А поехали… мир смотреть!

Сережа сидел на промятом кухонном диване в квартире, в которой провел все свои сознательные годы. Он воссоздал ее такой, какой помнил и любил, а любил он ее сильно, несмотря ни на что. Это было скромное место с неровно окрашенными стенами болотного цвета, с холодильником, увешанном магнитами, на котором располагался пузатый телевизор; рядом стояла газовая плита с кастрюлями и сковородами и прямоугольный складной стол, застеленный цветастой клеенкой. Здесь Нечаев ощущал себя уютно и спокойно, ведь это был его единственный дом, тот самый угол, где он оставался наедине с собой и своими мыслями. Однако сейчас он находился не один, слушая лекцию Захарова о том, что есть лимбо в глобальном понимании слова. Харитон старался изо всех сил, показывая графики и картинки на воображаемом экране, а мысли излагал тезисно, ставя акцент на главной из них: лимбо есть слияние памяти, полимера и сложнейших программ, благодаря которым размытые образы становятся самыми реалистичными. Внимания Сережи хватило примерно на полчаса, невзирая на старания, а после вид его стал скучающе-безразличным, и ни единое слово не откладывалось в голове. Он смотрел исключительно на Захарова, подпирая щеку кулаком, и думал, судя по всему, о чем-то приятном. Эмоции к тому моменту успели утихнуть, слезы пролились, и через них пришла лелеянная вера получить взаимность и шанс пожить свою жизнь так, как ему не мечталось. Нечаев не мог оторвать от Захарова очарованного и по-своему благодарного взгляда, сколько бы ни пытался, хоть понимал, что выглядел со стороны влюбленным дураком. — Прекрати раздевать меня глазами, — не вытерпел Харитон, надвинув очки ближе к переносице, — эти фоновые волны сбивают. Нечаев вздрогнул и встрепенулся, а как только уловил смысл, то вовсе покраснел, как рак, утыкая в линолеум смущенные глаза. — Изви… — Я пошутил, — признался Захаров и заулыбался — похоже, он нечаянно попал в точку. — Я не умею читать мысли и никак не чувствую их на себе. П-3 подвис, состроив лицо до неприличия серьезное, даже обиженное, но надолго его не хватило, и он рассмеялся, не замечая, как сам стал объектом пристального, но теплого взгляда. Успокоившись, он почесал нос и поинтересовался: — А что еще тут можно делать? — Практически все, что захочешь. На твое усмотрение. Как только Сережу спросили про это, его усмотрение сразу закончилось, и в мозгу не осталось никаких идей. Он попросту не представлял, чего сверх того можно хотеть в мире, где претворяются в жизнь любые желания. К счастью, Захаров знал много всего такого, что майору наверняка и не снилось. Он свернул презентацию и сказал ему: — Слышал поговорку о том, что никто не умирает до тех пор, пока о нем помнят? То, что он собирался показать, закладывалось некогда им с Сеченовым в качестве дерзкого эксперимента, бросающего вызов привычным представлениям о жизни и смерти. И он, освоив со временем все закрома бесконечного лимбо, мог с уверенностью заявить, что эксперимент удался. — Слышал. — Так вот, здесь она обретает самый практический смысл, — ответил и сразу продолжил: — Ты можешь представить кого угодно, и тогда этот кто-то появится прямо перед тобой. — Я пробовал, не получилось ниху… кхем.. никак, — прыснул Нечаев беззлобно, складывая руки на груди. — Это со мной-то? Со мной и не получится. — Почему? — Потому что я на самом деле здесь, — сказав это, он театрально развел руками, словно представлял себя широкой публике. — Попробуй на ком-нибудь другом. Алгоритмы достроят модель поведения объекта исходя из твоих воспоминаний о нем, и он будет действовать самостоятельно. То есть, в определенном смысле он станет живым. Понятней не стало. Разум нормального человека, никогда прежде не имевшего дел с высшей прогрессивной наукой, никак не мог принять этого факта, так что в лице Нечаев шибко не изменился: сидел себе болванчиком да моргал вытаращенными глазами. — Вот тебе наглядный пример. Харитон пристально взглянул на дверь, сосредоточившись, и совсем скоро та вдруг отворилась, впуская внутрь