А поехали… мир смотреть!

Сережа не думал, что в Венеции все настолько тесное, но отель, в который они заселились, буквально жал ему в плечах. На крутой лестнице не получалось разойтись двум людям, а лифт был так вообще размером со спичечный коробок. Но в самом номере на третьем этаже оказалось уютно, невзирая на массивную дубовую мебель, плотные шторы вкупе со ставнями и интерьер в темно-зеленых тонах. Прямо под окнами, на пешеходной улице, располагалась пиццерия, и до главной площади Сан-Марко идти было совсем не далеко. — Мы здесь на сколько? — майор почти засыпал, с трудом уговорив себя добраться до душа, перед тем как рухнуть на постель. — На сколько захочешь. Но больше пары дней здесь делать нечего, я считаю. Интереснее было бы перебраться на материк и посмотреть другие районы Италии. — Крутяк! — Нечаев аж духом воспрянул, предвкушая незабываемое время, которое они проведут вдвоем. — Тогда до завтра? — Да, до завтра, — попрощался ХРАЗ, после чего аккуратно поинтересовался: — Тебя… не нужно переносить в лимбо? Просто уточняю. Он зондировал почву. Ничего личного — убеждал себя профессор — всего лишь научный интерес с целью установить, не обижаются ли на него. И дело, естественно, совсем не в том, что ему понравилось испытывать на себе чужое внимание и делать встречные шаги, чтобы его заполучить. В полете Захаров занялся-таки делом, припомнив меткое замечание, и обрисовал с учетом фактов все вероятные сценарии их будущего столкновения с Сеченовым. Несколько вариантов оказались для него выгодны, однако ни один из них не являлся таковым для Нечаева, оканчиваясь увечьями или летальным исходом. Но сообщать об этом он не торопится. — Да нет, — сказал Сергей непринужденно, разгоняя зевки, — зачем? — Ну мало ли, — ответил он в схожей манере и покачал манипуляторами. — Нет так нет. Но если вдруг понадобится… поболтать там, или еще чего, ты скажи. — Ага, договорились, — отвернулся на бок, а левую руку подтянул поближе, к груди. — Спокойной ночи. Он не предполагал, что Захаров ему это предложит, считая, будто тому совершенно не надобно возиться с ним на своей территории. Однако вопрос прозвучал слишком искренне для того, чтобы возникнуть из примитивной вежливости. Да и не спрашивали о таком просто так, как показалось Сереже. Внутри сразу что-то загорелось, как яркая лампочка — так выглядела надежда, крохотная и нелепая в контексте ситуации надежда на то, что в Захарове порой говорит что-то человечное. Та его вымышленная часть, которая умеет относиться к людям по-доброму, с пониманием. Однако Нечаев побоялся слепо верить наивному порыву, ведь в итоге он мог превратиться в нож, воткнутый в спину с размаху.

***

Будильник прозвенел в семь по местному времени. Пробуждение далось тяжелее, чем предполагалось; Нечаев никак не мог собраться с силами и открыть по-нормальному глаза. Он лениво ворочался по всей кровати, корчась от солнечных лучей, которые пробивались сквозь неплотно закрытые створы, пока ХРАЗ не взял ситуацию в свои руки: — Buongiorno! — завопил он с каким-то карикатурным акцентом, вылетая из звезды, и Сережа сразу начал смеяться, зарывшись лицом в подушку: — Svegliati, compagno maggiore, abbiamo molto da fare! Поверить только. Оказывается, и у него бывало хорошее настроение. Захаров сам от себя не ожидал подобного оптимистичного порыва, но в нем откуда-то скопилось чересчур много дофамина, эндорфина и иных гормонов радости, бодрящих разум не хуже крепкого кофе. Эту энергию он потратил, прежде всего, на поиски первопричины — секреторная деятельность нейронов его бывшего гипофиза показала за сутки повышенную активность. Объяснение нашлось скоро: накануне Харитон вспоминал достаточно приятных эпизодов своей жизни, и чувство ностальгии, стало быть, всколыхнуло остывшее меланхоличное сознание. Внутри все клокотало, придавая заразительного энтузиазма, а мысли то и дело подначивали его разбудить Сережу своим внезапным комичным появлением. Как видно, он им поддался, и они оба неплохо повеселились. Однако насладиться моментом Захаров себе не позволил. Он, ведомый гложущим сомнением, вновь закопался в алгоритмах программного кода, перерыв их вверх дном в поиске единственного верного ответа на заданные ранее вопросы, причем за считанные мгновения, дабы его смятение не стало заметным извне. Не могло ведь так случиться из-за разомлевшего на его коленях Нечаева, в самом деле? Под конец он сдался: написал Ларисе с просьбой как можно скорее дать ему обратную связь вне зависимости от того, настроена она с ним говорить или нет. «Кто старое помянет, тому глаз вон», как говорится, к тому же старших надо уважать. — И тебе доброе утро, Харитон, — майор раскачался, сел, сложив по-турецки ноги, и размашисто потянулся. Распорядок на день они построили плотный, так что действительно: пора было вставать.

