А поехали… мир смотреть!

Пообедали они поздно, часов так в пять вечера. Забрели в приличное кафе с открытой верандой, музыкой и видом на море. С каждым часом народу становилось все больше, и вскоре в заведении не осталось ни единого свободного столика. С берега тянуло свежим соленым воздухом на контрасте с ядреным дымом от шашлыка, волны у пирса шумели и пенились, а в сиреневом небе рассекали здоровенные чайки. Слово за слово, и как-то так само собой получилось, что Нечаев с ХРАЗом заболтались и просидели до самого вечера. Никому вокруг не было дела до человека, говорящего с перчаткой, все обсуждали свое, и шум стоял такой, что с трудом было слышно собственные мысли. Сережа заказал себе пиво — много пива, и язык его не знал покоя несколько часов кряду. Начав однажды, он продолжил выплескивать накопленную горесть, переполнившую его до краев, чтобы она наконец отлегла от сердца. Он с трудом, но рассказал Захарову про годы осознанной жизни с момента крайнего ранения, которые кишели насилием. По отношению к другим оно было направлено или к нему самому — отдельный вопрос, однако Нечаев покорно склонял голову раз за разом на пороге Сеченовского кабинета, и, будь у него хвост, завилял бы им в безропотном послушании. — Полное дерьмо, — подытожил он, с грохотом ставя осушенную кружку пенного на подстаканник. — Я верю, Сереж, — сказал ХРАЗ и, когда тот задумался, протянул пару манипуляторов ко лбу, чтобы убрать назад вылезшие из хвостика пряди, — верю. Он смотрел сквозь совершенные датчики на загубленного человека. Мир повидал множество историй о тех, кто тянулся к свету, но потерял на этом тернистом пути все ветви с зелеными молодыми листьями. С Нечаевым же обошлись и того хуже: спилили у самого основания и бросили догнивать. Это было жалкое зрелище — наблюдать за тем, как ломается настолько сильный мужчина, оголяя треснутую, запуганную и беззащитную душонку. Или он вовсе не являлся сильным в нравственном ключе: разве мог он быть таким, если вся его закалка соткана из жесткости?

***

В гостиницу они завалились уже затемно. Тем не менее, уличные диджеи только-только разогревали толпу зажигательной музыкой, а разноцветные софиты подсвечивали своими лучами набережную — ни местные, ни туристы не собирались спать, однако Сережа не нуждался в шумных развлечениях. Он чувствовал себя в стократ комфортнее на мягкой кровати в номере, в котором вытащил весь мини-бар, чтобы забить небольшой квадратный холодильник реально нужными продуктами: парой баночек пивка, сушеной рыбкой, выловленной в местных краях, и шашлыком, упакованным с собой в пластиковый контейнер. Мало ли, среди ночи проголодается. Распластавшись на перестеленной постели после теплого душа, майор валялся безо всякого движения минут десять или около того. Сперва изучал в меру опьяненным взглядом потолок, потом вроде бы задремал, но в конце концов обратился к ХРАЗУ утомленным голосом: — А можно попросить тебя? — Проси, — незамедлительно отозвался Захаров, хотя, признаться честно, начало диалога вогнало его в нешуточную растерянность. За минувший день он успел сполна убедиться в том, что от Нечаева можно ожидать всякого. — Погрузи меня туда, где я смогу тебя увидеть. Сереже хотелось мало-мальски человеческого тепла, даже если это будет во сне. Неизвестно, как сложатся обстоятельства и сколько еще времени они проведут вдвоем в незапланированном отпуске — он собирался пользоваться каждой секундой побыть с профессором рядом, пока мог. Это было странно, с какой стороны ни взгляни. Харитон был первоклассным манипулятором, готовым в случае чего пойти по головам без тени сомнения, и правило «горбатого могила исправит» на нем явно не сработало. Нечаев все понимал на подкорке, но сам не мог себе ответить, по какой причине так к нему тянулся и почему до сих пор считал его авторитетом. Его взгляд, такой серьезный, безразличный и участливый одновременно, пробирал до самых мурашек, а бархатный ровный голос ласкал слух доверчивого, несчастного в своем одиночестве простака. Раз за разом повторяя в памяти их предыдущую встречу, майор в какой-то момент ухватил за хвост острое замечание, что Захаров чем-то симпатичен, и тогда он окончательно убедился в том, что сошел с ума. — Твое слово для меня закон, — подчинился ХРАЗ, угодливо вытянув провода, хотя Нечаев не смотрел. — Расслабьтесь, товарищ майор. И Сережа покорно расслабился, повернувшись на бок и подсунув под подушку руку. Когда цветные зайчики исчезли и он открыл глаза вновь, Захаров сидел