А поехали… мир смотреть!

— Нихуя себе местечко! — только и сумел сказать Сережа, стоя посреди бескрайних, но при том совершенно пустынных просторов. Он оказался где-то на возвышенности. Стоял на мягкой сочной траве по щиколотку высотой и глядел вниз, на цветущие луга и широкую извилистую реку, водяная гладь которой отражала плывущие высоко-высоко облака. — Это лишь одна из моделей, — объяснил Захаров, подойдя к нему сбоку и чуть со спины. — Самая базовая. Он основательно все здесь почистил перед визитом товарища майора, чтобы не ударить в грязь лицом. Отныне в красочном лимбо не осталось проекций кровопролитной войны ни в каком виде. Абсолютно все, что могло отослать Нечаева к воспоминаниям, пускай даже посредством сказочной шутливости, было навсегда стерто с накопителя без возможности восстановления. То, что он создал, так сказать, «под себя» — локации и сценарии, которые он хотел проживать снова и снова — Харитон запрятал подальше, на тот уровень, куда посторонним не попасть. В остальном же он создал чистый холст с возможностью рисовать на нем много нового посредством воображения. Однако никто доподлинно не знал, получится ли это сделать Сергею. — А что тут еще есть? — озадачился майор, обернувшись вокруг своей оси. — Типо, ну… Ты же мне гостиницу показывал, и там за окнами много чего было. — Тут есть все, что тебе угодно, — Захаров спрятал руки, маскируя волнение. — Этот мир изменяется согласно твоим предпочтениям, он настолько же реален для его обитателей, как и вымысел для остальных. Он успокаивал себя, как мог, призывал не накручивать по пустякам, поскольку паника была ему в целом не присуща, но правила с тех пор значительно поменялись. Харитону бы хотелось произвести на Нечаева впечатление как минимум ввиду того, что ему это выгодно. Пока неизвестно, правда, к чему такая выгода нужна, но Захарову так проще давалось принятие своего состояния. А еще он беспокоился, что ситуация выйдет из-под контроля и Сережа натворит тут дел, получив в распоряжение небывалую мощность: силу самого разума. — А как это сделать? — А вот в этом главная изюминка происходящего, — улыбнулся профессор. — Дело в том, что твои возможности в лимбо еще не изучены до конца, не было времени, поэтому определить их можно только практическим путем. Представь, что это все — пустой лист, только вместо кистей и красок у тебя есть мысли и фантазии. — Че? — вопреки ожиданиям, его лицо мгновенно отупело, и тогда Захаров понял, что будет нелегко. Его это ни на каплю не смутило: он хорошо умел объяснять вещи, в которых сам разбирался, в противном случае он бы не выпустил настолько талантливую аспирантку. Более того, ему нравилось завлекать людей на свою сторону посредством красивых слов — это то, чего ему не хватало при жизни, поскольку Сеченов вечно тянул на себя одеяло. — Ну смотри. Так, с чего бы начать-то… — профессор стал озираться, а взгляд его нетерпеливо забегал. — Вот у нас есть небо, видишь? — Вижу. — А теперь я хочу, чтобы на нем появились птицы. Какие тебе нравятся? Он говорил с ним спокойно, по-доброму, и такая отзывчивость вызвала в душе Нечаева мгновенный отклик. Он всегда стеснялся того, что недостаточно умен, местами безграмотен, культурно и социально недоразвит, и полагал, что эти его изъяны будут раздражать человека вроде Захарова, однако тот казался невозмутимым. Даже по-своему довольным. — Не знаю… — растерялся майор, не ожидая, что его об этом спросят, завел руку за голову и почесал затылок. — Пускай будут журавли. — Журавли, хорошо. Сейчас я представлю их, летящими мимо облаков и… Вуаля. Он вытянул вперед руку, с легкостью взмахнул ей, и в следующую секунду журавлиный клин появился на горизонте. Гордые птицы летели над ними, расправив свои широченные крылья, такие свободные и счастливые, что хотелось взмыть в небеса за ними вслед. — Обалдеть! — Сергей аж рот приоткрыл, провожая их очарованным взором. — Попробуй теперь сам. Захаров не скрыл улыбки, наблюдая за тем, как тот восторгался простыми, по его мнению, вещами, словно бы для него только что открыли Луну. Сережа напрягся, концентрируясь на поставленной задаче. Под скулами появились ямки, лоб испещрили хмурые морщины; губы втянулись, руки сжались в увесистые кулаки, а из ушей практически повалил пар, когда он впился сощуренным взглядом куда-то вдаль, на пустырь. Но сколько бы он ни напрягал свои извилины, ничего