***

Сбылась Сережина мечта. Он восхищенно вертел головой то в одну сторону, то в другую, но куда бы ни взглянул, везде возникала поражающая разум красота. Дома, выкрашенные в разные цвета, насыщали своим колоритом узкие улочки, кафе и всякие магазинчики под навесами были украшены ароматными клумбами, а под мостами с коваными перилами беспрерывно проплывали гондолы. Город шумел, из каждой едальни доносились громкие голоса на самых разных языках планеты; пахло то хорошим кофе, то свежеиспеченной пиццей и смесью итальянских трав, то тиной из стоячих каналов, однако самой важной местной изюминкой Нечаев посчитал отсутствие роботов. Как пояснил ему Захаров, Венеция бойкотировала их закупку и поставку, чтобы не отнимать у населения рабочие места, так что «Атомное сердце» сюда пока не дошло. Первыми под удар попадут Соединенные Штаты — у них на территории оказалось больше всего машин со скрытым боевым режимом, которые в ближайшее время начнут проводить «профилактическую работу» с противниками полимеризации. Далее под раздачу попадет часть Европы и Азии, следом Африка, ну а там уже кто остался.

***

— Не хочешь фотоаппарат себе купить? — вкинул ХРАЗ с легкой руки, так сказать, как раз в тот момент, когда они проходили мимо магазина техники. Он просто заметил, как долго Сережа порой стоял на одном месте, вглядываясь в архитектуру или наблюдая за ходом обычных для венецианцев вещей. Казалось, он подмечал для себя всякую мелкую деталь, каждую трещину на старом фасаде, чтобы запомнить образ города максимально точно. — А можно? Нечаев и не думал попросить, ведь одно дело проживание и досуг, которые они по сути делили на двоих, а совсем другое — его личные хотелки. Сергея воспитывали в ежовых рукавицах, в скромности и дисциплине, учили отдавать другим последнее, а за своих стоять до конца, и для него более логичной моделью поведения было заслужить что-либо верой и правдой, чем получить это безвозмездно. — Почему нет? Эти деньги твои, мне они не нужны. Так что заходи и выбирай, какой понравится. Только не дешеви, хорошие воспоминания стоят того, чтобы сохранить их в лучшем качестве. Когда-то давно у него тоже был «Зенит» с корпусом из алюминиевого сплава, с которым его пару раз видели вне стен Предприятия. Снимков он, правда, сделал мало, — не хватило времени и вдохновения, однако где-то наверняка лежала та самая не проявленная фотопленка, на которой были запечатлены удивительные моменты: благоустройство набережной и сквера около «Челомея», Лариса в распахнутом халате на ступенях «Павлова», Сеченов, изнемогающий от восторга в своем еще не достроенном кабинете, или Захаров собственной персоной, гордо позирующий на площади в преддверие парада.