все так же, как в прошлый раз, вполоборота на краю кровати ближе к изголовью. Он поправил очки, спустившиеся к носу, и его глаза блестели в немом ожидании. Ждал он слова или какого-то действия — непонятно — однако Нечаев не стал тратиться на разговор. Вместо этого он спокойно перебрался ему на колени, улегся на них головой так, словно бы делал это каждый день и словно Захаров был ему родным. — Ты ведь понимаешь, что это… не норма? — поинтересовался Харитон, склонившись над ним, чтобы видеть голубые глаза, впервые за долгое время исполненные спокойствием. — Неправильно лежать на коленях у другого мужчины. Он ни разу не вздрогнул, не выдал того, как на самом деле потрясен. И он на всякий случай убрал у себя внутри стук сердца, иначе оно бы непременно отбивало в груди предательски ускоренный ритм. — Но ты же не мужчина, — ляпнул Нечаев на автомате, а потом очухался, увидев над собой взыскательный взгляд. Внешность у Харитона и без того была цепляющей, отдающей своей особенной харизмой, а сейчас так вообще. — То есть, ты не настоящий мужчина. Да блять… — шлепнул себя по лбу, глупо усмехнувшись. — Я хочу сказать, что в данный момент ты… — Я понял, Сереж, — узкие губы изогнулись в секундной, почти не уловимой улыбке. — Лежи, если нравится. Он сказал это, мысленно наступив себе на горло и затолкав поглубже в несуществующую глотку намерение стряхнуть со своих колен инородное тело. Он никогда не отличался особой тактильностью, а проявления нежности и внимания были вовсе чужды ему. Захаров старательно избегал привязанностей, чувств, симпатий, ведомый собственными принципами, перечить которым не собирался, однако он добровольно вызвался влезть к Сергею в голову и не учел, что не только он способен оказывать влияние на «Восход». Эмоциональный фон Нечаева так же пробирался сквозь защиту и сливался с личностью профессора, возбуждая те центры высшей нервной деятельности, которые Харитон трогать не хотел и никогда не стал бы без постороннего вмешательства. Изо всех сил он старался вызвать в себе хоть какое-то отвращение, достаточно сильное для того, чтобы убедиться в стабильности собственных алгоритмов, однако не сумел добиться желаемого результата. Нечаев не был ему противен, и точка. — Скажи, она была красивой? Моя жена, — поинтересовался майор, и под конец предложения его голос совсем потух. — Стой, не отвечай, это глупый вопрос. Она… А какой она была вообще? Как человек. Ты ее знал? Еще совсем недавно он всеми способами ограждал себя от любых подробностей касательно Екатерины — не хотел слушать про счастье, которого безвозвратно лишился, но что-то грызло его изнутри, убеждая, что рано или поздно придется столкнуться лицом к лицу с голой правдой. Так что Нечаев решил в очередной раз надорвать себе душу именно сейчас, пока ему хоть было, кому выговориться. — Да, знал, — Харитон не стал увиливать. — Екатерина проявляла себя как человека преданного, отважного, сильного духом. Всегда заступалась за других и никогда не давала себя в обиду. Однажды, помню, и мне от нее досталось. — Тебе? — он не удержал улыбки. — За что? Нечаев абсолютно ничего не помнил о Екатерине: ни плохого, ни хорошего — она была для него совершенно чужим человеком, кем-то незнакомым и посторонним, и разуму тяжело давалось принятие того, что он ее некогда пламенно любил. В его сердце не осталось по отношению к ней никаких чувств, за исключением глубокого сожаления. — Они с Ларисой были близкими подругами, — принялся объяснять профессор, ностальгически вздохнув. Очевидно, эти воспоминания входили в число тех, которыми он дорожил. — Как-то раз я отчитывал доктора Филатову за проступок, который посчитал серьезным, а она к тому времени достаточно осмелела, чтобы со мной не согласиться. Начался спор прямо посреди коридора медицинской части. Потом туда заявилась Катя с вывернутым на тренировке пальцем, а я в тот момент хорошо наорал на Ларису и назвал ее упрямой бестолковой дурой. — И дальше что? — Сережа подобрал ноги в коленях, а руки со сложенными в замок пальцами положил на живот. — А дальше я услышал, что грош цена мне как ученому и как мужчине, если я вместо конструктивной критики, цитата, «тупо унижаю женщину, поливая ее дешевыми оскорблениями». — Смело, — легкий, приятный смех осел нежной пыльцой на кончиках профессорских рецепторов. — Абсолютно. Она никого не боялась. Я в праве назвать ее доброй и, обращаясь к предыдущему вопросу… Хоть понятие красоты довольно относительно, я бы сказал, что она была красивой. Зинаида