ровным счетом не происходило. — Полегче, ты сейчас взорвешься, — усмехнулся Захаров, не в состоянии отвести от него глаз или хотя бы сделать физиономию построже. Он улавливал исходящие от него вибрации — плоды усердных мысленных потугов, но их явно не было достаточно для видимого результата. — Блин, не получается, — Нечаев с шумом выдохнул из легких воздух, и плечи его ссутулились под тяжестью разочарования. Наверное, работать головой — совсем не его тема. Прав был Дмитрий Сергеевич, когда оставил его в качестве сторожевого пса, поскольку лучше всего он махал кулаками и вышибал людям мозги. Не стоило и разговоров про лимбо заводить, только зря понадеялся. — Давай знаешь что, — предложил Харитон и протянул ему руку. — Вот. Возьми. Нечаев уставился на него, словно бы не услышал или не понял. Одна только мимолетная мысль так коснуться Захарова показалась ему личной, какой-то откровенной, и она отзывалась щекотливым стрекотанием внутри. — Возьми мою руку, — повторил он настойчивее, сделав навстречу шаг. — Я стану своего рода проводником, что облегчит визуализацию твоих мыслей. В теории, по крайней мере. Он поступил опрометчиво, против правил и закономерностей, которые сам же некогда описал. До безумия опасно было физически контактировать с другим объектом на данном, самом глубоком уровне лимбо. Здесь их сознание максимально уязвимо, почти оголено, и никому не известно, что произойдет, если два сконцентрированных источника информациИ соприкоснутся. Сильнейший выброс энергии, способный возникнуть в таком случае, мог повлиять на «Восход» самым негативным образом, нарушить целостность их личностей или вызвать еще сотню неприятных последствий, однако Харитон после торгов со здравым смыслом пошел ему вопреки: больно его разжалобил огорченный вид товарища майора. Встретив Нечаева уйму лет назад, он не выделял его среди остальных, за исключением благородства, которое всегда вызывало его уважение. Не каждый решится пойти в добровольцы в испытаниях вакцины против коричневой чумы, но они с ним пошли и оказались в одном боксе. Болгария сильно изменила Сергея, и не сказать, что в лучшую сторону. Личность, созданная Сеченовым «из глины и палок», что называется, была не сформированной до конца, моментами инфантильной, ввиду чего Нечаев в свои тридцать с небольшим был не способен адекватно реагировать на многие аспекты жизни. Иногда он по-детски рассуждал, не понимал очевидных вещей, легко поддавался манипуляциям и убеждениям вследствие катастрофической неуверенности в себе. Его обучили не иметь своего мнения, не ставить себя на первый план вообще никогда — он обязался служить своему спасителю, спасения у которого он не просил. Сережа почти не улыбался, растеряв свой прошлый оптимизм, ходил вечно суровый, готовый в любой момент сорваться с поводка по команде и вцепиться в глотку кому угодно. Личной жизни Сеченов его лишил, дабы не повторить Болгарию, вот и ходил Нечаев по Предприятию, как тень за спиной Волшебника, и Захаров не видел в нем ничего, за исключением недалекости и бесконтрольной агрессии. Оказавшись на его руке в качестве помощника, Харитон не особо сменил своих взглядов, то ли дело потом… Выяснилось, Сережа со своим бескорыстием вписывался в концепт человека, который заслуживал его внимания. А таковых было совсем не много. И как только он осознал это, то сразу забыл все остальное: Сеченова, Массив, Филатову, до которой не получалось дозвониться — они в мгновение ока потеряли былое значение в сравнении с тем утверждением, что он, вероятно, отыскал родственную душу. Точнее сказать, родственный разум, поскольку к определению души Захаров относился скептически. — Я не кусаюсь, — добавил он и показал всем своим видом, что искренен в намерении помочь. Он верил собственным расчетам, согласно которым каждый в лимбо обладал возможностью к сотворению и преобразованию мира, и намеревался доказать это Нечаеву любой ценой. Ему хотелось видеть его в своей обители отнюдь не расстроенным, а наоборот, чтобы он стал на шаг ближе к новому витку эволюции и разделил с ним данное почетное место на пьедестале. Его слова вырвали Сергея из смятения, и он, недолго сомневаясь, протянул руку в ответ, позволяя им соприкоснуться. Они оба почувствовали внутренний толчок и сперва не придали ему значения, но почти тут же этот импульс обратился в невообразимой силы взрыв. Они и дернуться не