*

После тщательных выборов Сергей обзавелся фотоаппаратом Leica модели M3, выпущенной в прошлом году. Взял в полной комплектации, как ХРАЗ ему советовал, с мощным объективом и вспышкой, с чехлом для хранения и на прочном ремешке. А еще купил кучу пленки, чтобы не ограничивать себя ни в чем и не бояться сделать неудачную фотографию. Напротив, он видел особую красоту в любых снимках: в размытых, смазанных, затемненных. Дело ведь не в картинке, а в том, что чувствуешь в момент, когда щелкает затвор. — Спасибо, — сказал майор на выходе из магазина, хотя это слово выражало лишь каплю его реальной благодарности. Сейчас Захаров выглядел слишком хорошим для того, кто безжалостно убивал, строил в голове зловещие планы и взирал на всех с высоты своего безграничного эго. Он выглядел… добрым, что ли. Обычным взрослым, закаленным жизненным опытом мужчиной с душой и сердцем, которым он умел распоряжаться во благо, а не во вред. — Пожалуйста, пользуйся на здоровье. — Но я не этот, как его там… — запнулся Сергей и незадачливо почесал репу, — не содержанец, ясно? Откуда в его голове возникли подобные ассоциации — интересный вопрос, и ему стало занятно с того, что он сам себя таким посчитал. — Конечно нет, товарищ майор, — ХРАЗ придал механизированному голосу напыщенной строгости. Его потянуло на юмор для взрослых, но он посчитал, что тогда П-3 точно обидится. — Вы просто временно безработный. С тех пор Нечаев не выпускал камеру из рук. Все снимал и снимал без остановки, словно бы боялся что-то не увидеть, пропустить, забыть. Искры в его глазах обнажали бескрайний задор, и ему было совсем не обязательно улыбаться, чтобы это стало заметно. Так отчаянно и безудержно радоваться жизни мог только человек, который прошел через сущий ад, где выгорел дотла, и теперь пытался собрать себя заново из пепельной трухи. За экскурсионного гида платить не пришлось: Захаров попал в свою стихию. Он собирал со всех источников максимально интересную информацию о местах, которые встречались у них на пути, и рассказывал ее так, что невозможно было не впечатлиться. Он до ломоты в костях обожал, когда его слушали с затаенным дыханием, а потому оказался всецело рад показать себя и те знания, которые брал из сети и транслировал с собственным авторством. — А это Мост Вздохов, — вступил Харитон, когда они проплывали прямо под ним на гондоле. — Был построен архитектором Антонио Конти в 1602 году и украшен в барочном стиле. Мост соединяет легендарный Дворец дожей, где в средние века располагался зал суда, со зданием тюрьмы. Невзирая на романтичное название, ничего общего со вздохами любви мост не имеет: именно здесь раздавались печальные вздохи осужденных, которые, проходя под стражей по этому мосту, в последний раз бросали взгляд на красоту Венеции. Он хотел побывать тут, когда был живым. Тешил себя обыденными мечтами смертного о том, как будет пить кофе в одной из местных пекарен, сидя на веранде с видом на воду вместе с человеком, с которым, как он полагал, им по пути еще долгие годы. Однако в какой-то момент этот человек перестал видеть вокруг кого-либо, за исключением себя самого, а немногим после Харитон стал таким же и прекратил осуждать — на том и закончилась их история.

***

Мороженое, что продавали в палатках на улице, было без преувеличения невероятным. Настолько, что Нечаев умял целых два рожка и с удовольствием наслаждался третьим, со вкусом клубничного крема. — Ешь быстрее, мой тебе совет, — высунулся ХРАЗ, когда они вышли к главной площади — Сан-Марко. — Почему? — спросил, облизывая губы. — Сейчас узнаешь, — Захаров заговорщицки ухмыльнулся, и светлые манипуляторы заползли обратно, подрагивая у концов, как хвост гремучей змеи. — Че ты бля задумал такое? — Нечаев беззлобно сощурился и сунулся навстречу левой руке вслед за ускользающими проводами. Он вдруг услышал шум крыльев и почувствовал ветер от них, а следом чьи-то когтистые лапки возникли на правой руке, в которой находилось мороженое. — Э, слышь! — Сережа повернулся, и у них с голубем стало одинаково сложное лицо. Эти наглые, круглые, желтые глазки таращились на него и на еду одновременно, а когда майор осмотрелся, то обнаружил, что пернатых около него слетелось уже больше дюжины. Он стряхнул с себя птицу, но потом решил, что это слишком скучно, совсем не подстать тому, как он намеревался провести время в отпуске. Тогда он одним ловким движением высосал из хрустящего рожка оставшийся пломбир, а саму вафлю раскрошил в кулаке и приглашающе вытянул руку с раскрытой ладонью. — Это ошибка, — сказал ему ХРАЗ из закрытой перчатки, и помехи в его глуховатом голосе выдавали кроткий смех, но его предупреждения проигнорировали. Это действительно было ошибкой, просто П-3 не сразу ее понял. Голуби повалили на него отовсюду: одни прилетали с крыш, другие поднимались с земли, — они садились ему на плечи, на руки, даже на голову, а те, кто остался внизу, бесстыдно ходили по ногам, склевывая падающие крошки. Они громко хлопали своими крыльями, поднимая пыль, и если поначалу Сергею было забавно со всей ситуации, то совсем скоро он уже отчаянно отмахивался от них, крича на всю площадь: «Да отъебитесь вы от меня, ебучие птицы!». — Хули ты ржешь, помоги! — воззвал он к ХРАЗу в расчете на спасение, но его не наступило: — Не могу, товарищ майор! Они же меня за червей примут и склюют. Захаров честно старался сдерживать себя, но потом он старался хотя бы хохотать вовнутрь, а не наружу, глядя на то, как уморительно и по-своему очаровательно выглядел Нечаев в его неравной борьбе с обитателями местной фауны. И если бы у него была в тот момент возможность, если бы он прямо сейчас стоял рядом с ним в человеческом своем обличии, то непременно бы это все заснял на память.