оправданно ей гордилась. — Зинаида? Баб Зина, что ли? — П-3 взглянул на него с волнительным трепетом, а Захаров утвердительно кивнул, прикрыв глаза. — Ебучие пироги. Она мне что, теща, получается? — Так и есть. Екатерина Муравьева, дочь Зинаиды Муравьевой. После свадьбы взяла твою фамилию и стала Нечаевой. — Да уж… Ахуенно я раньше жил. Сука… — протянул он под конец с завыванием и потянул ладони к лицу, чтобы закрыть ими глаза, на которых снова появлялся красный ободок. Но он сцепил покрепче зубы, чтобы не впасть в очередную истерику, и решил, что с него хватит бесполезных рефлексий. Он больше не может, в нем не осталось сил. — Вы с Катей довольно часто ссорились, — неизвестно, с какой целью Харитон сказал это. То ли успокоить хотел, то ли еще чего. — Но, насколько помню, по житейским мелочам. В основном. Она нередко приходила к Ларисе на работу, заходила в ординаторскую и трындела там с ней до тех пор, пока Захаров их обеих оттуда чуть ли не палками выгонял. «Понабрали девок на предприятие, вот они и лясы точат днями напролет!» — возмущался он, выталкивая их в коридор. Но до того, пока он только шел к двери, то случайно или умышленно становился слушателем личной жизни Нечаевых. Екатерина, как правило, жаловалась на то, что Сережа носки разбросал, насвинячил за столом, слопал за раз кастрюлю супа, приготовленного на несколько дней, или что так и не прикрутил плинтуса, о чем она его просила неделю назад. Однако как-то раз причина оказалась куда серьезней: Катя сидела вся в слезах из-за того, что ее супруг в свой долгожданный увольнительный напился до ручки. Нагрубил ей, наговорил всякого разного, разбил посуду прямо у ее ног, а она выскользнула из дома и сразу убежала пожить к матери. — Заехать бы ему за такое как следует, — фыркнула Лариса и, судя по звуку, поставила кружку на стол. — Отвратительно. — Да знаю я. Но не могу, — Катя шмыгнула носом. Ее низкий вздрагивающий голос звучал гнусаво. — Если бы замахнулся — сразу развод, а так… Люблю его, дурака этого, да и первый раз это случилось. Он и мухи обычно не обидит, а здесь… Я его таким вообще никогда не видела, даже не узнала. Глаза стали… какие-то невменяемые. Дикие. Как у зверя, знаешь? — Точно руку не поднимал? Честно? — напирала Филатова. — Смотри не выгораживай его. Нечаева отрицательно замычала: — Не поднимал. Честно. — А что мама говорит? — Да то же самое и говорит, — она хлебнула немного того, что они пили, и ненадолго замолчала. — Что мужик он хороший и что все мы не без греха. И любит он меня больше жизни, просто белку словил по своей дурости. — Как просохнет, на коленях приползет прощения просить. — Не иначе, — обременительный вздох. — Простишь? — Если поклянется мне больше так не делать. А слово он держать умеет, точно тебе говорю. Захаров решил не вмешиваться в порядке исключения. Женские слезы и семейные драмы — то, чего он до трясучки не мог терпеть, в связи с чем посчитал верным удалиться. Постоял за дверью и тихонько отошел за угол, чтобы отправиться своей дорогой. — Неудивительно, что ссорились. Тяжело ей, наверное, жилось с таким повернутым, — отмахнулся Сергей, почесав щеку. — Раньше и ты был другим. — А ты меня тоже знал? — он сначала спросил, а лишь потом понял, насколько очевидными вещами интересовался. — Разумеется. Я знаю тебя года с пятидесятого точно, если не раньше. Всякий раз, когда тебе прилетало по голове, тебя направляли ко мне на диагностику функционального состояния нервной системы. Сережа всегда держался молодцом, что бы с ним ни случалось. Сидит он, помнится Захарову, перед ним в одних трусах и весь в кровищи, с поломанной локтевой костью и рассеченным виском, который профессор зашивает; сидит и анекдоты травит прямо под руку. — Понятно… Ладно, думаю, хватит на сегодня, — Нечаев поерзал затылком на чужих коленях, гнездясь поудобнее, и понял, что сполна сыт информацией о прошлой жизни. Пора было все отпустить. Выйдет, конечно, не сразу, но начать следовало прямо сейчас. — Спасибо, что рассказал. Могу я задать тебе личный вопрос? — Попробуй, — Захаров слегка наклонился, внимая каждому его слову. Стоило ли говорить, что он ненавидел, когда в его жизни копошились, но дал майору шанс, раз он разлегся на нем, как на пуховой подушке. — А ты когда-нибудь любил? — Не доводилось, — ответил спокойно, без заминки, и не смог не обратить внимание, как вкрадчиво на него не смотрели. От Сережи исходили какие-то странные импульсы в его сторону. Харитон чувствовал их своими фибрами, причем