успели, как он проник в каждое нервное волокно, отшиб дар речи и парализовал условные тела. Ноги оторвались от земли, спины выгнуло назад, головы откинулись навзничь, а воля — самое ценное преимущество — испарилась с концами. Секундная паника, информацию о которой сумел послать мозг в качестве защитной реакции, почти сразу сошла на нет, отнимая не только физическую, но и ментальную возможность сопротивляться принудительному слиянию. Разорвать хватку отныне было невозможно: руки словно примагнитились друг к другу, и между ними возникло какое-то блеклое свечение. Но оно стремительно разгоралось, чтобы затем пролезть под кожу, затечь в жилы и хлынуть прямо вглубь, в самые недры, путая мысли вплоть до ощутимой боли и заволакивая глаза густой белизной. Вокруг них поднялся вихрь. Сперва это был просто ветер, но затем он начал срывать траву, выкорчевывая ее вместе с крупицами земли, и вскоре превратился в шумный смертельный ураган грязно-серого цвета, затянувший ранее чистое небо. В какой-то момент этого безумия Захарова коснулось обжигающее тепло, в котором были утоплены безграничная привязанность, доброта, спрятанная под стальным саркофагом многолетней жестокости, и самая настоящая любовь. Чужая любовь, направленная к нему, исходящая из чьего-то неискушенного, простого и искреннего сердца. Она вызывала трепет под мнимыми ребрами, забиралась между позвонков и лезла в кости, порождая особенно приятную ломоту. Сергей же почувствовал резкий холод вкупе с внутренним противоречием, со злостью, направленной на весь свет и на себя самого, и среди этой неразберихи пробивались лучи чего-то, напоминавшего скованную привязанность. Ее будто держали под замком, на цепи, хотя она любыми силами рвалась наружу, чтобы показать себя тому, для кого предназначалась. Эти эмоции точно ему не принадлежали, они были чуждыми, странными — как если бы он ненадолго оказался в теле другого человека, смотря его глазами на мир и… на себя? Следом они испытали боль. Такую разную, но такую единую для них обоих. Много боли, обиды, одиночества, страха и рвения воздать по заслугам за оставленные шрамы. Все прекратилось столь же внезапно, как и началось. Буря стихла, растворившись в воздухе бесследно, словно бы ее не было никогда, руки наконец расцепились, и мужчины рухнули спинами на землю, издав при этом измученный стон. — Что это блять было такое? — подал голос Нечаев после затяжной паузы, в течение которой они пытались отдышаться и привести голову в порядок. Он перекатился на живот и стал потихоньку садиться, с трудом удерживаясь на трясущихся коленях. — Похоже на временное слияние сознаний и обмен информации между ними, — вяло протянул Захаров, по-прежнему валяясь тряпочкой на траве. — Извини, плохая была идея. Ему было плохо, ужасно, отвратительно. Его словно выпотрошили в эмоциональном смысле, изнасиловали, вскрыли все до единого чувства, которые он старательно скрывал даже от себя самого, но теперь у него не получалось подавить их снова, сделав вид, будто ничего не произошло. Испытав на себе чью-то безвозмездную любовь, ее оказалось невозможно забыть или отвергнуть, и это причиняло Харитону страдание, потому что рушило сотворенную им картину мира. Мира, где он был сам за себя и ни в ком не нуждался, где строил коварные эгоистичные планы, захлебываясь желчью. На каком-то из уровней он знал, что выбора у него нет, кроме как принять, смириться и отдаться обстоятельствам, однако сказать всегда легче, чем сделать. Он ведь и не вспомнит, когда в последний раз открывал кому-либо свое сердце и делал ли так в принципе. И как ему теперь быть объективным в своем стремлении принудить человечество к эволюции, если якорь спонтанной, абсурдной влюбленности тянул его вниз? — Да ладно тебе, — мгновенно смягчился Сергей, осматривая себя, — вроде все целы. А такое будет каждый раз, когда мы… ну… — Не знаю, — устало отмахнулся Захаров, поправляя съехавшие набекрень очки. — Думаю, что нет. Вернее, обмен возможен и в дальнейшем, но только по инициативе обоих объектов. Сережа притих, затаил дыхание. В глазах сверкнул озорной огонек, и затем майор быстро ухватил профессора за запястье, специально, ожидая чего угодно, но ничего не произошло. — Вот видишь, — произнес Харитон, вывернув кисть. Но не за тем, чтобы одернуть руку, а чтобы снова взять чужую теплую ладонь. — Встать помоги. «Шкодливый», — пронеслось молнией