Ларису. — Здравствуйте, профессор, — улыбнулась она, затем увидела Нечаева и почтительно ему кивнула. — Чем-то могу вам помочь? Она выглядела самой настоящей, только немногим моложе, а волнистые, убранные в высокий хвост каштановые волосы пока что не были выкрашены в дерзкие цвета. Филатова закрыла за собой дверь и поправила халат, накинутый на острые плечи поверх легкого свободного свитера. В ней били ключом запал, азарт, энергия, еще не разбитые о скалы нелегкой каждодневной рутины, и в ярко голубых глазах, подведенных на скорую руку, читался заразительный блеск. «Студентка», — невольно подумалось Сереже на фоне общего потрясения, от которого мурашки табунами бежали по телу. Он созерцал нечто большее, чем обыкновенное чудо — если он правильно рассуждал, это приближало науку к той или иной форме бессмертия путем создания альтернативного мира, и крылось в этих фантазиях нечто настолько великое, глобальное, могущественное, что пробирало вплоть до жуткого восторга. — Да вот, устраиваю майору Нечаеву интерактивную экскурсию по здешним местам, — произнес Захаров, и его взгляд стал каким-то по-особенному проницательным, каким он не смотрел ни на кого более. — Я объяснял ему, как работает материализация воспоминаний на примере людей. — И что от меня требуется? — Просто быть собой, — пожал плечами и повел головой. — Такой, какой я тебя знаю. — Что ж, это нетрудно, — выдохнула она, усмехнувшись, затем невзначай огляделась и произнесла: — Здесь по-своему уютно. Твоя квартира, майор? Вместо ответа Нечаев кивнул, и с губ его слетело немое: «Ебучие пироги». — Я смотрю, вы адаптировали лимбо и придали ему более реалистичные черты, профессор. Ее взор был осознанным, и каждый вопрос, каждое слово имели смысл. Причем она спрашивала с неподдельным интересом, с интересом, более того, научным, и не возникало сомнений в том, что она действительно разбиралась в теме вопроса. — Приторно яркие цвета быстро надоедают и негативно влияют на психику, если ими злоупотреблять, — подметил Захаров, поучительно подняв вверх указательный палец. — Так что пришлось сделать концепцию более лабильной. — Выглядит замечательно! — Так и есть… Он хотел, по-видимому, добавить что-то еще, но в последний момент передумал. Замешкался, осекся и посмотрел на нее до боли тоскливо, словно бы сожалел. Он, впрочем, сам это заметил, так что поспешил привести себя в порядок, состроив обыденное строгое лицо, однако было поздно: — Я тоже надеюсь, что я жива, — сказала Филатова сострадательно, вполголоса, и потянулась к нему, но неожиданно встретила сопротивление: — А вот и минус, — выдав нервный смешок, Захаров вздрогнул. Он аккуратно развернул Ларису за плечи, настроенный выпроводить поскорее за дверь. — Иногда они озвучивают то, чего ты не настроен слышать. В общем, суть тебе ясна, Сереж, и раз вопросов больше нет… Филатова безропотно зашагала в сторону выхода, легко и непринужденно, ничуть не обидевшись — неверное, привыкла, как вдруг ее окликнули со спины: — Постой! — Сережа вскочил с дивана, и дар речи вернулся к нему в самый ответственный момент. — Лариса! — М? — обернулась та вместе с профессором. — У меня есть вопрос. — Задавай. Харитон заметно насторожился, и стало ясно, что подобный поворот событий не входил в его планы, хотя он сам его спровоцировал. — Ты знаешь его дольше меня, — произнес, еле сдерживая накатившее веселье. — Скажи, он всегда был таким занудой? Подобного не ожидал никто, поэтому воцарилась неловкая тишина. Филатова сложила губы, поводила круглыми глазами из стороны в сторону, а затем придумала что-то и набрала полные легкие воздуха, чтобы ответить, как Захаров, развернув ее к себе, закрыл ей рот ладонью. — Это запрещенный прием! — воскликнул он так, что очки на нос сползли. — Кто сказал? — Сережа сощурил хитрые глаза. — Я, — утверждение, полное холодности, вопреки мягкому, снисходительному взгляду. — Да и у кого ты спрашиваешь? — Разве она не твое подсознание? — Она всего лишь интерпретация, дополненная программой с искусственным интеллектом. Лариса