А поехали… мир смотреть!

Клавиши печатной машинки бесперебойно стучали, то и дело сменяясь треньканьем рычажка — строки одна за одной появлялись на листе бумаги, пока наборщика не отвлек звонок телефона, что стоял на широченном письменном столе. Ученый прекратил печатать. Размял уставшие пальцы, томно вздохнул, закатывая глаза к неприлично высокому потолку, и снял трубку со словами: — Сеченов у аппарата! Звонили сверху. Начальство, коему Дмитрий Сергеевич по-прежнему вынужден был подчиняться, скрипя зубами, выразило беспокойство, что на практике полимерная инъекция вызывала серьезные побочные эффекты вплоть до летального исхода. Статистика в самом деле приходила спорная: по всей стране люди массово ринулись на расхваленную полимеризацию — не прошло и недели с момента запуска «Коллектива 2.0», как число его участников перевалило за миллионы! Но далеко не все из этих миллионов переносили процедуру легко. Чаще всего спустя несколько часов после инъекции появлялась резкая головная боль, которая не снималась никакими таблетками, и начинали слезиться глаза. Затем подключались нервные явления: потеря координации, шаткая походка или манежные движения, непроизвольный наклон головы, тремор и далее по списку. В ряде случаев были зафиксированы расстройства ЖКТ различного характера. Если ситуация усугублялась, то за счет нарушений сердечно-сосудистой деятельности или подорванной психики: возникали панические атаки, бессонница, перевозбуждение, но опаснее всего были приступы агрессии, сменявшиеся порывами наложить на себя руки — бригады только и успевали, что выезжать на вызовы и ловить полимеризованных неадекватов. Кого-то к моменту прибытия спасать было поздно. — Я понимаю вашу обеспокоенность данным вопросом, — начал Сеченов, сведя пальцы свободной руки на переносице и упираясь локтем в стол. — Все-таки речь о человеческих жизнях, и каждая из них по умолчанию бесценна. Знали бы вы, как мне тяжело каждый раз читать отчеты и видеть там количество смертей! — воскликнул страдальчески. — Ведь «Коллектив 2.0» создавался, чтобы нести счастье, а не горе! Поверьте, если бы я только мог, то из кожи бы вон вылез, чтобы этого сейчас не происходило. Но я не могу… С другого конца провода зазвучали новые претензии. Сеченов слушал недовольства, не перебивая, вперившись бессознательным взглядом в двери и в остерегающих их балерин, пока ему не позволили ответить: — Я понимаю, что это колоссальная ответственность, которую я на себя взял, но прошу! Не забывайте! Над проектом работали еще люди, помимо меня. К сожалению, почти никого не осталось в живых по тем или иным причинам, и контролировать все самому невероятно трудно! Был бы сейчас здесь покойный Харитон Захаров, он наверняка помог бы мне ускорить процесс, однако своими силами… Нет-нет, я ни в коем случае не ищу оправданий, я лишь пытаюсь донести, что устранение нежелательных эффектов полимерной инъекции требует времени и тщательного изучения. Любой препарат, вводимый в организм, имеет ряд побочных эффектов и неотрывно связан с индивидуальной чувствительностью, спрогнозировать которую невозможно! Вакцина от натуральной оспы имеет массу осложнений вплоть до возврата вирулентности, некроза и энцефалита, но мы ведь все равно прививаем оспу всем поголовно, невзирая на риски. А если у человека иммунитет ослаблен, так ему никакая вакцина не поможет. Близняшки среагировали на шаги из прихожей. Навострились, переглянулись, расправили плечи. Одна из них собиралась объявить о визитере, но Сеченов, не отвлекаясь от телефона, махнул им рукой, мол, впустить. Посетитель тихо миновал массивные двери, прошел по ковровой дорожке и скромно остановился в гостевой зоне