в скомканных мыслях, но такая черта ему понравилось, поскольку он сам был по натуре своей хитрецом и провокатором, просто мало кто видел его таким в положительном ключе. — Слушай, а то, что я почувствовал — это твои эмоции? — Сергей, покачнувшись, поднялся и сразу потянул на себя Захарова, с силой, но аккуратно, пока тот не оказался рядом с ним на ногах. — Примерно так. — Выходит, ты почувствовал мои? Его словно кипятком ошпарило. Мог ли Захаров узнать таким образом о его позорном влечении? Ведь если обмен произошел — а он точно произошел — тогда все его чувства наверняка всплыли наружу и оказались перед профессором как на ладони. От этого мороз бежал по спине, разгоняя табун мурашек, в то время как щеки наоборот, вот-вот были готовы вспыхнуть огнем. Захаров счел слова излишними. Вместо них он кивнул, и возникло в его взгляде что-то такое, что сполна ответило Сереже на его неозвученный вопрос. Харитон видел его насквозь, причем видел, казалось, с давних времен, и у Нечаева в горле пересохло, стоило ему вообразить размах того, что тот мог отыскать у него за душой. Ебучие пироги, что тут еще добавишь. — Мммммм… — замычал, лихорадочно формулируя спутанные мысли. — Значит, ты… Ладно, ничего, забудь. — Скажи, — брови профессора изогнулись, и выглядеть он стал участливо. — Да все, забей, это фигня, — он старался вести себя непринужденно, но чем больше усилий прикладывал, тем ярче на его лице проглядывался обман. Фигня. Всего-то его чувства. Нечаев ощутил себя круглым идиотом, хотя данное состояние с недавних пор стало ему привычным. Он, быть может, набрался смелости высказаться прямо сейчас, догадываясь, что терять уже нечего, если бы не побоялся испортить момент, ради которого все и затевалось. А Захаров не стал давить — плохая тактика по отношению к человеку вроде Нечаева. Он притворился, что поверил, и хотел было спросить его кое о чем в ответ, как вдруг что-то поползло по его щеке. Харитон фыркнул, мотнул головой и рефлекторно хлопнул себя по лицу свободной рукой, а когда отдалил ладонь, то увидел на ней живую божью коровку. Она добралась до кончика среднего пальца, расставила крылья и улетела, но Захаров ее не проецировал. Значит, это сделал Сережа. Профессор посмотрел на него и изумился, обнаружив, что у того все лицо усыпано красными жучками, зато сколько восторга плескалось в широко распахнутых глазах! — Получается! — воскликнул майор, позволяя насекомым разлететься кто куда. Это было выше предела его мечтаний, выше всего, о чем он когда-либо мог рассуждать. Прямо на глазах его фантазии претворялись в жизнь, становились осязаемыми и ничем, казалось, не отличались от реальности. Он чувствовал их, физически и ментально, и пока что не верил в полной мере обретенному праву, равно как и не мог представить, как им распоряжаться. Он постоял еще немного на одном месте, внимательно осматривая яркое, но пустое пространство вокруг, а потом сжал руку профессора крепче и, скомандовав бойкое: «За мной!» рванул вперед. — Что… Куда?! — Захарова дернули со всей дури, и ему оставалось только поспевать за Сережей, который пустился рассекать без оглядки по широченному лугу. Нечаев тащил его куда-то далеко, но вместе с тем ландшафт вокруг непрерывно менялся: на пути вырастали деревья, покрытые сочной густой зеленью, кроны которых местами закрывали высокое небо; тут и там разливались озерки и формировались склоны небольших, но бурных водопадов. Захаров опустил голову и увидел, что прямо под ногами появлялись из ниоткуда цветы, обращая обыкновенную траву в пестрое покрывало. В воздух взмыли десятки бабочек, больших и маленьких, отовсюду доносилась многоголосая птичья трель, но звонче всего остального был полный молодости и задора хохот товарища майора. Он заражал собой похлеще любого вируса, и его влиянию не получалось сопротивляться — профессор понял это тогда, когда сам заулыбался до ушей и начал смеяться. В моменте ему привиделось, что ради таких мгновений стоило жить, но затем он вспомнил, что давно мертв, и перефразировал: ради таких мгновений стоило воскреснуть. Вся его прошлая жизнь показалась ему в большинстве своем серой, стесненной с боков, пускай он сам себя убеждал в обратном, но тот, кто однажды прозрел, не сумеет вновь ослепнуть. Годами напролет его утешала наука, которой он отдал на растерзание свои тело и разум, но в конечном итоге она стерла его, выкинула