мне толком ничего не объяснил. А ты последнее, что от него осталось на этом свете. Алексей пристегнул ее намертво, после чего встал напротив компьютера на столе и принялся что-то там настраивать. Как стало ясно по его торопливости и последующему недовольству, он пытался запустить двигатели своей крылатой лаборатории, но кто-то или что-то внутри сети мешало ему это сделать, блокируя сигнал. — Что? Чушь какая-то… — разразилась Филатова возмущением и бестолку задергала ремни, растирая кожу. — Я ведь не дочь его кровная! — Но относился он к тебе именно так. Да-да, ты не ослышалась, — хмыкнул он, лихорадочно теребя дужку очков. — Со стороны, может, было не видно, из Захарова слова ласкового не вытянешь, но как-то раз он выпил и проболтался на корпоративе, что ты ему как родная. Что ж ты будешь делать! Заводись давай. — Да какая разница, если он умер давно?! — Боюсь, у меня не хватит полномочий ответить на твой вопрос, — на этих словах его речь замедлилась, и он стал глубже дышать. Мотнул головой, чтобы взбодриться, но не помогло. — Что-то душновато здесь… Так о чем я говорил?.. Вспомнил. Мне и самому, если честно, интересно, хотя в суждениях Сеченова я ни на каплю не сомневаюсь. Из-за спины было не разглядеть, но его лицо покраснело, и он схватился за ворот халата, обмахиваясь им. Очки сползли на кончик носа, на коже проступили капельки испарины. — Но ты, Лариса, его ученица… Лебедев не договорил — в горле что-то запершило, а в следующую секунду его повело. В попытках устоять на ватных ногах он уцепился за столешницу, однако лишь раскидал там все барахло, тогда как сам, промахнувшись мимо кресла, завалился на пол и раскорячился там, не в силах подняться. Очки улетели, отскочив в сторону — он откинул голову назад, превозмогая головокружение. Картинка перед глазами крутилась безумной каруселью, стала мутной, мыльной, и он ничего толком не мог разглядеть. Только слышал будто из-под купола, как с ним заговорил женский голос. Ледяной, непоколебимый и на удивление спокойный. Совсем не похожий на тот, что был минуту назад. — Да, я его ученица. Лучшая, — острые губы расползлись в едва различимой загадочной улыбке. — Поэтому я подсыпала вам в чай флунитразепам. Извините, но жить мне хочется больше, чем услуживать Сеченову. Роботы вели себя, как пьяные. Получая невнятные, абсурдные импульсы с «Мысли» хозяина, они крутились на одном месте, падали или бились обо все подряд. Лебедев промычал что-то невнятное, вперившись в Ларису невидящим взглядом, а она знай свое: мелодично присвистнула, и прямо из выреза декольте вылез «жучок». Взобрался на плечо, дополз до ремней и разрезал их в мгновение ока сперва с одной стороны, затем с другой. — «Объект у меня, скоро доставлю». Филатова прочла это вслух с экрана, в комментарии в базе «Тритон» под приказом о ее задержании. Рядом с текстом горел красный значок восклицательного знака, говорящий о том, что сообщение не доставлено ввиду неполадок. Тогда она наклонилась к столу, равнодушно переступив через неспособное к сопротивлению тело, взяла мышку и нажала на «отменить отправку». — Ну-ну, товарищ Лебедев, тише, — сказала она в ответ на его попытки шевелить руками, а потом, сама того не замечая, усмехнулась глухо, слегка надменно. В этой ее усмешке можно было запросто узнать кое-кого другого.