у диванчиков. Одернул белый халат с нашивкой, поправил очки, после чего сложил в замок опущенные руки и терпеливо дожидался, когда настанет его очередь отвлекать академика от работы с документацией. — Хорошо, я вас понял, — холодно сказал Сеченов, получив в грубой форме очередное указание. — Будет исполнено в ближайшее время. Да, всего доброго. Он повесил трубку с траурным видом, протер ладонями уставшее лицо, посидел немного в скорбном молчании и вдруг воскликнул: — Леша, как же тяжело! — Что именно? — Лебедев заморгал округленными глазами и качнулся вперед корпусом. — Когда политика влезает в науку и тормозит прогресс, — хлопнув по столу руками, он, не покидая кресло, развернулся к окну с видом на цветущий город. — Вот в чем я не прав, скажи мне? Почему всех так волнуют цифры, когда мы стоим на пороге новой эры?! Эти слова показались Алексею знакомыми, только слышал он их ранее от другого человека. Его память пускай и дала трещину после передозировки, однако не до такой степени, чтобы забыть громкие заявления из уст близкого друга академика Сеченова. — Разве вы не спорили с товарищем Захаровым и не до~оказывали ему обратное? Он сказал это и сразу пожалел, заметив недобрый блеск в хмурых глазах Дмитрия Сергеевича, взглянувшего украдкой через плечо, однако пронесло: — Наши взгляды с Харитоном часто расходились, — в некогда суровом взгляде отныне плескалась тоска, отражаемая в панорамных стеклах. — Он был трудным, но по-своему замечательным человеком, и наша дружба для меня много значит по сей день. Сменив гнев на милость, Сеченов развернулся и указал на стул, намекая Лебедеву присесть напротив. — После его смерти я ведь места себе не находил, Леша. Убивался, не спал ночами, волосы на себе рвал. Знаешь, я чуть не умер вместе с ним, когда снял шлем и увидел, что он погиб. Алексей увлеченно слушал. Он не видел, чтобы Сеченов прямо убивался, поскольку на рабочем месте академик держал себя в руках, однако после трагической случайности, унесшей жизнь выдающегося ученого Захарова, что-то в нем начало меняться. Он стал более закрытым, отстраненным; меньше улыбался, растеряв коронный оптимизм. С головой погрузился в работу, не щадя себя, и проекты, выходящие в свет под его началом, обрели непреклонный и неоспоримый характер. — Я столько раз твердил Харитону, что в науке не место радикальным взглядам, что надо найти какую-то середину и не смотреть на мир сквозь пессимистичные очки, но он стоял на своем. Это стоило человечеству губительной эпидемии и миллионов загубленных жизней… Да ты и сам все знаешь, чего я тебе рассказываю-то. А о мертвых либо хорошо, либо никак. Мы работали бок о бок, и я делил ответственность поровну. Расправив ссутуленные плечи, он поставил локти на стол и сцепил руки в неком подобии задумчивости. — Мы с ним часто пререкались, но в его словах было много верных суждений, которые я на самом деле всегда разделял, — брови поднялись, открывая яркие глаза, которые вдруг стали светлыми и честными, а в голосе зазвучали теплые нотки. — Как я уже говорил, моя душа болит за всех и каждого, кто столкнулся с неприятными последствиями полимеризации, но такова жизнь, такова биология и такова природа, в которой выживают самые приспособленные. Ты со мной согласен? — Согласен, Дмитрий Сергеевич, — кивнул Лебедев, не раздумывая, потому как времени на раздумывания ему не предоставили. Но если бы оно у него было — время — он все равно бы согласился, а лишь потом, выйдя за порог кабинета, прокрутил бы в памяти их диалог и посчитал некоторые его моменты странными. — Так чего ты хотел? — Хотел?.. — растерялся Алексей, вспоминая, зачем в принципе приходил. И добился успеха: — Точно! Я хотел