чувствовал хорошо, только вот распознать не получалось. Это была положительная эмоция, без всяких сомнений, какая-то сложная по структуре, витиеватая, неоднозначная, и ее восприятие оставляло внутри приятные теплые волнышки. — А ты влюблялся? Еще один импульс. — Это слово не совсем корректно. Правильнее спросить, искушался ли я. И я скажу тебе, что да, случалось. На момент смерти мне почти исполнилось полвека от роду, и девственником я точно не был. Нечаев не совсем понял его, но уточнять не стал. Он спросил его о серьезной, высокой вещи, а тот свел все к разговорам о сексе. Он разглядывал профессора с необычного ракурса и все отчетливей осознавал, что болен. Болен привязанностью, причем безответной, и что готов буквально заглядывать Захарову в рот, лишь бы тот от него не отвернулся. Это все началось с Сеченова, вбившего ему в голову свою псевдо-отеческую любовь, заботу, которой на первый взгляд не было конца. Академик выходил его после тяжелейшей травмы, как птенца, обучил и воспитал, что говорится, «под себя». Он часто хвалил его, уделял ему много времени наедине, хлопал по плечу или трепал волосы; говорил с ним тепло и обходительно, обнимал, крепко прижимая к себе, и не скупился на добрые, утешительные слова. Сережа ощущал себя псом, оставшимся без хозяина, и ему непременно нужен был рядом кто-то старший, за кем он пойдет в огонь и в воду. А по отношению конкретно к Захарову, помимо прочего, чувства были и того сквернее, на грани безумия, потому что он не просто смотрел, а моментами прямо любовался. Подумать только: профессору потребовалось единожды приласкать его в трудную минуту, чтобы получить взамен его целиком. — А в тебя влюблялись? Сразу несколько последовательных импульсов подряд, одни противоречили другим, и Харитон начал подозревать, что это могло значить. Однако любые гипотезы требовали подтверждений. — Было дело, — сказал и лукаво улыбнулся. — Расскажи! — Она была не местной, — начал он после недолгой паузы, в течение которой продумал как следует, о чем стоит упоминать, а о чем — нет. — Китаянка. На удивление высокая, с завидной фигурой. Работала архитектором, а вообще натура творческая. Мы познакомились во время ее недельного визита… Он тогда представлял Предприятие наравне с Сеченовым, и их главной задачей было обеспечить делегации лучший прием из всех возможных. Ее звали Линь — красивое имя красивой женщины. Искра между ними возникла моментально, однако именно она принялась раздувать из нее настоящее пламя. Все заседание она смотрела на Захарова своими подведенными лисьими глазами, а он не знал, куда бы ему еще отвернуться, чтобы не чувствовать на себе ее пленительного взгляда. Он даже покраснел тогда, что было из ряда вон, — взрослый мужчина с нерушимыми принципами — и ему пришлось сослаться на давление, чтобы не показаться совсем уж школьником. Дальше их общение было скорее формальным и каким-то смазанным. В группе с ними всюду ходил переводчик, но Линь достаточно хорошо знала русский, чтобы общаться наедине, и потом, накануне отъезда, попросила Захарова провести ей экскурсию по тем местам, куда делегацию не водили. В рамках протокола, разумеется. Ничего секретного там не было — просто не самые красивые уголки Предприятия, которые еще не успели отремонтировать под стать «Челомею». Харитон колебался, но по итогу она его дожала своими песнями о том, как ей импонирует прогрессивная наука и что она видит в этом не только теоретическую и практическую, но и творческую составляющую. Захаров придерживался той же позиции: наука, по его мнению, — это созидание, выход за рамки и уникальное виденье каждого, кто творит своим ученым умом мировые шедевры. Как-то так само собой получилось, что до гостиницы Харитон ее довел уже часу в одиннадцатом вечера, причем к тому моменту у них закрутилась такая полемика, что распрощаться не вышло. Захаров зашел за ней в номер, они выпили вина, чтобы промокнуть горло, сохнувшее от постоянного говорения. Бокал, за ним второй, и вот отныне не только Линь смотрела на профессора двусмысленно. Захаров упорно не мог отказать себе в наблюдениях за тем, как складывались в миловидной улыбке ее полные губы с нежной матовой помадой, как она морщила лоб в попытке вспомнить слова или сформулировать почетче мысль. В нем невольно пробуждалось то, что он пытался подавить путем целенаправленного воздержания, в «стерильную», по его заверению, голову лезли «загрязненные» мысли, и та теория, которой он был предан, рушилась ярус за ярусом под эгидой