*

— Во даешь, — именно с такой фразой Нечаев вышагнул из лифта. Они все слышали из автомобиля: ХРАЗ получал звук с жучка, транслируя его прямиком в радиомагнитофон. И про Виктора, и про Сеченова, и про то, что о Нечаеве думали за спиной. Ну и про Захарова за компанию — его реакцию надо было видеть. Манипуляторы застыли, словно окаменелые, и огоньки на мгновение перегорели. Зато майор сделал для себя много выводов. — А я говорил, Сережа, что ты ее недооцениваешь, — раздалось из перчатки уж больно стеснительно. Все недооценивали Филатову, кроме Захарова. Подходили к нему и восхищались, мол, какая у него прилежная Лариса, что она вся такая хрупкая, милая, практически невинная, и как это так вышло, что она оказалась под крылом столь непреклонного, язвительного и хамоватого мизантропа. Более того, сработалась с ним, несмотря на довольно жесткую критику. Харитон на это только руками разводил и говорил с излюбленной ухмылкой: «Вы лучше у нее спросите». Но он-то знал наверняка, какой в ней стержень, и некоторых ее чертей он заприметил давно: во взгляде, в жестах, в поведении. Она, подобно ему, умела не показывать их без надобности, оттого он и взял ее к себе на обучение без всяких сомнений в том, что вырастит преемницу. Не по мировоззрению — он никогда и ничего ей не навязывал из своего мышления, а по знаниям и нравственному духу, который поможет ей добиться многого по жизни. Иногда она упорно гнула свое до победного, подходя к вопросу с разных сторон, пока не загонит собеседника в диалоговый тупик, а при необходимости могла и по головам пойти. — Тихо! Молчать! Цыц! — приказал Захаров, считав намерения Филатовой по улыбке. То, как ей зудело ковырнуть его насчет услышанного. — Ни слова без дела, Лариса, не то пожалеешь. — Как скажете, — согласилась она и жестом руки закрыла себе рот на замок, но его угрозы, очевидно, не действовали на нее былым образом. — Понятно теперь, почему вы при мне ни рюмки не пили. ХРАЗ по-змеиному зашипел, протягивая к ней переплетающиеся провода, однако не увидел в ней страха и плюнул на это дело. В конце концов, у них были планы поважнее. Дальше пошло как по маслу. В лаборатории товарища Лебедева отыскалось много чего интересного, но главное — перчатка, прямо как та, что красовалась у майора на руке, только внешний вид ее немного отличался: манипуляторы были светлее, и обивка из кожи выглядела солидней. Сразу видно, что ее никто на поле боя не использовал. — Мерзость, — прокомментировал Захаров и издал звук, похожий на отвратное «бэ». Возмутился он уже после того, как залез вовнутрь. Вернее залез не сам, а его пересадили: Лариса с хирургической точностью вскрыла звезду, поддев ее скальпелем, вытянула длинным пинцетом трепыхающийся сгусток угольно-черного цвета и бережно поместила на новое место. А он на изумление не вкинул ей под руку ни одной гадости. — Никаких боевых механизмов, ты погляди. Она к тому же грязная какая-то, — ХРАЗ заметил белесые пятна только сейчас, когда высунул до упора проводки и стал к ним привыкать, — что он ей вообще делал при условии, что никуда толком отсюда не выходил? Лариса с Сергеем переглянулись с каменными лицами, и в глазах обоих сверкнула мысль, которую никто не озвучил ввиду неловкости. — Вы чего притихли? — Так, а где здесь раковина? — Нечаев закрутился вокруг своей оси, стараясь изо всех сил не смеяться. Иначе он на нервной почве разразится истеричным хохотом и не сможет себя остановить. — Ларис, неси антисептик. Спиртовой. Скорее всего, это была сгущенка, йогурт или что угодно молочное, но кто его знает.

*

Дело оставалось за малым: беспрепятственно запустить двигатели, выключить транспондер, чтобы их не засекла в воздухе никакая локационная система, и улететь куда подальше с плановыми остановками. — А с этим чудиком что делать? Нечаев указал большим пальцем себе за спину — там, на диванчике в зоне отдыха, валялся в полубредовом состоянии товарищ Лебедев, закатывая глаза и пуская слюни на обивку. Его руки были связаны впереди, а по венам растекался коктейль из психотропных препаратов, которыми его накачала Лариса вдогонку для пущего эффекта и гарантированного провала в памяти. Быть может, он и последних суток не вспомнит, счастливчик. — Выбросим прямо на ходу, — отмахнулся Захаров и стал посмеиваться, вздрагивая светлыми манипуляторами, однако его юмора, судя по хмурым взглядам, не оценили: — Ладно, шучу, оставим его в деревне и запрем дверь снаружи. Затем скинем «меня» с воздуха, чтобы разбился в лепешку, пересечем границу Предприятия, где высадим Ларису у дома ее родителей, а потом… Потом, Сереж, мы с тобой вдвоем.