А поехали… мир смотреть!

— Доброе утро, товарищ майор! — громко донеслось из перчатки, из-за чего Сереже пришлось неохотно разомкнуть слипшиеся веки. На улице было знойно и светло. Лучи упрямого солнца пробивались сквозь легкие занавески, а за окнами во всю галдел народ, наслаждаясь великим праздником — днем начала всемирной полимеризации! — Нихуя не доброе… — пробормотал Нечаев, отдирая сонное лицо от промятой подушки. У него осип голос после того, как сильно он надрывался. — Че вчера было-то? Из-за катастрофической усталости он мало что помнил из минувших суток. А то, что запомнил, мог подвергнуть обоснованной доле сомнения, списав на нездоровый сон. Но кое-что осталось неизменно: мышечная боль, которая вернулась с первой секундой пробуждения и напомнила о том, что он наяву. — Ничего особенного. Полагаю, вы просто дошли до пика и дали свободу эмоциям. — Твою ж мать… — взвыл он, надавив на глаза основанием ладоней. — И ты это, значит, взаправду выслушивал? Его прорвало, как прорывает плотину после чрезвычайно сильного дождя. Душу вывернуло наизнанку, и Сережа так сильно плакал, что аж подорвал голосовые связки. Никогда прежде он не рыдал настолько безудержно, поэтому с трудом верил в то, что распустил себя до неконтролируемого уровня. Все его слова, все крики и неразборчиво рассказанные жалобы — они шли от израненного сердца прямиком наружу, и когда вырвались-таки на свободу, то стало лучше. — Естественно. Я ведь ваш… твой помощник. — Блять, извини, — майор раскачался и сел, разминая затекшее тело. Его учили ни за что не показывать слабостей, чтобы ими никто не сумел воспользоваться. Одному лишь Сеченову он мог довериться, пустив скупые мужские слезы, но сейчас испытывал невероятное чувство стыда за то, что раскис, подобно хлебному мякишу, кинутому в лужу с грязной водой. — Не стоит, — ХРАЗ поправил его мягко, и, хотя по голосу нельзя было распознать улыбки, Нечаеву показалось, что он улыбался. — На тебя много свалилось, нет ничего зазорного в том, чтобы выговориться. — Наверное, ты прав, — вздохнул Сережа и потупил виноватый, расстроенный взгляд. — Спасибо. — За что? — За то, что был рядом. Оглядываясь назад, он мог с уверенностью сказать, насколько сильно это ему вчера помогло. Останься он один на один со своими тараканами — не выбрался бы из трясины уныния ни за что на свете. А еще он отчетливо запомнил, как лежал у Захарова на коленях, пока тот касался его руками, и это было так нужно ему, так по-родному, что слезы наворачивались. Его настолько разбили и опустошили морально, что всякое, даже самое крохотное проявление заботы трогало до глубины души. — Я всегда рядом, майор, — подсуетился ХРАЗ, виляя жгутиками из стороны в сторону, и голос его был участливым. — Ну что? Приводите себя в порядок, и на завтрак. Через полтора часа он закончится, а вы больше двух суток голодаете. Я понимаю, ваш организм модифицирован и способен выдерживать так вплоть до недели без потери продуктивности, но давайте не будем доводить до крайностей.