природного начала. А потом… Потом Линь невзначай встала посреди беседы, прошла на каблуках вдоль всей комнаты, остановилась у окна с задернутыми шторами, прямо напротив Захарова, что сидел на краю кровати. Приспустила бретель обтягивающего платья из красного атласа, отвела рукой длинные, безупречно уложенные волосы и попросила помочь ей поправить застежку, которая расстегнулась между лопаток. — После этого вечера она посвятила мне стихи, — подытожил профессор. Он говорил об этом так задумчиво и вдохновенно, что его руки сами потянулись к Сережиной голове. Пальцы забрались в мягкие тонкие волосы, перебирая пряди у Нечаевской макушки, пока тот неподвижно лежал, смотря сквозь прикрытые от удовольствия глаза. Могло показаться, что Захаров сделал это ненароком, когда отвлекся на очередные воспоминания, но он отдавал отчет в каждом своем действии и преследовал довольно четкую цель: он оценивал реакцию майора на свои прикосновения, фиксировал каждую эмоцию, чтобы убедиться, что Сережа не просто наступил на любимые грабли, но и вляпался в ситуацию из разряда хуже некуда. Харитон оказался в смятении, даже в ступоре каком-то, но не показал виду и руки от Нечаева не убрал. На него никогда не смотрели так признательно, нуждаясь, и ощущать на себе столь чуткое внимание оказалось приятнее, чем он предполагал. Настолько, что хотелось насладиться им подольше. Вдобавок они все равно пребывали далеко за гранью реального мира, а значит, Захаров тоже мог себе позволить всякое: кто знает, что случится завтра, пускай майор немного порадуется сейчас, ему не жалко. Жалко стало только самого П-3, и это было первое живое, искреннее сочувствие, которое профессор испытал за последние несколько лет, проведенных в кромешной злости. — Стихи это круто, — Нечаев мечтательно поводил глазами по потолку. — Мне вот никогда не посвящали. Да и было бы за что, с другой стороны. А вы с ней, получается, это… — Да, товарищ майор. Мы это. Навряд ли на столь лирическое признание ее вдохновили бы мои очки. Сереже не следовало знать подробностей о том, как он тогда потерял голову. Чего там, он потерял весь человеческий облик в придачу, пока остервенело стягивал с Линь платье. Целую ночь и до самого рассвета — он никогда не забудет, как она выгибалась в его власти, как стонала, срываясь на крик, просила его всего, позволяя делать с ней что угодно. На ее гладкой коже не осталось ни сантиметра, где не побывали бы губы и руки Захарова, а Харитону, в свою очередь, потом пришлось смывать с себя помаду и чувствовать легкое жжение от следов ногтей на спине. — И что ты ответил ей на ее стихи? Сергей практически расплывался под руководством аккуратных рук, превращаясь в текучую от блаженства лужу. Он старался внимать его словам, хотя мог сосредоточиться лишь на очаровательном голосе и на губах, которые виделись ему притягательными. — Ничего, — Захаров встряхнул плечами и наплевательски скривился. — Я не ответил ей. И не собирался. — В смысле? — Нечаев разом пришел в себя, а глаза его вопросительно округлились. — Ты просто проигнорировал ее? И даже ничего ей не объяснил? Импульсы вдруг прекратились. — Я не образцовый джентельмен, если ты еще не понял, никогда таковым не был и не стремился стать, — выразился профессор уверенно и словно бы нагловато. — В моей постели оказывались люди, некоторые из которых хорошо тебе знакомы. Но эти связи не имеют ни капли общего с влюбленностью и уж тем более с любовью. Назовем это моментом помутнения, которое было попросту необходимо моему человеческому телу в качестве похотливой потребности, только и всего. Я получал, что хотел, разово или периодически, а дальнейшее развитие событий меня никак не касалось. Выглядел он так, словно был собой доволен, а озвученной позицией сполна гордился. — Я понял блять, — небрежно вдруг бросил Сережа и мотнул головой, стряхивая с себя чужую руку. — Филатова предупреждала, что ты людоненавистник. — Мизантроп, — поправил вежливо. — Данный термин более корректный. — Мне похуй, — он поднялся с его колен, фыркая и морща нос. — Не представляю только, что должно было случиться, чтобы ты на всех здоровый хрен положил. — В каком смысле? — Захаров отпрянул. Сдвинул брови и повел головой, смотря чуть исподлобья. — В прямом смысле. У любого сволочного поведения есть причина, вообще блять у всего причина есть, ясно? — голоса майор не повышал, но в нем и так звучало много недовольства. — А впрочем, твое дело, я не лезу. Мне с тобой детей не крестить. Классно поговорили, а теперь