ска~азать вам, что Зинаида объявилась на радарах. Выражение его лица, невзирая на новости, было привычно вдохновленным — Сеченов не уставал поражаться, как ему удавалось сохранять боевой настрой во что бы то ни стало. — Неужели? — уточнил он на автомате. — Одна? — К сожалению, нет. Все как вы и предполагали. До~октор Филатова была замечена вместе с ней. — Никакой она больше не доктор. Она предатель, как Зинаида и ей подобные, и она пойдет по головам, лишь бы своего добиться! Ситуация с каждым днем обретала более опасный подтекст для всех ее участников. Так стало известно, что Зинаида, узнав от Ларисы о судьбе единственной дочери, обозлилась на Сеченова до безумства. Для осуществления коварных замыслов она забрала Филатову, увезя ее из дома буквально за пару часов до того, как туда нагрянула оперативная вооруженная группа с обыском, и с тех пор их местонахождение оставалось загадкой. — А что там в итоге случилось? Если не секрет. С задержанием. Лебедев услышал об инциденте случайно, в очереди столовой «Челомея» — солдаты вновь сформированного «Аргентума» обсуждали, как проведенный на днях рейд вышел из-под контроля и привел к госпитализации гражданского мужчины с гипертоническим кризом в средне тяжелом состоянии. Они говорили не громко, но их басистые голоса все равно выбивались из общего гомона голодных сотрудников, поэтому Алексей невольно вслушался. — Да кто знал-то, что у ее отца давление подскочет, — сказал один из бойцов, широкоплечий шкаф с коротко остриженными волосами, и положил на тарелку котлету величиной с половину головы. — Мы их на колени поставили и приставили пушки к затылкам, — возразил второй, притом язвительно хмыкнув. — От такого все на свете подскочит. Меня однажды чуть в заложники не взяли. Очко сжалось мама не горюй, я тебе скажу. — Подумаешь, припугнули мы их чуть-чуть. Благо, они не знали, что нам дали добро после ареста поразвлечься с девчонкой. Жаль, конечно, мы ее не взяли в итоге, я уже настроился. — Ты правда считаешь, он именно это имел в виду? «Быть не может! — возразил Лебедев мысленно. — Чтобы Дмитрий Сергеевич… Да никогда!» Он вперился в поднос изумленными глазами, забыв, что на него надо что-то ставить по мере продвижения. Спохватился тогда, когда начал выглядеть подозрительно, и набрал блюд «от балды», что называется, поскольку растерял аппетит. — Он нам как сказал? Что хотите, то и делайте с ней, только живую притащите и мне о своих извращениях не докладывайте потом. Он нам видел, какую тачку выдал? Без видеорегистратора и с бронированным корпусом. Танк на колесах. Снаружи ни черта не слышно, что внутри происходит. А что, совесть бы замучила отодрать эту девицу на заднем сидении? Его собеседник индифферентно встряхнул плечами, озабоченный лишь тем, взять ему на попить морс или сливовый компот. — Да она крыса, — напирал первый, — По ней уже второй раз звоночек прилетает, ты прикинь, как надо было отличиться. Таких не жалко на расходный материал пустить. Зато лицом она вроде ничего, симпатичная, и фигура не промах. Навалив себе горы еды, они рассчитались талонами и пошли за столы, продолжая дискутировать о размере бюста доктора Филатовой, пока товарищ Лебедев только с третьего раза расплатился на кассе: сперва мелочь из рук выпала, потом он сумму не ту отдал. Все отнеслись к его рассеянности с пониманием — человек перенес серьезную травму, как-никак, но травма была не при чем. Услышанное потрясло Алексея настолько, что весь оставшийся день работа не делалась, а отчеты не писались, сколько бы он ни заставлял себя их закончить. Что-то вертелось на задворках его памяти, какой-то образ или разговор — он никак не мог сложить его воедино, чтобы