***

Сережа сполна нагулял себе аппетит. После фиаско на площади он, негласно униженный и оскорбленный, но по-прежнему довольный, осел в ресторане, где заказал себе всю классику итальянской кухни и даже разговаривать не начал, пока не наелся. — ХРАЗ, — наконец сказал он, когда тарелка с пастой опустела. — Слушаю. — А если я умру, мое сознание перейдет в лимбо? Захаров навострился. Вытянул манипуляторы, словно антенны, и повторно проанализировал вопрос. Но он не ослышался. Еще четверть часа назад Сергей смеялся, отмахиваясь от голубей, а сейчас абсолютно спокойно говорил о своей смерти. — Это так не работает, — ответил профессор без тени фальши. — После смерти мозга модуль деактивируется автоматически. Полимер сохранит твою остаточную память на некоторое время, сам знаешь, но на этом все. — Ясно… Жалко, — Нечаев было собирался горестно вздохнуть, но большая горячая пицца, которую ему вынес официант, мигом придала ему оптимизма. — Жалко? — переспросил Захаров, мельтеша перед глазами, но конкурировать за внимание со свежеиспеченной «Маргаритой» было бесполезно. — А тебе бы хотелось там оказаться после смерти? — Ну да, а что такого? — майор потянулся рукой к горячему куску, с которого стекал плавленный сыр вперемешку с соусом. — Раз этот мир состоит из красочных фантазий, я был бы не против остаться в нем. — Почему? Сережа многозначительно пожал плечами и зацепился взглядом за кучку воробьев, взмывших в ясное небо из-под велосипедных колес. — Не знаю. Мне просто показалось, что… Господи, как вкусно! — от удовольствия он закатил глаза и мгновенно потерял нить их разговора. Но потом все же вспомнил, когда прожевал. — Мне показалось, что там не так плохо, если рассматривать альтернативу смерти. Ты ведь там существуешь, и тебе, как я вижу, нормально. Возникшее молчание наверняка стало бы неловким, если бы не смягчающие обстоятельства. А так Нечаев и не заметил, увлеченный трапезой, того, как шесть манипуляторов цвета кофе с молоком застыли, будто каменные, а люминесцентные диоды сменили обычное свечение на пульсацию. Захаров не мог точно определить, как отнесся к услышанному. Первая реакция — защитная, ревностная. Это он впервые описал лимбо и угробил кучу сил на его изучение, он придал проекту значимость и продвигал его в массы, пока Дима занимался в основном роботостроением. Зато уже после смерти друга и коллеги Сеченов вдруг ударился в нейробиологию и громче всех кричал, что за этим прогресс. Он закончил «Восход», рассказывая затем со вздохами наигранного сожаления, как бы радовался такому событию покойный профессор Захаров. Тот самый, который находился у него на руке. Они вроде бы решили тогда, что все нормально. Что Харитон не против работать инкогнито в своем новом воплощении, раз уж Сеченов вернул его из небытия, но на самом деле все было далеко от нормальности, Захаров просто обманывал себя, лишь бы не подавать виду, что сожалеет. Что разочарован в собственных идеях и, сколько бы ни отрицал в себе человека, все равно им оставался, со всеми вытекающими слабостями, нуждами и пороками. — Да, мне нормально, но это не значит, что тебе бы понравилось. Мои вкусы и при жизни были весьма специфичны. Сеченов всегда говорил, что Харитон «принимает позу», разбрасываясь пессимистичными высказываниями, что он твердолобый циник, который не может принять самого себя и видит во всем только плохое. И какого же было удивление Захарова, когда он, оказавшись разумом во плоти, отнюдь не стал «чистым», вопреки изначальной своей теории. Поначалу дела шли прекрасно: он вдоволь реализовывал себя как ученого, творил и созидал настолько успешно, как никогда ранее, однако с течением времени стало ясно, что наука была лишь одной из граней, необходимых его личности для полноценного существования. Захаров продолжил хотеть, требовать и злиться, хотя от «грязного» тела избавился. Более того, он смотрел на людей и по-прежнему находил некоторые их черты привлекательными, невзирая на то, что у него не осталось органов полового влечения. Но