спокойно стояла на месте, глядя то на одного, то на другого, но П-3 отчетливо показалось, что во время последней оброненной Захаровым фразы она улыбнулась и повела бровью, намекая на обман. — Интерпретация, понимаешь, и ничего более, — уперся Харитон и решил, что доктору Филатовой все-таки пора уходить, пока не стало хуже. — Поэтому спасибо, Лариса, всего хорошего. Он взял ее под локоть и потихоньку подвел к двери, которую, подобно истинному джентльмену, открыл прямо перед ней. — Пока! — крикнула Филатова Нечаеву и напоследок махнула рукой, перед тем как исчезнуть внутри размытого коридора. — Так вот какого ты обо мне мнения, оказывается, — нагнетал Харитон, уперев в бока руки. — «Зануда». Я тебе покажу зануду, Сережа! — Ладно, все, я понял, не злись, — начал он прежде, чем получит выволочку, а Захаров намеренно дал ему время оправдать себя. — Я просто… просто подумал, что ничего толком о тебе не знаю, а хотелось бы и, в общем… Харитон надвигался, как грозовая туча, с совершенно каменным, требовательным лицом. Нечаев невольно трепетал перед этим его непоколебимым, беспристрастным взглядом, чувствуя на подкорке, что все закончится хорошо. — На будущее: если тебе что-то интересно, можешь просто сказать, — профессор оттаял мгновенно. Плюхнулся рядом на диван, улыбнувшись и доказав тем самым, что вовсе не был зол. — И я отвечу. Настолько, насколько получится. — Договорились, — уступил Сережа, но несмотря на это заверение в нем поселилась догадка: Захаров боялся, что собственное подсознание взболтнет о нем лишнего. — Ты не можешь с ней связаться? — К сожалению, да. Лариса не отвечает уже несколько дней. Вероятнее всего, она просто обиделась и не хочет разговаривать, но я в этом не уверен. Нечаев не знал, что ему сказать, а он, кажется, вовсе не ждал ответа. Находить слова утешения в непростой ситуации Сережа не умел, да и сомневался, хотел ли Захаров получить от него сострадание. — Надеюсь, она в порядке. Может, тоже прячется, как мы с тобой, — пробормотал он вполголоса и по глазам напротив понял, что с ним были согласны. — У меня идея… Прискорбные темы, равно как «приторно яркие цвета», неумолимо поганили настроение, а расстройств Нечаеву по горло хватало в реальном мире, поэтому тональность разговора пора было менять. Он задумался о чем-то, потом напряг извилины, приставив к вискам пальцы, и спустя несколько секунд Захаров услышал в коридоре скрежет когтей по полу вкупе с чьим-то загнанным дыханием. В квартиру, вывалив язык, забежала собака средних размеров, в ошейнике, похожая на дворовую помесь овчарки. Заприметив Сережу на диване, она, залившись радостным лаем, разогналась и прыгнула на него; взвалила лапы на плечи и стала разлизывать ему лицо, поскуливая от счастья и прижимая уши. А тот знай свое: заливался хохотом, как мальчишка на новогодней елке, и сильнее прижимал пса к груди. — Это Рэй, — объяснил Нечаев, потрепав его за загривок, и тоска ненадолго омрачила его лучезарное лицо. — Он был обучен искать взрывчатку и расчищать нашим парням путь. Он ни разу не ошибся и не подвел нас, спасая наши жизни, пока однажды мы не попали в засаду под обстрел, где его убили вместе с половиной отряда. Захаров любил животных и выступал против их использования в экспериментах — ему всегда было их жалко гораздо сильнее людей. Однако его сердце принадлежало кошкам, их свободе, независимости, загадочности. К собакам он относился куда проще, но сполна видел Сережину к ним привязанность в этих его сияющих очаровательных глазах, поэтому выбора у него не оставалось никакого, кроме как смириться. — Что ж, Рэй, добро пожаловать, — и как только он сказал это, столкнувшись с псом взглядом, тот перескочил с колен майора на него в стремлении зализать до смерти. — Ну все, довольно! Он провалился в диван спиной, поджимая губы, иначе во рту сразу оказался бы собачий язык, пока руками удерживал сильную мохнатую грудь. Очки все же съехали набекрень, отодвинутые проворной вытянутой мордой, и пора было звать на помощь: — Сережа, убери его с меня!