добраться до истины, и это не давало ему покоя. — Не секрет, конечно, от тебя у меня не может быть секретов. Я отправил своих солдат провести обыск и задержать товарища Филатову по обвинению в измене родине, — стал объяснять Сеченов. Его голос был спокойным и ровным, без тени волнения или лукавства. — Все бы ничего, только ее саму накануне по предварительному сговору увезла Зинаида, а у ее отца случился гипертонический криз. — От нервов? — Скорее от известий, что его дочь стала преступницей, — прыснул он, откинувшись на спинку и скрещивая руки. — Мммммм, — протянул Алексей, словно бы не был в курсе иной версии событий. — Понятно. Ему тогда отчетливо показалось, что Дмитрию Сергеевичу следует пристальнее следить за своими сотрудниками — очевидно, солдаты «Аргентума» не только неверно интерпретировали его приказ, но и скрыли от него вопиющий факт злоупотребления полномочиями. — Отвратительная ситуация получилась, совсем не такая, какая должна была быть, — договорил Сеченов. — Но Лариса по-прежнему крайне опасна, и к ней придется применить серьезные меры в случае обнаружения. Она поставила под угрозу запуск «Коллектива» и чуть не убила человека. — Кого? Лебедев навострился, вытянул шею и повел головой, но отвечать ему не торопились. Вместо слов академик поджал губы и заводил глазами из стороны в сторону, будто бы ляпнул не то, но молчание стало невыносимым и ему пришлось сознаться: — Извини, я узнал вчера вечером и не хотел тебя тревожить. Всплеснув руками и в очередной раз глубоко вздохнув, он собрался с силами, чтобы сообщить: — В общем, это она тебя так, Леша. Лебедев от неожиданности подавился воздухом. — После обыска из дома ее родителей вынесли кучу барахла, который никак не пригодился, но вот часы… — Сеченов на ощупь открыл видвижной ящик под столом и вынул оттуда аксессуар. — Они с геолокацией и были на ней в день восстания роботов. Вот, взгляни. Следом за часами он вытащил из тумбочки какие-то распечатки — взяв бумаги в руки, Лебедев увидел, что это карта с данными о передвижении за конкретное число. Сперва он мало что понимал, однако затем обнаружил отметки с места, где в злополучный день приземлилась его лаборатория, и у него дар речи отбило. «Пожалуйста, не сдавайте меня Сеченову. Позвольте хотя бы выговориться», — вспыхнуло в сознании вместе с отчетливой картинкой. — Она находилась рядом с тобой и, судя по времени, как раз перед тем, как случилось отравление, — прибавил Сеченов, но Алексей его не слушал. «Я тебя никуда не отпущу. Не могу. Извини». Он видел, как сейчас, голубые запуганные глаза, красные от слез, искусанные острые губы. То, как Лариса сжалась, обхватив руками собственные плечи, когда ее окружили роботы. «Пожалуйста, не вынуждай меня использовать силу». — Как я понимаю, она подсыпала тебе наркотик, поскольку следов от инъекций на твоем теле я не нашел, — раздавался голос Сеченова где-то на фоне, — ты отключился, и дальше она, вероятно, угнала твою лабораторию. «Он выразил намерение наказать тебя таким образом, что я даже не стану повторять. Тебе, как женщине, слышать такое попросту нельзя». «Каким образом?» — спросил Лебедев сам себя и вдруг, к собственному ужасу, отыскал ответ: «Да пускай они ее хоть по кругу пустят, мне все равно!» — орал в трубку взбешенный Сеченов. «Но Дмитрий Сергеевич, это лишнее!» — разубеждал его он, мечась взад-вперед по лаборатории с «грушей» в руках. «Знаю, что лишнее, но я устал быть для всех хорошим и получать удары в спину! Такие люди по-нормальному не понимают, их надо только… Только сломать! Я не хочу насилия, Леша, клянусь тебе, но это угроза, а себя я буду защищать до последнего! — отдышался и прибавил: — Как и всех, кто