жажда различного рода удовольствия возникала отнюдь не на уровне ниже пояса, ее генерировали нейроны в ответ на поступающую извне информацию, и эти «лишние» чувства никак не получалось вытравить. Тогда он обвинил Диму в том, что тот при интеграции его сознания в полимерный носитель оставил в нем много лишнего, и встретил сопротивление: — Что ты мне снова на мозги капаешь?! — вскипел академик, вскакивая с места и отшвыривая прочь бумаги. — Эмоции не отделимы от личности, и я не понимаю, почему объясняю это тебе. Как ты сможешь работать, критиковать и оценивать свою писанину без них? Ты избавился от физиологических нужд, когда грохнулся по неосторожности в экспериментальный образец, мои поздравления, что опять не так? — он спросил это в никуда, поскольку Захаров стих, поверженно убравшись в звезду, но Сеченова понесло и остановиться не получилось: — Ты вечно чем-то недоволен, сколько можно! Я предлагал тебе тело, ты носом воротишь, теперь и это плохо. — Я не просил возвращать меня к самостоятельной жизни в таком виде, — огрызнулся вдруг ХРАЗ, хоть изначально планировать смолчать. — Раз во мне сохранилось столько побочных явлений, не может идти и речи о возрождении чистого разума! — Чистый разум… — он потер ладонью лоб, и губы изогнулись в усталой насмешке. — Это просто нелепица. Хочешь сказать, что мой разум, к примеру, тоже чистый, если его от оболочки отделить? Да он грязнее любой канализации, равно как и твой! Потому что не тело управляет головой, а наоборот. — Но ведь именно тело требует наслаждения, комфорта… — Богатства, секса, удовольствий и далее по списку, я знаю! Сто раз от тебя это слышал, как мантру, — перебил в охватившем его порыве. — Но взгляни на себя. Что-то кардинально изменилось с твоим переходом в «тонкий» мир? И это не моя ошибка, это просто ты такой сам по себе. Потому что ты родился человеком, и из тебя невозможно его убрать. Тебя овощем сделать? Хорошо, давай! Станешь кретином и будешь бессвязно мычать, тебе это надо? Вот честно, Харитон, достал! Тебе не угодишь! Прими ты наконец себя и прекрати трепать мне нервы! Он потом долго извинялся. Клялся, что не хотел ему столько выговаривать, что просто устал и сорвался, не представляя, как улучшить положение дел. Но они оба прекрасно понимали, как много правды вылилось в тот день наружу. Впоследствии Захарову открылась еще одна истина, в разы севернее предыдущей. Человек — биосоциальное существо, но социальность его заключена отнюдь не в теле, а в голове. Находясь среди людей, невозможно почувствовать одиночество в полном объеме, однако в лимбо не было ни души, он говорил только с Сеченовым, хотя их контакты обретали все более нездоровые черты и никак не утоляли его потребностей в общении с другими, в признании, значимости, привязанности, которую он так рьяно отвергал. Харитон стал вечным безымянным зрителем смертной жизни, эрудированной перчаткой, которая смотрела со стороны на чужие радости и слезы — он словно бы стоял за плотным односторонним стеклом, оставаясь невидимым для целого мира, и тогда осознал, что по-настоящему один. Харитон угодил в кабалу: он осознавал обретенную мощь, свое уникальное преимущество над всем человечеством, безграничность возможностей и потенциал, но вместе с тем он стал беспомощен, жалок, ограничен. Он потерял независимость и превратился в аксессуар, который можно было выключить в одно касание. А Сеченов, познав скрытую в нем силу, начал искать способы контроля и, похоже, порой жалел, что вернул друга к жизни из чувств обязательства и вины. По крайней мере, он так эти чувства охарактеризовал. — Я был там с тобой, и мне понравилось, — возразил Сережа, не упомянув по понятным причинам, что Захаров нравился ему больше всего лимбо вместе с его окрестностями. — Выглядит точь-в-точь как реальность, только застывшая во времени. ХРАЗ мотнул проводками, разгоняя задумчивость. Он прослушал, что ему сказали, но вышел из положения красиво: его рецепторы улавливали информацию автоматически, поэтому он просто считал ее