за пределы того мира, в котором его знали и помнили. Они добрались до края — до того края, который Нечаев придумал сам, а за крутым обрывом простирались затянутые туманом степи, которых еще не успела коснуться сила воображения. И тогда Сергей, сияющий и запыхавшийся от радости, вдруг затормозил, вынудив Захарова врезаться в него со спины. — Устал? — спросил профессор, поправив очки, и развернул его за плечо. — Я фиксирую у тебя повышенное возбуждение. Может, хватит на сегодня? Давай верну тебя в реальность. У Сережи побагровели щеки и нехорошо забегал взгляд, не позволяя ни на чем сфокусироваться. Его эмоциональный фон напоминал аудиодорожку, на которой был записан интенсивный неоднородный шум — с пиками и падениями разной высоты, постоянно сменяющими друг друга и истощающими резервы организма. Захаров сразу обхватил ладонями его раскрасневшееся лицо, озабоченно заглядывая в блестящие, почти неадекватные от чрезмерного азарта глаза. Не хватало еще, чтобы его переклинило. Случись с ним что в физическом мире, требующее медицинской помощи, Харитон ничем ему не поможет. — Постой, — майор стоял, перетаптываясь с ноги на ногу, а затем бережно перехватил одну его руку у запястья, поглаживая кожу большим пальцем. — Пообещай мне, что что бы я сейчас ни сделал, мы не станем больше это обсуждать и ты не обидишься на меня. Эмоции хлестали через край, перегревая уязвимый мозг, и он отчетливо понимал, будто не удержит в себе затаенные чувства ни минутой более, иначе они удавят его, буквально или символически. Ему было нервно, жутко, но в то же время его распирало бесконтрольное рвение, которое отрастило за спиной невидимые крылья — он боялся, что их вот-вот станет видно в прямом значении этого слова. — Что конкретно ты хочешь сделать? Где-то на задворках он предполагал, в какое русло могло перетечь их общение спустя немного, но не имел ни единого доказательства в пользу данной теории. — Сначала пообещай, — упирался Нечаев, отводя ненадолго растерянный взгляд. Он творил чистое безумие и мог поклясться, что потом горько пожалеет о содеянном, но это произойдет завтра, а пока у него есть «сейчас», которым он собирался наслаждаться до конца. — Но как я могу… — Пожалуйста. Майор никогда особо не верил в волшебство этого слова, но он произнес его так пылко, с придыханием, что оно обрело в его исполнении поистине сакральный смысл. — Ладно, — уступил Харитон, пускай идея казалось ему по-детски глупой. Кончики пальцев стали предательски холодеть вплоть до легкого покалывания, — я обещаю. — Спасибо. Сережа выпутался из его прикосновений, сделал широкий шаг ему навстречу, расправил спину и, набрав полные легкие воздуха, потянулся к его лицу до тех пор, пока их губы не слились в осторожном поцелуе. Веки на прикрытых глазах дрогнули, равно как и вздрогнуло объятое жаром сердце — Нечаев готов был умереть, растворившись в мгновении, которое мечтал повторять снова и снова. В душе разверзлось затаенное ликование, и он старался выплеснуть в своем порыве все, что до сих пор не сказал и никогда не скажет, как будто пытался облегчить тяжесть невзаимных чувств. А затем ему неожиданно ответили, внимая движениям жестких неуверенных губ. Захаров целовал его спокойно, легко, практически невесомо, с трудом удерживая себя, чтобы не быть слишком настойчивым и ненароком не отпугнуть. Но в итоге грань перешагнул Нечаев, осмелившись поставить руки на профессорскую талию и притянуть его к себе неопрятным рывком, а Харитон вцепился в громадные раскачанные плечи. Едва уловимый стон сорвался с чьих-то губ, но вряд ли они услышали его за грохотом пульса в висках. Вдруг палящее солнце над их головами замерцало: оно кипело, бурлило, как если бы на нем взрывались миллиарды фейерверков. Небо поплыло, расплавляясь под горячими лучами, стало переливаться разными цветами, а облака, такие густые и массивные, начали осыпаться на землю множеством хлопьевидных снежинок. Они совсем не были холодным, но сразу таяли, стоило им коснуться кожи, и оставляли на ней мелкие блестящие капли. Никто не видел этого и не замечал — Нечаев с Захаровым увлеклись друг другом так, будто на целом свете не осталось больше никого; яркие вспышки зажигались внутри бенгальскими огнями и стремились все ниже, разливаясь тяжестью под животами. Еще немного, и закончится дыхание, но как как же Сергей этого хотел — хотел его всего: припасть