возвращай меня назад. Все с ХРАЗом очевидно, к гадалке не ходи. Все и до того было яснее некуда, но Нечаев в который раз дал слабину, повелся на нездоровое влечение и в итоге, как обычно, остался в грязи. Теперь прозрение наконец наступило, разразившись яркой убийственной молнией, выводы были окончательно сделаны, и раз Харитон терпеть не мог людей по определению, а любой человек для него являлся лишь объектом того или иного рода использования, Сергей не станет заниматься самообманом и допускать, чтобы обманывали его. Будет непросто отвыкать от железобетонных установок, но чем раньше он начнет это пресекать, тем быстрее задавит внутри то, что впоследствии сделает ему очень больно. Захаров в первые секунды опешил, не восприняв всерьез его требования. Его отчитали, как ребенка — спасибо, что в угол не поставили, а он так не ожидал, что даже обидеться не успел. Остался сидеть в прострации, наблюдая сквозь приспущенные очки, как Сережа слез с кровати и подошел к окну, разглядывая застывший во времени ночной пейзаж. — Ты… билеты заказал? — Нечаев все-таки нарушил молчание, избегая вселенской неловкости, да и слушать философию полимерного говнюка не особо хотелось, так что он сменил тему. — Да. — Куда? — Сюрприз, — Харитон ободрительно улыбнулся, как будто эта улыбка отменяло все сказанное им ранее. — Завтра в аэропорту распечатаешь и узнаешь. Сергей обернулся через плечо, и вид у него стал настолько скверный, словно бы он собирался нагрубить ему, рявкнув что-то вроде: «Я не люблю ебучие сюрпризы». И у Захарова аж за диафрагмой свело от предчувствия укоризненной гадости в свой адрес, которую он сейчас почему-то не желал получить. Хотя ему всегда было глубоко наплевать на то, что говорили люди ему в лицо и за спиной. Однако майор себя переборол. Не стал пререкаться лишний раз, вместо этого ответил сухое «ладно» и попросил снова вернуть его в реальность, твердо и настойчиво, а Харитону оставалось только подчиниться.

***

Следующий день прошел по большей части гладко. Нечаев выглядел гораздо свежее, его не срубало в сон без повода, а тело постепенно приходило в тонус после изнурительных испытаний. Разуму требовалось куда больше времени, чтобы оклематься, однако и тут проклевывались успехи: майор наконец-то улыбнулся утром, вместо того чтобы проклинать все вокруг сразу после пробуждения. Он не стал залеживаться, сходил на пляж, наплавался вдоволь в море и повалялся на шезлонге под зонтиком. Потом, выселившись из номера, оставил негабаритный багаж в камере хранения, а сам отправился прогуляться напоследок: купил себе газировки, мороженого и пару сувениров на память. С ХРАЗом разговаривал нормально, без агрессии или каких бы то ни было обид, однако из его взгляда и голоса исчезла предыдущая искра, что не осталось незамеченным. Захаров поднял восприимчивость своих сенсоров до максимума, однако тех особенных импульсов больше не возникало. Порой он фиксировал слабые вспышки, похожие на нечто такое, что было вчера, но и они стремительно угасали по принуждению, как бы Харитон ни сглаживал углы в ходе любого диалога, избегая колких фразочек и радикальных идей. Захаров проверил один раз, затем второй, и дальше заставил себя угомониться. Это было уже за гранью: маяться по поводу того, что он мог произвести дурное впечатление. Да и перед кем? Перед ходячим сосудом, чьими крепкими, мускулистыми и красивыми руками он собирался вершить судьбу человечества? В виде чьего мужественного благородного лица намеревался плюнуть Сеченову в морду? Проклятье… Перчатка всему виной — именно к такому мнению пришел Харитон, собрав имеющиеся факты своего аномального поведения и более аномальных размышлений. По всей видимости, товарищ Лебедев конструировал данную модель левой пяткой правой ноги, поэтому межличностный барьер не работал как надо. Чего Захаров по-настоящему опасался, так это того, что внутри устройства могли быть закодированы фрагменты Элеоноры, которые благополучно слились с его собственными и теперь их не вычленить оттуда вовеки. Немудрено ведь, что Алексей работал с теми алгоритмами, которые писал сам и которые были ему понятны, а профессор как раз-таки этот крохотный нюанс не учел. Но паниковать Харитон не спешил — не в его правилах. Он по опыту занял наблюдательную позицию, в определенной степени изучающую, под стать ученому нейробиологу, да и успеет он понервничать как следует, если его не отпустит возникшее из ниоткуда чувство эмпатии и продолжит отвлекать от куда более значимых вещей.