***

На шведском столе было не так людно, как ожидалось — все-таки большинство граждан пришли пораньше и уже позавтракали, однако совсем не для того, чтобы потом идти купаться. Сегодняшний день был ознаменован великим, датой вступления в новый эволюционный период, необходимый для человечества. «Полимеризация — всего одно слово, описывающее идеальное будущее. Будущее, в котором все равны!» — вещал бойкий задорный голос с экранов телевизоров, пока Сережа размазывал джем по куску белого хлеба. Фоном показывали безупречную картинку: счастливые лица, широкие улыбки, детский смех и мирные роботы — такие правильные, красивые, миролюбивые, как будто бы они не могли в любую секунду обратиться в машины для уничтожения населения. «Полимеризация не имеет противопоказаний и побочных эффектов, она поможет всем и каждому овладеть любыми знаниями за считанные минуты, а единая сеть «Коллектив» позволит управлять роботами одной лишь силой «Мысли»! Какая игра слов, какая сказочная перспектива!— дрожащим от восторга тембром заключил диктор. — Присоединяйся к «Коллективу 2.0» прямо сейчас, товарищ! Сделай шаг в сознательное беззаботное будущее!» — Ага, конечно, разбежался, — фыркнул Нечаев себе под нос и пригубил чашку горячего чая. — Кстати, ХРАЗ. — Да-да? — А я, выходит, уже полимеризован? — Все верно. — И подключен к «Коллективу 2.0»? Лариса что-то об этом говорила. — Не совсем, — пучок из огоньков рассыпался и стал похож на светлую кисточку. — Полимеризованным человека делает инъекция, так и есть, однако поскольку ты экспериментальный образец и покинул территорию Предприятия до запуска «Коллектива 2.0», тебя не успели подключить к сети, прежде чем я заблокировал твой модуль. Вообще процесс ассоциации с нейросетью выполняется недолго в нормальных условиях, но сегодня, к примеру, при огромном трафике, может длится до суток. — И че это значит? — спросил Сережа, откусывая толстенный сладкий бутерброд. — Про меня. Углеводы и в целом вкусная еда — как мало оказалось нужно для скудного счастья измотанному со всех сторон организму. Обычно майор строго контролировал режим питания, установленный врачами и подписанный Сеченовым, делал акцент на белок, сушился и так далее, но теперь с радостью послал все в задницу: набрал кучу выпечки, нарезку, сосисок навернул, а сейчас вот наслаждался импровизированным десертом. — Это значит, что при сканировании вы… ты будешь отмечен как полимеризованный, но не состоящий в составе «Коллектива». Отвечая на следующий вопрос, скажу, что это скорее хорошо, чем плохо. Поскольку чисто в теории я могу сделать тебя невидимым для роботов. — Это как? — уставился на него Нечаев с чистым интересом. — Если говорить в общих чертах, то я за счет воздействия на полимер создам вокруг тебя особое поле, не видимое человеческим глазом, однако с точки зрения роботов тебя попросту не будет существовать, ты для них станешь чем-то вроде уличной декорации. — Звучит офигенно, — искусанные на нервной почве губы сложились в скромной улыбке. — Спасибо, ХРАЗ. Он прекрасно помнил, к каким выводам пришел накануне и что выбрал рискнуть, доверившись Захарову вопреки всему. Здравый смысл вторил ему, что здесь есть подвох и 50-ти летний полимеризованный мужик внутри перчатки никак не может стать ему другом, но он вынужден был самому себе признаться, что, видимо, повернулся головой, раз снова задумал пустить кого-то себе в душу, даже если ненадолго и даже если ему потом снова придется остаться одному. Ему понравилось вчера лежать на чужих коленях, чувствовать успокаивающие теплые руки на своей голове и слышать размеренный голос без металлической взвеси. Это облегчало тяжелейшую душевную боль, покрывая невидимые раны прохладным бальзамом и давая надежду на хоть не полное, но исцеление. В осязаемой реальности он бы назвал такое явление соплежуйством, даже пидорством в какой-то степени, однако Харитон существовал лишь в его голове, и Сережа не был до конца уверен, создал эту иллюзию ХРАЗ или его подорванная психика.