губами к шее, к груди, к бедрам, сорвав откровенно лишнюю одежду, забраться под ремень и… Стоп! Опьяненное экстазом сознание протрезвело. Нечаев дернулся, раскрыл глаза и, испугавшись, шарахнулся от Харитона, точно ошпаренный. А тот стоял, почти не моргая, и пялился на него каким-то взыскательным взглядом в ожидании объяснений. От Сережи ли он хотел услышать объяснения или от себя самого — понять не представлялось возможным. Адреналин вырвался наружу, и кровь стремительно отхлынула от лица, сделав Нечаева бледным, как полотно. Понадобилось время на осознание: он поддался желанию и на полном серьезе сделал то, что ему раньше и не снилось. А теперь ему придется отвечать по всей строгости. Пускай Захаров пошлет его после такой выходки. Пускай лицо любимого человека вот-вот исказится в презрении, осуждении, ненависти — неподъемный камень свалился с души, и сперва стало гораздо легче, но этот камень оголил все не зажитые раны, срывая чеку с гранаты душевных проблем, и Нечаев даже не понял, когда конкретно ему снесло крышу и он перестал себя контролировать: — Извини, — выпалил он на опережение, сделав притом предостерегающий жест рукой, не позволив начать. — Я знаю, я больной, я… Я реально больной, Харитон, больной придурок. Ебанутый в край. Он тараторил это в бессознательной панике, не фиксируя обстановку вокруг и не слыша того, как его пытались вразумить: — Сережа, тебе надо успокоиться… Мозговая активность майора близилась к пределу, и если бы внутри черепной коробки существовали сигнальные системы, они бы во всю трубили о надвигающейся катастрофе. — Это началось недавно, с тех пор как мы уехали, и я ничего не смог с этим поделать. Клянусь, я пытался, но нихуя не получилось перестать о тебе думать. И смотреть на тебя, — он уже не говорил, а как-то придушенно скулил, и внутрення боль, с которым он отрывал каждое слово, сполна читалась на лице. — Ты просто такой умный, с тобой интересно, и голос у тебя очень приятный. И сам ты… Да какая разница теперь! Захаров слушал его, не перебивая и так пристально, с нескрываемым интересом, словно бы Нечаев говорил сейчас о ком-то другом. — Помню, ты говорил, что тебя любить бесполезно, и это мои проблемы. Прости меня, пожалуйста. Тебе наверняка было мерзко… — Тише, — Харитон выставил вперед руки, подчеркивая просьбу, и попробовал дотянуться до майора, но тот все сильнее отступал. «Бедолага, он себя так загубит», — подумалось ему, но говорить это вслух сейчас не имело смысла: его не слышали и не слушали. Нечаев пятился, не отводя от него обезумевшего, затравленного взгляда, и не отдавал себе отчета, что уже давно за пределами обрыва — профессор создавал почву под его ногами, не позволяя упасть. — Отвратительно! — сказал П-3 с очевидным самопрезрением, и на глаза навернулись свежие слезы. Он запутался. Поведение Захарова пошло в разрез с тем, что он себе нарисовал — тормоза сорвались, и истерика захлестнула с головой. Почему тот не оттолкнул его? Почему не выглядел злым? Зачем он стал целовать его в ответ так пылко, если не умеет и не хочет любить? Издевается! — Сережа… Еще немного, и его разум надорвется, поэтому Захарову пришлось в срочном порядке вмешаться. — …честное слово, мне очень жаль, что я такой, но я обещаю, я больше никогда не… Харитон щелкнул пальцами — глаза майора закатились, дыхание перехватило, а ноги вовсе перестали держать его в вертикальном положении. Он покачнулся сперва назад, завис, а затем наклонился вперед и начал падать. Нечаев непременно бы грохнулся о землю лицом, пусть земля эта была вымышленной, если бы профессор его не поймал, тесно прижимая к себе. Резко все стихло: не пели птицы, не журчала горная вода. Только поднявшийся ветер приминал траву и завывал средь опустелых прерий, а небо стало монотонно серым, без единого проблеска. Майор уже крепко спал, восстанавливая ментальные силы, в лимбо осталась лишь его бездыханная проекция, которую Харитон никак не хотел выпускать из объятий. Вместо этого он опустился на колени под напором тяжелого тела, уткнулся носом Нечаеву в плечо, придерживая чужую голову за затылок, и впервые задумался о том, насколько, оказывается, может быть кому-то нужен.