на моей стороне!» Алексей отложил бумаги на стол и схватился за лицо руками: зажмурился, протер глаза, надавил пальцами на виски и легонько замотал головой, будто бы в знак несогласия с чем-то, понятным лишь ему одному. — Ты в порядке? — Что? Я… — он поднял на академика глаза, какие-то пустые и отрешенные. — Да, я порядке. — Что-нибудь вспомнил? Сеченов вроде бы не давил, не настаивал, не требовал, но его пытливый взгляд почему-то навевал тревогу. — Нет-нет. Ничего, к сожалению, — выдохнув через раздутые щеки, он нервно коснулся залысины. — Просто… не по~онимаю, как она могла так поступить. Профессор Захаров возлагал на нее бо~ольшие надежды, а она пустила все под откос. По неясной причине он испугался сознаваться. Наверное, потому что внезапные воспоминания загнали его в ступор. Он не был зол, что могло показаться странным, но на самом деле всецело соответствовало его простой и благодушной натуре. Он считал ненависть недостойной эмоцией, отнимавшей много нервов и сил, которые он предпочитал тратить на правильные вещи. Но он определенно вернется к тем переломным события, раз получил такую возможность, и разберется хотя бы для себя, что на самом деле случилось. — Я неоднократно предупреждал Харитона о том, что его девчонка в силу юношеского и, вероятно, женского максимализма натворит дел. И что в итоге? Теперь они оба изгои и предатели! — сокрушался Сеченов, не зная, куда себя деть. — Яблоко от яблони, как говорится… — Оба, простите? — опомнится Алексей, чувствуя, как вот-вот упустит нить разговора. — Она и… Захаров? Теперь он окончательно запутался, а любые попытки разобраться не привели ни к чему, кроме проступившей на лбу испарины. — Она и ХРАЗ. Я оговорился, — отрезал академик, недовольно поморщив нос. — Не стоило давать искусственному интеллекту повадки и голос лучшего друга, это сыграло со мной злую шутку… Он вымотался. Как в целом, так и за время их разговора, хотя говорили они недолго. Но после тотального сбоя проблемы наваливались одна за одной, а он каждый день получал печальные сводки по «Коллективу 2.0» — Лебедев и представить боялся, каково ему было смотреть на растущие цифры со знанием того, что его изобретение сводило людей в могилу. Однако вот он услышал Сеченовскую точку зрения, выяснил в подробностях, как тот ко всему относился, и у него внезапно возникли вопросы, озвучивать которые он счел опасным. — Вы думаете, ХРАЗ жив? — Я скорее думаю, что Сережа недостаточно самостоятелен, чтобы столько времени скитаться невесть где без средств к существованию. Понимаешь? — Понимаю. — И если мы вновь обратимся к данным геолокации с часов Филатовой, то найдем одну занимательную вещь. Сеченов буквально лег грудью на стол, чтобы дотянуться до распечаток и указать пальцем на точку немногим в стороне от линий передвижения. — Вот в этом месте Сережа уничтожил и выбросил перчатку, что буквально в сотне метров от дома, в котором тебя обнаружили поутру. Как-то не тянет это на совпадение, по крайней мере, я не верю. Вдобавок… Смогла бы Лариса в одиночку разобраться, как управлять летающей махиной, а потом вытащить тебя оттуда? — Вряд ли, — ответил Лебедев, сгорбив плечи. «Это, возможно, связано с Захаровым. Я сам не до конца понимаю… А ты последнее, что от него осталось на этом свете». — Вот и я о чем. Кажется, некоторые люди по-прежнему держат меня за дурака. А это наказуемо, — усевшись в кресло, Сеченов демонстративно скомкал исписанные черновики и швырнул в помойку под столом. Его челюсти напряглись, скулы проступили сильнее, а морщинки, ранее почти не заметные, казались глубокими и угрюмыми. — Сережу спасает лишь то, что у нас пока не хватает времени им заниматься, но везение