*

Сережа допивал эспрессо на веранде гостиничного кафе. Через полчаса должно было приехать такси до аэропорта, и Нечаев не отказался от бодрящего напитка накануне перелета. Он любовался видами места, в котором хорошо отдохнул, невзирая на кучу проблем — отныне он поклялся себе оставлять в памяти исключительно хорошие моменты, а любой негатив отправлять куда подальше. Он повидал и испытал на себе столько дерьма, что ведрами не вычерпаешь, и не имел никаких гарантий, будто Сеченов не явится по его душу в любой момент, поэтому проживал каждый день как свой последний, но о худшем старался не думать. — Красиво здесь, — вздохнул он и откинулся на спинку кресла. У зажженных недавно фонарей потихоньку собирались мотыльки, а темно-серые облака с золотистой каемкой затягивали раннее вечернее небо. — Не могу не согласиться, — подсуетился ХРАЗ и полез к лицу, слепя глаза своими «светлячками». Майор сощурился, однако не отпрянул. — А там красиво? Куда мы летим. — Сомневаешься в моем вкусе? — вопрос, заданный с озорным подтекстом. — Со всей этой ебаниной вокруг в чем угодно сомневаться начнешь, — выкрутился Сережа и пригубил пустую наполовину чашечку, когда совсем близко от них кто-то закричал. Женщина вопила во все горло, взывая к помощи, и люди на улице начали слетаться на ее зов, толком не разобравшись в случившемся. Абсолютно так же поступил и Нечаев, подскочив с плетеного кресла, завернул за угол отеля и увидел скученный вокруг чего-то народ. Воздух наполнили испуганные разномастные восклики, родители уводили детей подальше, некоторые взрослые сами разворачивались, не вынеся увиденного, пока майор пробивался в первые ряды. На брусчатой пешеходной дорожке лежал молодой мужчина, на вид около тридцати, в классической пляжной одежде и с фотокамерой на груди. Кепка слетела с головы при падении и валялась почти у самых ног собравшихся зевак. Его трясло, широкая грудь неестественно быстро вздымалась, а изо рта и из носа шла кровавая пена. Он попросту захлебывался в ней, бессознательно дергаясь и разбивая собственный затылок, в то время как глаза стали мутными, молочно белого цвета. Бледная, как полотно, кожа начала желтеть, местами пошла пятнами, а на запястье четко виднелся светящийся в сумерках резиновый браслетик с надписью: «Полимеризации скажем «ура!». — Помогите ему кто-нибудь! — умоляла его, вероятно, жена. Она упала рядом с ним на колени, чтобы придержать голову трясущимися тонкими руками, рыдала и не знала, что ей делать. — Не трогай, — велел вдруг ХРАЗ негромко, но непредвиденно строго, когда Нечаев на полном серьезе собрался кинуться к пострадавшему. — Ты ничего не сделаешь, он уже в агональном состоянии и обречен. Уходи, сейчас сюда слетятся кто ни попадя. Несчастный дернулся еще несколько раз, затем рефлекторно вдохнул, издав ужасный булькающий звук от переполнившей горло крови, после чего расслабился, испустив дух. Взгляд его прояснился, однако быстро остекленел, прикованный куда-то наверх. Женщина рядом с ним впала в неконтролируемую истерику, и проблесковые маячки кареты скорой помощи вместе с визгом сирен возникли где-то у П-3 за спиной. Тогда ноги сами понесли его куда подальше без глупых разговоров: ему не стоит показываться на глаза в эпицентре ситуации, о которой непременно доложат Сеченову. — Это все из-за полимеризации! — крикнула из толпы дама почетных лет. — Глупости не говори, — осадила ее вторая. — Полимеризация безвредна, сто раз уже говорили, глухая ты тетеря! Видимо, что-то с сердцем… — Что с ним блять такое случилось? — Сережа второпях вернулся к вестибюлю отеля, а в разум невольно полезли всякие зудящие мысли о том, что на месте покойника мог бы запросто оказаться он сам при ином раскладе событий. — Отторжение инъекции, — хладнокровно пояснил Захаров. — Его организм воспринял полимер как чужеродный агент и запустил механизмы иммунной защиты, не позволив тому мимикрировать. В результате атаке подверглись собственные клетки организма, в первую очередь форменные элементы крови. Отсюда взялось кровотечение, цианоз слизистых, легочная и сердеч… — Хватит, я понял. И много будет таких «везунчиков»? — Индивидуальный ответ того или иного организма спрогнозировать невозможно, — парировал ХРАЗ. — Однако согласно неопубликованным данным исследований, летальный исход наблюдался в среднем у 1,8 процента испытуемых, и Дима никак не сумел минимизировать риски перед выпуском продукта в массы. Он предпочел скрыть огрехи в надежде на то, что их никто не заметит в свете восхищения «Коллективом». А это огромная цифра, если говорить о человечестве в целом. Один процент населения Земли на сегодняшний день составляет более 27 миллионов, к твоему сведению, и все они потенциально могут скончаться в муках спустя несколько часов после инъекции. — Пиздец какая перспектива, — Нечаев стал хлопать себя по карманам в поисках сигарет. Впервые с приезда на море его потянуло курить, и только потом он заметил, что у него похолодели пальцы. — Так а ты план действий придумал? Как нам этого волшебника хренова остановить? Отпуск отпуском, конечно, и Сергей был неимоверно рад хоть немного перевести дух, но если каждый день его развлечений обходится для кого-то трагедией, то лучше пересмотреть приоритеты и закончить начатое. — Ну, я… в процессе, просто есть много всяких факторов… — начал распинаться Захаров, растягивая слова, будто бы сочинял оправдания на ходу, а затем взмахнул кисточкой из проводков и бойко добавил: — Смотри, такси приехало. Пора идти забирать багаж.