***

Битые сутки из труб на территории Предприятия валил густой черный дым. Морги были переполнены, крематории не справлялись, поэтому тела порой сгребали в кучу и сжигали прямо на улице посредством робототехники. Среди немногих выживших — названных счастливцев — оказалось еще меньше тех, кто по-настоящему радовался своей участи: почти все они потеряли семьи, а те, у кого семей не было, получили такой психологический удар, что вывести их из шока получилось только медикаментозным путем. Но нашлись-таки прорывные оптимисты под стать Лебедеву. Они с достоинством превозмогали испытанный ужас и горбатились днями напролет в стенах «Челомея», налаживая работу в условиях запущенного «Коллектива 2.0». Поэтому в стенах комплекса гудела всевозможная аппаратура и, что самое главное, доносились громкие живые голоса, исполненные верой в лучшее. Верой в «Волшебника». В кабинете академика Сеченова стояла тишина. Он любил тишину; он ее чувствовал, пропуская через себя, делая ее своей частью и извлекая все выгоды, которые она могла ему дать. В такие моменты он оставался один на один со своими мыслями, и не было для него в мире лучшего собеседника, чем он сам. Тогда никто не смел с ним спорить, требовать, возражать, никто не лицемерил и не помышлял свергнуть его с законного места, и все его идеи оказывались услышаны. — Товарищ Сеченов, к вам посетитель. Одна из балерин горделиво вскинула голову, отреагировав на бесшумный сетевой звонок, встала на пуанты и прошествовала к высоченным дверям, готовясь отворить их при соответствующем распоряжении. — Товарищ Лебедев, — продолжила она. — Пришел к десяти, как вы ему назначили. — А, Леша, — Сеченов наконец оторвал глаза от документов, и новость о визитере его ободрила. — Заходи! Лебедева вчерашним днем выписали из стационара, и с тех пор он приступил к работе. Без его помощи было почти невыносимо, Сеченов зашивался в попытках работать за четверых и самостоятельно разгребать кучу проблем, возникших после сбоя. И вот сейчас он наконец вернулся в строй, невзирая на остаточные явления после испытанного токсического шока. Ударная доза психотропных веществ сказалась на нем скверным образом: состояние стабилизировали, но в реанимации ему резко поплохело, началась интоксикация, которая стремительно охватила весь организм и успела затронуть нервную систему. Сеченов ввел его в искусственную кому, чтобы избежать отека мозга, и не отходил от его кровати почти ни на шаг, подписывая все документы на коленках — спустя часов десять или около того угроза миновала. Современные препараты в ускоренном темпе вывели токсины, и 13-го июня под вечер Алексей очнулся. Он так и не вспомнил, что с ним случилось и что предшествовало провалу сознания. Более того, когнитивные способности его мозга оказались нарушены — он стал рассеянным, забывчивым и странно говорил, растягивая гласные. Полное восстановление было возможно, согласно результатам диагностики, но требовало не одного месяца: полимерные инъекции поставили его на ноги за рекордно короткие сроки, однако водородным частицам нужно было время, чтобы мимикрировать под утраченные клетки и восполнить их функции. Известие о бесследной пропаже любимой лаборатории стало для Лебедева очередным ударом. Он вложил в нее себя, она была делом всей его жизни, а роботы, которых он подобрал с металлолома и собственноручно ремонтировал, успели стать ему родными. Его состояние усугубилось апатией вплоть до потери аппетита, и Сеченов потратил много сил, чтобы ободрить его. Он пообещал ему новую лабораторию: одну, две, сколько ему вздумается, однако ничего не утешило Алексея столь основательно, как новость об успешном запуске «Коллектива 2.0», невзирая на вопиющие провокации, и о светлом будущем для всего человечества. Тем не менее, не все беды, со слов академика, остались позади. — Дмитрий Сергеевич, доброе утро! — поздоровался Лебедев, учтиво склоняя голову прямо на ходу. — Доброе, Леш, поистине доброе! — он привстал и всплеснул руками, сменив ранее угрюмое выражение лица на привычно улыбчивое. — Как себя чувствовуешь? — Гора~здо лучше! Огромное спасибо вам за то, что не бросили на произвол су~дьбы. — Да разве я мог?! Глупостей не говори. И так вон, столько светлых умов мы потеряли, — обременительно вздохнул академик, поднимая глаза к высоченному потолку. — Да, не сосчитать… Светлая память. Я по поводу во~проса, который вы мне намедни поручили изучить. — Да-да? Надеюсь, новости хорошие? — К сожалению, не со~всем, — Лебедев замялся, и нелепая усмешка возникла на его лице. — Понимаете, загранпаспорт майора Нечаева не поддается