не может длиться вечно. Как у тебя дела с «ЭЛЕОНОРОЙ»? Спустя несколько дней после катастрофы ученые Предприятия вновь оказались на пороге масштабной трагедии — лучшее творение товарища Лебедева чересчур много возомнило о себе и начало подавать опасные признаки осознанности. Она научилась переписывать собственный код, что в момент вывело ее из-под контроля — Алексей бился с ней всю ночь в попытках опередить ее усовершенствование и загнать в программный тупик. Ему это удалось, однако не было гарантий, что подобное не повторится. — Она стабильна. По~ока что. Но в свете последних событий я опасаюсь, что Зинаида и доктор Филатова могут вызвать в ней новые сбои. У Зинаиды в избе находится один из экземпляров. — Когда же это все закончится?! — взвыл Сеченов, вцепляясь в волосы, после чего повел ладони ниже, оттягивая мешки под глазами. — А этот экземпляр что, нельзя отследить и отключить дистанционно? — Увы. Зинаида умело маскирует сервера, но я работаю над но~овыми алгоритмами защиты от внешнего вмешательства. И я надеюсь, вы понимаете, что сейчас я физически не могу бросить все силы на по~оиски товарища майора. — Конечно, меньше всего на свете нам нужен еще один тотальный сбой нейросетей, — академик встрепенулся, заморгал часто, невинно, словно бы удивился сказанному. Тому, что Лебедев намекнул ему на неправильную расстановку приоритетов. — Занимайся делом, Леша, будем решать проблемы по мере их поступления. А Нечаевым, если что, займусь я сам, как только урегулирую вопросы с начальством. Алексей не стал более никого задерживать и, откланявшись, удалился. Только миновав двери и отойдя от них к лифту, он сумел наконец-таки расслабиться, продохнуть и всерьез задуматься о том, что вообще с ним приключилось за последние двадцать минут. Он сперва успел пожалеть, что заглянул к академику так не вовремя, ведь меньше знаешь — крепче спишь, но быстро отставил жалость к себе, пообещав переварить факты пытливым ученым умом и сделать определенные выводы, даже если они ему не понравятся.

*

Сеченов остался сидеть в гордом одиночестве. Молча. Подперев кулаком щеку, он таращился в монитор — на весь экран была открыта их с Захаровым фотография. На ней они оба сдержанно улыбались, смотря в объектив, а Харитон держал руку на чужом плече. Кажется, их запечатлели на какой-то конференции, где они своими выступлениями сорвали бурю оваций и завоевали все награды из возможных, но это уже не имело никакого значения. — Зря ты так со мной, — сказал Сеченов хрипловато. Он прекрасно знал, что говорил сам с собой, но вместе с тем был уверен, что обращался не к покойнику. — Я думал, хоть ты мне верен до конца. После всего, через что мы прошли. После всего, что мы делали… Ровное дыхание стало более тяжелым, и академик прикрыл глаза в каком-то загадочном нескрываемом блаженстве, оставаясь наедине с воспоминаниями. В какой-то момент он прикусил нижнюю губу, а веки его непроизвольно дрогнули. Спина сгорбилась под тяжестью мелькавших в памяти образов, во рту скопилась слюна, которую он громко сглотнул, а свободная рука уверенно потянулась под стол, ложась на бедро поближе к выпирающей ширинке. Пальцы ловко расправились с пряжкой ремня, которая лязгнула, казалось, слишком откровенно в гнетущей тишине, и подцепили язычок молнии на брюках; взялись за него покрепче, готовые вот-вот дернуть вниз… Задребезжал телефон. Вздрогнув всем телом и рефлекторно обронив шипящее «проклятье», Сеченов распахнул глаза. Оглядевшись на всякий случай и убедившись, что все в порядке, он шмыгнул носом, одним ловким кликом мыши закрыл на компьютере снимок, после чего прокашлялся, дабы снять трубку и бойко ответить: — Сеченов у аппарата!