и был отныне в теме разговора. — То, что реально для тебя, для меня вымысел, и наоборот, — принялся объяснять он мягко и неумолимо оттаивал с каждым новым словом. — Моего мира для тебя не существует, это все иллюзии, выдумки, какими бы реальными они не виделись ни тебе, ни мне самому. И мне кажется, что ты совсем не понимаешь, с чем имеешь дело. Внутри стало что-то непривычно щекотать, разбегаясь мурашками по нервным волокнам. Секундные мысли о том, что он наконец сумеет с кем-то разделить мир, который создал сам и в котором оказался заточен навеки, веяли долгожданным теплом. Как соловей, попавший в золотую клетку по собственному желанию, Захаров имел все, к чему некогда стремился, и с придушенной гордостью взирал на остальных людей, — на тех, кто казался ему отсталыми в развитии помойными воробьями, ищущими за окнами себе пропитание в стремлении прожить очередной день по звериным правилам. Он больше не нуждался в столь примитивных вещах, довольствуясь поистине высокой пищей, обрел голос науки, но как бы сладко он ни пел, снаружи его не слышали. Тогда Захарову пришлось адаптироваться, и эмпатия, коей он не сыскал применения за пределами физического мира, стала принудительно отмирать. Но то, что рудиментарно, не всегда безнадежно утрачено, — Харитон знал это наверняка и чувствовал, что поддается. Ведь он провел почти что целый день, забавляясь с Сережей без единого мрачного помысла, и ему предательски хотелось продолжения. — Расскажешь? — обратился к нему Нечаев, хватаясь за стакан газировки. — Чтобы я понимал. Его стремление, искреннее и бескорыстное, показалось Захарову уж больно личным. Настолько, что не получилось соскочить или прикинуться дураком: — Я и показать могу. Вечером. Как ничтожно это выглядело в его понимании — искуситься за считанные сутки, напороться на то, чего он превыше всего избегал, причем в испорченном ключе. — Ты бы дал себе волю, а то начнешь ненароком не туда смотреть, — ковырнул его как-то раз Филимоненко, будучи наслышанным о его мировоззрении. Харитон оторвался от микроскопа в молчаливом выжидании. — Я говорю, коллектив-то у нас мужской, — не унимался он, намереваясь выцедить из своей шутки все до последней капли. — И мы все вон какие красавцы, хоть картины пиши. Захаров разинул рот, но ему стало до того смешно с этого фальшиво серьезного лица напротив, что он передумал возмущаться или спрашивать, откуда в принципе пошли такие беспокойства о его состоянии. Эх, знал бы тогда Филимоненко, что как в воду глядел… Намерение Сергея сильно выбивалось из ряда их обычного общения. Харитону придется погрузить его глубже — туда, где он обычно брал над майором безапелляционный контроль. Только на сей раз он предоставит тому осознанность, свободу, из которой неминуемо следует возможность изменять и сотворять. Это могло обернуться самыми разными последствиями для них обоих, исходя как минимум из того, что сознание П-3 не стабильно и непредсказуемо, однако Захаров в своем духе решился на эксперимент, невзирая на риски. Он старался не думать слишком усердно о том, насколько в нем заинтересован и волнуется за исход. Если Нечаев увлечется лимбо основательно — это в корне все поменяет. Если он только примет его сторону… Вернее, примет именно его со всеми странностями и перегибами. Тогда Захаров… — Давай! — воскликнул Сережа наперекор его рассуждениям, оборвав их на полуслове. — А уезжаем, получается, завтра? — Хочешь задержаться подольше? — Нет, это я так, просто, — тихий неловкий смешок сорвался с губ. — Впереди еще куча всего интересного, не стоит тормозить. Он произнес это с долей обоснованной тревоги, со страхом того, что их путешествие оборвется раньше запланированного и оборвется трагично. Он хотел надрать Сеченову зад как минимум за рабский «Коллектив», а уже потом за личные обиды, но в то же время внушительная часть его желала никогда не возвращаться на Предприятие, убежать с концами и провести остаток жизни по своим правилам. Но он знал, что так не произойдет ввиду некоторых причин.