о~тслеживанию. Водяной знак, нанесенный на главную страницу, содержит микро-вирус, который при сканировании проникает в компьютерную си~стему и стирает запись о себе сразу после синхронизации данных с аэропортом прилета. То есть как только Сергей приземляется и проходит паспортный контроль, кибер-следы его присутствия в странах вылета и посадки стираются. Это было ваше личное поручение, если помните. Сеченов выслушал его, и выражение его заметно исказилось. Орехового цвета глаза смотрели строго из-под надвинутых бровей, и вокруг губ появилась очерчивающая белая линия. — Выходит, я сам создал то, что не могу теперь контролировать? — он потер руками щеки, промычал задумчиво какую-то незатейливую мелодию и заговорил вдруг совсем иным, менее приветливым тоном: — Как бы не так, Леша. Это ты создал то, что я не могу контролировать. Я возложил на тебя соответствующую ответственность, и в твоих интересах было бы предусмотреть скрытую функцию мониторинга, разве нет? — Но… Дмитрий Сергеевич, при всем у~важении, это было невозможно, — Лебедев пускай и пострадал мозгами, но его было не так уж просто застать врасплох. За свои детища он всегда ручался, поскольку создавал их на совесть. — Это ведь инновация для работы за пределами нашей юрисдикции. Здесь либо полная конфиденциальность, либо ее о~тсутствие. — Верно, верно… ты прав, — мигом осадил себя Сеченов, встряхнул головой и зажмурился, как при мигрени. — Извини, не хотел разбрасываться обвинениями. — Ничего, вы сильно устаете, на вас ведь все навалилось. — Можно что-нибудь сделать, чтобы этот вирус перестал работать? — Удаленно, увы, нет. Но можно рассмотреть и~ные варианты отслеживания человека. Правда, после масштабного сбоя вся система легла, уязвимостей и дыр в алгоритмах тьма тьмущая, — парировал Лебедев. — Не хочу забегать вперед, но у меня большие проблемы с «Э~ЛЕОНОРОЙ»… — Проблемы с ремшкафом легкого поведения как-нибудь подождут, — констатировал Сеченов, небрежно скривился и встал со своего места, опираясь на столешницу выпрямленными руками. — Сейчас мне нужно вернуть сюда Нечаева, понимаешь? Его психическое состояние вызывает у меня опасения, он может представлять опасность для себя и окружающих. — Я думал, вы хотели дать ему время. Взгляд Алексея невольно проскользнул по столу и зацепился за наручные часы, которые на нем лежали. Женские. С крупным циферблатом и на коричневом кожаном ремешке. Что-то при виде них екнуло в подорванной памяти товарища Лебедева, и он готов был поклясться, что видел такие на запястье доктора Филатовой. — Времени прошло уже достаточно, и раз он до сих пор не вышел на связь, значит, возвращаться добровольно не планирует, — академик заметил, что внимание собеседника рассеялось, а когда обнаружил причину, его уверенный голос дрогнул. Не прекращая говорить, он медленно забрал часы и спрятал их куда-то под стол. — А это плохо. Леш? — М? — встрепенулся Лебедев, отрезвленный прямым к себе обращением. — Его надо вернуть. Из-под земли достать. Дело в том, что предатели, они… Как тараканы, понимаешь? Ты можешь вытравить десятки, сотни, тысячи, но если проглядишь хотя бы одного, — поднял вверх указательный палец, — то он непременно отыщет себе подобных и приведет их обратно в твой дом. — Считаете, майор достаточно умен и организован для новой про~вокации? — мягко возразил ученый. — Простите, но я все же считаю, что без чьего-либо контроля он не станет соваться в диверсии. — Вполне возможно. Но вопрос, находится ли он под контролем, остается открытым, пока не доказано обратное. Да и дело не только в этом. Тут его тон убавился, а гордо расправленные плечи устало опали. — Я ведь… я спас ему жизнь, дал ему все, фактически заменил ему отца. Ко мне он бежал со всеми своими проблемами, я думал, у нас с ним абсолютное доверие, а он… Обидно мне, Леша, чисто по-человечески. Поговорить с ним хочется. В глаза посмотреть. Поэтому я на тебя рассчитываю. Договорились? Не подведешь? — Я по~стараюсь. — Я в тебе не сомневаюсь. В конце концов, настолько талантливый сотрудник… А, и вот еще что, — он сам себя перебил, — держи меня в курсе касательно перемещений Зинаиды. Ее, скажем так, повышенная активность меня настораживает. Учитывая, что она вооружена до зубов. Лебедев постоял пару секунд молча, укладывая поступившие распоряжения, после чего с честными глазами отчеканил: — Вас понял, Дми~трий Сергеевич.