***

Наевшись вдоволь и немного переведя дух, Нечаев решил-таки выбраться искупаться. Но не на пляж, где температура раскалилась вплоть до невыносимой, а в оздоровительный комплекс на территории. Сходил размять мышцы на массаж, на котором уснул, причем так, что сотрудники еле его растолкали. Потом посидел в сауне и в хаммам, где тоже почти отрубился, если бы не ХРАЗ, всегда готовый уколоть его током. Накопленная усталость давала о себе знать, и организм искал любую возможность отдохнуть телом и мозгами, которые еще долго придется приводить в порядок. — Ты глянь только, — сказал Нечаев, выныривая из просторного открытого бассейна с закругленными углами, из которого открывался вид вниз, на береговую линию. — Почти никого. Он подтянулся на руках, чтобы увидеть малочисленных людей на шезлонгах и в воде, которых можно было пересчитать по пальцам. Палатки с мороженым, разливными лимонадами и горячей кукурузой стояли на редкость пустые, и дети не носились туда-сюда в нарукавниках и с огромными надувными мячами. А в бассейне вообще ни души, кроме него. — Неудивительно, — спокойно отозвался ХРАЗ, но провода высовывать не стал во избежание замыкания. — Все толпятся на набережной и в городе. Огромное количество развлекательных мероприятий было организовано в честь запуска «Коллектива 2.0». Все аква- и зоопарки, кино, музеи, цирки, дельфинарии и парки аттракционов для детей и взрослых сегодня работают бесплатно, улицы ломятся от попкорна и сахарной ваты. Вон, аж отсюда слышно, как музыка грохочет. — Бесплатно? — повторил Нечаев, ставя локти на бортик. Капли хлорированной воды поблескивали на подтянутой коже, испещренной шрамами. Рельефные мышцы, прямо как у мраморных статуй эпохи Ренессанса, подчеркивали завидную фигуру. Мокрые темные волосы примялись к голове и лезли на лоб, так что Сережа встрепенулся и провел по ним мокрой рукой, убирая назад. — Тогда с хуя ли мы еще не там? Будь его воля — сел бы на самый дикий и экстремальный аттракцион, чтоб выбить с криком из легких весь воздух вперемешку с гневом, обидой и отчаянием. — Есть один нюанс, — ХРАЗ не мог показаться на глаза, но все было понятно по его теплой, какой-то удивительно игривой интонации. — Для этого нужен сертификат о пройденной полимеризации и идентификационный номер в системе «Коллектив». — Во блин, — вздохнул майор, а потом откинулся на спину, оттолкнулся ногами от стены и вальяжно поплыл, взирая на жаркое летнее небо. — Ну и ладно, и так хорошо. Слушай… — Слушаю. — А тебе вообще нравится все это? — спросил и перестал грести. Распластался в форме морской звезды на поверхности и беззаботно лежал, колыхаясь на мелкой ряби. — Думаю, мое отношение к проекту товарища Сеченова ты прекрасно знаешь. — Да нет, я не про то. Тебе комфортно здесь находиться? Или ты тут только из-за меня? Сережа поклялся больше не сотворять себе кумиров и всегда иметь в виду, что к нему могут повернуться спиной. Ему до трепета в сердце нравилось считать ХРАЗа другом, поскольку друзей у него не было и он понятия не имел, что это такое, однако вместе с тем он понимал, что Захаров в их альянсе преследовал свои цели и вряд ли от них откажется. Да и глупо оно все, если подумать: зачем полимерному созданию море, солнце и пляжи? Это земные наслаждения — следовательно, Нечаев довольствовался ими один. — Я… — замешкался профессор, не ожидая услышать такую прямоту. Но молчать слишком долго было бы подозрительным. — Я не могу чувствовать так, как люди, но я могу наслаждаться красивыми видами и, если что, подключаться к вашим рецепторам. А майор оказался не настолько прост, как ему казалось, и далеко не так наивен, как можно было предположить. Видимо, в условиях стресса его мозг подсознательно уязвим и ищет поддержку в виде чьего-либо мнения, которое посчитает авторитетным, потому что привык быть в роли ведомого и не принимать самостоятельно ключевых решений, однако в спокойной обстановке в нем присутствовало критическое мышление, справиться с которым может быть нелегко. — То есть, ты воспринимаешь мир через призму моего тела? — Совершенно верно. — И ты сейчас чувствуешь то же, что и я? — уточнил и неоднозначно повел бровью, покосившись на левую руку с закрытой перчаткой, багрово-красная звезда которой переливалась в солнечных лучах. — …Да. ХРАЗа подловили: он на самом деле включил синхронизацию на время спа-процедур, руководствуясь принципом «а почему бы и нет», раз он за такой шикарный отель и заплатил, однако признаться в этом оказалось немного затруднительно. Но Нечаев не заметил его скованности и, более того, сам ее не испытал, отнесся к его словам с ребяческим азартом: — А если я себя по лицу ударю, тебе больно будет? — хитрый прищур возник на прежде суровом лице. — Неужели вам так хочется причинить мне вред, что вы готовы ради этого себя ударить, майор? — уважительная манера сполна подчеркивала его жеманство, а сама перчатка едва ощутимо завибрировала, прерывисто, словно