***

Закат в тот вечер вышел особенно ярким. Рыже-красные, малиновые и фиолетовые полосы исчертили затянувшееся густыми облаками небо. Они отражались в воде, отчего та словно бы горела под винтами яхт и катеров, и фасады домов с вычурными балкончиками озарились теплыми оттенками. Толпы туристов шныряли взад-вперед по каменной кладке, но Сережа за день достаточно находился. Он стоял под центральной аркой моста Риальто — древнейшего из четырех мостов Венеции, пересекающих канал. Стоял, облокачиваясь локтями на широкий каменный борт, и любовался уходящим за горизонт солнцем. — О чем думаете, товарищ майор? — подал голос ХРАЗ, и под покоящейся левой рукой началось шевеление. — Тебе правда интересно? — Разумеется. — О том, что проживаю сейчас свои самые лучшие дни. Именно Захаров подарил ему шанс отправиться в путешествие, своими силами он никогда бы не выбрался из-под Сеченовской пяты. Завалиться в гостиницу и нажраться там с горя сперва до потери памяти, а потом и пульса — вот предел его возможностей и единственная тактика ухода от проблем, которую он мог себе позволить. — Попахивает кризисом среднего возраста, — манипуляторы пролезли между пальцами и поглядывали на него, словно подмигивая. Нечаев оценил по традиции филигранный юмор, но подыгрывать не было настроения: — Да нет, Харитон, — он подпер щеку правым кулаком. — Попахивает последствиями длительного пиздеца. — Ты только не унывай. — Да я, блин, стараюсь. «Опять раскис. Ебучие пироги…», — подумал Сергей и следом решил, что так не пойдет: — Расскажи что-нибудь… забавное. Про шефа. Он всегда видел в Сеченове идеал, безупречность, пример для подражания. Тот одевался с иголочки, блистал интеллектом, никогда и ни при каких обстоятельствах не терял лицо, поэтому невозможно было разглядеть, что скрывалось за его сердобольной улыбкой и приветливым взглядом. А кому как не лучшему другу знать его оборотную сторону: нелепую, чудаковатую и откровенно странную. — Однажды он отравился блинчиком с семгой накануне важного совета, и его пронесло так, что он аж похудел, — ХРАЗ выдал первое, что пришло ему в голову, и попал в точку. Сережа засмеялся громче, чем полагалось, но затем понял, что смеялся-то, оказывается, не один. А у Захарова в довесок перед глазами стояла бесценная картинка невыразимой боли в Димином взгляде, когда посреди совещания с товарищем Молотовым и его свитой у него прихватил живот. Рядом сидящий Филимоненко тогда держался молодцом, и бровью не повел, зато Харитон чуть сознание не потерял в стремлении подавить хохот. — Потом у него рвота началась. Я ему еще, помню, звоню вечером и говорю: «Дима, тебя, может, пристрелить, чтоб не мучился?», — продолжал Захаров в излюбленной язвительной манере, пока майор все сильнее укатывался. — А он мне такой, изможденно: «Иди к черту, Харитон, и без тебя тошно!». Нечаев чуть ли не пополам сложился. На него стали коситься остальные, поскольку гогот стоял знатный, причем к низкому мужскому голосу добавлялся глухой металлический. — Ну что, закончились твои последствия? Пойдем в отель? — предложил Захаров, когда тот порядком отдышался. — Да, пожалуй, — Сережа согласился, а потом, сойдя с моста, прибавил вполголоса: — Зря я тебя занудой называл, с тобой классно. С ним вообще было ахуительно. Особенно, когда он не вел себя по-собственнически. — Спасибо. С тобой тоже.

***

Филатова так и не вышла на связь. Ее телефон был недоступен, как и другие гаджеты, сообщения и звонки не доходили до адресата. Осталась лишь ее личная электронная почта, куда Захаров направил сразу несколько писем разного содержания, от интересующих его вопросов до последнего: «Лариса, пожалуйста, ответь мне хоть что-нибудь, если ты жива».