***

— Венеция! — на радостях воскликнул П-3, после чего прикрыл рукой рот и демонстративно закашлялся, чтобы не выглядеть дураком посреди терминала вылета. ХРАЗ-то был уже в чемодане, так что говорил он по факту сам с собой. Сюрприз удался, даже добавить нечего. Нечаев всегда восхищался Венецией на фотографиях, ее извилистыми каналами, мощеными дорожками, длинноносыми гондолами, мостами и плотно застроенными улочками. Ну и кто не любит итальянскую кухню, в конце концов? Он как раз недавно думал о том, чтобы побывать в Италии, вернее сказать, мечтал, — Захаров будто бы прочел его мысли. Хотя вполне возможно, что так оно и было, и Сережа нисколько не возражал. Напротив, ему стало приятно, равно как и от допущения, что их интересы где-то все-таки совпадают. Летел майор часа три в эконом классе, не зная, куда деть длинные ноги, и по классике жанра все время в салоне плакал ребенок, а пассажир впереди откидывал спинку сраного кресла, из-за чего у Сережи чесались руки сложить это кресло пополам вместе с тем ублюдком, который на нем сидел. Рейс приземлился поздним вечером в аэропорту Марко Поло, и, едва ступив на твердую землю, Нечаев позабыл все свои недовольства. Он увидел эту воду вокруг, переливающуюся в свете звездного неба при неполной луне, катера вместо автомобилей, пирсы с заколоченными деревянными сваями, и его с головы до ног охватило чувство детской эйфории, беззаботного восторга и чистейшей радости, невзирая на то, что он совсем не помнил своего детства. — Ты знал, что я сюда хочу? — не вытерпел Сережа, улыбаясь во все тридцать два, как только ХРАЗ оклемался на его руке. — Понятия не имел, — Захаров не лгал. Огни манипуляторов напоминали еще одни, особенные звезды, только отражались они не в темных волнах, а в сверкающих осчастливленных глазах. — Но я рад, что наши предпочтения схожи. — Да, я тоже рад. И ХРАЗ, ты это… Извини, что наехал на тебя тогда. Мне следовало вести себя поспокойней. Он перешел на личности и был неправ. Резкие выражения стоило сохранить при себе, и точно не ему в открытую судить человека, который с натяжкой годился ему в отцы. — Вовсе нет, — Харитон ответил, не подумав, ведь если бы подумал, то ни за что не сказал бы следующего: — Вдобавок я сам немного грубо выразился. — Неужели? ХРАЗ выглядел поистине прекрасно, когда пытался извиниться. — Да. На самом деле в основе моего мировоззрения лежит более чем обоснованная с научной стороны позиция. Как-нибудь попозже Захаров обдумает то, как бессовестно прогнулся, и вновь отыщет этому приемлемое объяснение, снимающее с него ответственность. — Ладно, убедил, послушаю при случае твои умозаключения, — оттаял Нечаев и махнул рукой таксисту на катере. Что поделать, не злопамятным он был человеком. — Если захочешь рассказать, естественно. Далеко не факт, что он снова не распсихуется в ходе беседы и дотерпит до конца, но он уже столько наболевшего вывалил на Харитона, что считал вполне справедливым угодить ему в ответ, а не надоедать своими нытьем и расспросами. — И что, правда станешь? — у профессора аж тембр сбился, а проводки дернулись и замерли, вглядываясь в лицо напротив. — А куда я денусь? Сэнк ю, ой, то есть, грацие, — сказал майор таксисту, когда тот поставил багаж и придержал катер у причала. — Мы теперь с тобой напарники в опасном деле. Как эти, как их там… Бонни и Клайд. Естественно, он знал, что Бонни и Клайд, помимо пресловутой репутации и трагичного конца, были горячими возлюбленными, однако об этой детали он вспомнил позже, после того как открыл рот. И тогда он приготовился схлопотать какую-нибудь филигранную колкость от ХРАЗа, которую счел бы уместной и заслуженной, но тот промолчал.