кто-то хихикал. — Так и быть, скрывать не стану. Я почувствую боль, если не успею отключиться от вас. — А если я себе… — разошелся Сережа, не поспевая за силой воображения, и в светлых глазах заплясал развратный огонек. Но майор быстро передумал договаривать и звонко засмеялся: — Все, ладно, проехали. — С чего это? — подхватил Захаров, ловя себя на мимолетном понимании, что П-3 иногда бывает приятно забавным и с ним можно провести время, забыв ненадолго затаенную на весь свет обиду. — Мне теперь интересно. — Поверь мне, это тебе точно не интересно, — поставив нужный акцент, он поглубже вдохнул, прикрыл глаза и вроде бы успокоился, как вдруг очередной аргумент влетел в голову, и он начал снова: — А своих… как их там… рецепторов у тебя разве нет? Ты сам говорил, что если дернуть провод, тебе станет неприятно. Значит, манипуляторы чувствительные. А они могут ощущать что-то приятное? — Почему вас так волнует доставление мне удовольствия? — уточнил ХРАЗ, и в его манящем хрипловатом голосе зазвучало подозрение. Захаров никогда не отличался эмпатией, поэтому временами плохо понимал, вкладывает ли его собеседник какой-либо особенный подтекст в свои слова или нет. На сей раз он, обладая уникальными полномочиями, решил не гадать и, просканировав эмоциональный фон майора, не обнаружил там ничего примечательного. — Да я так, просто, — мигом стушевался Нечаев. — Странно, если я один отдыхаю, а ты все это терпишь. — Ах вот, в чем дело. Мне приятно, что тебя беспокоит мое благополучие, Сереж, — он тут же расслабился и обратился к нему ласково, по имени. — Если бы мне здесь не нравилось, я бы тебе об этом сказал. И если бы я не хотел общаться с тобой, я бы придумал способ этого избежать. Майор поверил ему. Улыбнулся, хмыкнул едва слышно, перекрутился на живот и поплыл в сторону ближайшего бортика, намереваясь вылезти из воды. — Тогда завтра вечером улетаем, — объявил он и выдохнул в такт движениям рук. — Куда? ХРАЗ удивился, и ему пришлось закашляться, дабы это скрыть. Он, честно говоря, был уверен, что майор заляжет камнем у морского берега, палками не выгонишь, а теперь развеялись его последние фантазии о том, что они пересидят тихо-мирно в относительной близости от Предприятия. — На твое усмотрение, — ответил Сережа. — Нечего на одном месте тухнуть. Он ухватился за поручни лестницы и вытянул себя из воды на сушу. Кубики пресса напряглись, обнажая рельефный каркас тренированных мышц, а мокрые плавки на завязках прилипли к бедрам. — Так точно, — отчитался ХРАЗ и, вопреки себе, отреагировал спокойно как внешне, так и внутри. Он даже поймал странный осадок удовлетворения на конце одного из множества внутренних рецепторов: Захаров априори любил контролировать все и всех, сделав это стилем жизни, и он оценил, как легко Сережа передал ему бразды правления. Вдобавок свой гениальный коварный план по свержению Сеченова с трона он и в помине не придумал, поэтому чего тут возмущаться. Раз так, то у него имелась на примете парочка мест, которые он давно хотел посетить и почему-то не сомневался, что Нечаеву они понравятся столь же сильно. Хотя с чего бы ему задумываться об этом? Мимо бассейна прошли девушки. Обе в закрытых ярких купальниках, с накинутыми на плечи палантинами и в плетеных шляпах на головах — они болтали о своем, громко смеялись и обсуждали с искренним трепетом, когда же смогут стать частью «Коллектива 2.0». На ровной, загорелой коже их запястий болтались силиконовые браслетики — подарочные побрякушки в честь пройденной полимеризации. Сережа засмотрелся, невольно повернув голову за ними вслед. Он давно не видел воочию привлекательной женской фигуры — только по телеку или в журналах для взрослых, подписку на которые ему, к слову, оформили без его ведома. На очевидный вопрос Сеченов лишь отмахнулся, состроил занятую мину и сказал: «А тебе это так сильно мешает? Нет? Ну и пускай будет тогда, у меня нет времени вносить такие мелкие коррективы». Только сейчас Нечаев догнал, что его и здесь дрессировали: чтоб вставало на картинку и по команде. Пиздец. Просто клиника какая-то. — Если соберетесь провести время в женской компании, скажите, и я уйду в спящий режим, пока вы не вызовите меня обратно, — заговорил ХРАЗ, показавшись из пятиконечной звезды. Разумеется, он заметил увлеченность майора и не смог это не прокомментировать. — Мешать не буду, честное слово. Только не забудьте купить в аптеке средства защиты. — Очень смешно, — прыснул Нечаев и завел за голову правую руку, чтобы отжать ей волосы. — Что смешного? — Не собираюсь я ни с кем время проводить. — Почему? Вы можете позволить себе расслабиться чисто по-мужски, вы же на отдыхе. — Да только я ебанутый на всю голову, вот почему, — отплевался он, нацепил сланцы и почапал на шезлонг с разложенным на нем полотенцем. — Модуль убрать, как я понимаю, невозможно, а значит, что в любой момент меня может переклинить против моей воли. Сперва меня контролировал Сеченов, потом ты, следом будет еще кто-то. Я сам себе не принадлежу, Харитон, и не могу подвергать никого опасности. Новость о супруге сильно выбила его из колеи, и если сперва вся концентрация гнева сошлась на факте того, как с Катей обошелся Сеченов, то теперь буря стихла, и прежде всего в этой истории Нечаева поражало то, каким образом он мог быть в принципе женат. Он знал себя исключительно как солдата, как машину для решения проблем, которые возникали у шефа с регулярной периодичностью. Мог в свободное от миссий время принять на грудь, чего греха таить, хотя последний год жестко себя контролировал, а проблемы с агрессией были налицо, и этого он боялся больше остального всякий раз, когда задумывался о перспективе отношений: того, что однажды поднимет руку. Его воспитали как бойцового пса, способного броситься на любого и перегрызть глотку, а такие собаки, как известно, никогда не приживаются в нормальных условиях. Сейчас, насмотревшись наяву кошмаров и узнав правду, от которой никогда не оправится, стало страшно от допущения того, что он не простит измены, от которой никто не застрахован, или не стерпит очередного обмана. В лучшем случае он направит ярость на себя, а в худшем… — Так что вот, — сказал Сережа напоследок, а потом плюхнулся на лежак и стал озираться в поиске солнцезащитных очков. — Похоже, только ты у меня есть, и то ненадолго. А потом я сам как-нибудь разберусь, что поделать. — В каком смысле «ненадолго»? Я вас не брошу, майор, — кремово-белые провода с мерцающими огоньками потянулись к нему, чтобы оказаться на уровне глаз, но руку грубо одернули. — Вот только пиздеть не надо, а, и так достаточно мозги мне запудрил! — рявкнул вдруг он неожиданно строго и оскалился, будто подтверждал резкой сменой настроения недавние слова. — Ты со мной только до тех пор, пока мы не уделаем Сеченова. А дальше… Не знаю, что ты там себе нарисовал. Может, вселишься в кого-нибудь или еще чего. Я перестану быть тебе нужным, и на том разойдемся. Как это было больно — проговаривать вслух свою ничтожность. Проглатывать то, что он в который раз не мог отказать себе в болезненной привязанности, даже если знал, что ее корни давно сгнили, даже после того, как его втоптали в самую мерзкую грязь. Он подставил вторую щеку после самой жестокой пощечины и смирился. — И давай без оправданий, хорошо? Мне это не нужно, — Сергей улегся на шезлонг с ногами, растянулся на нем и приготовился обсыхать под прямыми палящими лучами. — Притворяешься мне приятелем, вот и продолжай, а я опять притворюсь дураком. Манипуляторы дрогнули и, издав витиеватый компьютерный писк, поползли назад, как будто их пристыдили. Но на самом деле пристыдили не их, а лично Захарова, который в пух и прах растерялся от такого заявления. До того момента он считал, что его истинные намерения были доподлинно известны ему одному и что Нечаев не станет заглядывать так далеко в поисках негативного сценария, однако он в который раз за сегодня ошибся насчет него, и от внезапного разоблачения стало неприятно, даже стыдно как будто бы. Хотя стыда Харитон не испытывал последние лет пятнадцать до дня гибели, и никогда прежде его не интересовало ни чужое мнение, ни чужие сплетни касательно него. Это напрягало — возникшая в сознании эмоциональная нестабильность — и как жаль, что ему не с кем было проконсультироваться по поводу данной аномалии. — Вас, может, кремом намазать? — подал голос он после чересчур долгого молчания. — А-то обгорите. Он предложил это на автомате, в неосознанной до конца попытке сгладить вину, однако быстро осадил неугодные помыслы и объяснил их самому себе так, будто попросту беспокоился о здоровье Нечаева как о сохранности объекта, руками которого ему предстоит свернуть Сеченову шею. «Чертовы артефакты», — подумалось Захарову, однако он упорно не мог отыскать, на каком участке программного кода произошел сбой и возникла уязвимость ранее безупречной системы, пропускающая через себя огромный поток ненужных ему импульсов.