***

Шаг за шагом Захаров открывал перед Нечаевым новые двери внутри, казалось, необъятного по природе своей мира. В первую очередь показал преимущества всестороннего доступа в сеть Интернет, откуда можно было брать любые данные: читать книги, слушать музыку или смотреть кино. Ну а то, что в лимбо возможно больше, чем целоваться, Нечаев усвоил в скором после этого времени — Захаров только предупредил, что поставил какую-то там блокировку сверхпороговых значений, дабы не схлопотать перевозбуждения мозга, однако П-3 это мало волновало. Изначально Сережа полагал, что будет чувствовать себя как минимум странно: это ведь первый опыт отношений на его памяти, плюс опыт неординарный и все такое, однако на деле ему оказалось наплевать. Ничто на свете не имело значения, когда он прижимался губами к бледной, но разгоряченной коже, оставляя на ней алеющие следы, или сдавливал руками обнаженные бока, не встречая сопротивления. — Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — спросил он и сразу отпрянул, выпрямляя локти. Он вроде видел, что Захарова все устраивает, что он охотно подставляет шею и довольно прикрывает глаза, дышит тяжело, обрывисто, и подпускает его к себе как нельзя ближе, но все равно Нечаева не покидало грызущее чувство, будто тот просто подыгрывает ему, беря в расчет его людские потребности. — Я чувствую все, — выдохнул Харитон и сам этому удивился. — Какое, однако, неожиданное открытие. Проведя в лимбо кучу лет и переделав там почти что угодно, в интимную связь ему вступать не доводилось, поэтому его реакция на стыке восхищения и интереса была непритворной; он наравне с Сережей разделял этот эксперимент и не собирался останавливаться. Однажды он весьма скептически отнесся к заявлению Сеченова о том, что у него сохранены абсолютно все вариации удовольствия, и пользовался, пожалуй, только одной из них — нравственным удовлетворением. Остальные же увеселения им сознательно игнорировались: как только Захаров понял, что способен притуплять в себе те или иные качества, то первым делом взялся за похоть в знак демонстративного отказа от человеческих нужд. И даже когда его донимали соблазны, что было вполне нормальным явлением в мире, где воплощаются любые фантазии, он отказывался от искушения во имя своей высшей идеи. Но если бы его спросили прямо сейчас о той самой «высшей идее», на которую он страстно уповал, он бы, наверное, промолчал, не желая признавать ее устарелости. — Ты уверен, что я не сделаю тебе больно? — подстраховался Нечаев. Каждая клетка его организма мечтала поддаться порыву взять все без остатка. — Уверен, — кивнул Харитон и глазом моргнуть не успел, как зубы вцепились ему в плечо. Он экстренно спасовал, вылупив глаза и заерзав на воображаемой кровати: — Но это не значит, что надо пытаться! Захаров приукрасил ситуацию: на самом деле он понятия не имел, как будут работать его собственные рецепторы и какие импульсы станут возникать в результате столь тесного взаимодействия с другим объектом. Он провел калибровку заранее, все проверил несколько раз, но никто не давал гарантий, что он где-нибудь не просчитался и полимеризованные нервные окончания ответят на воздействие должным образом. И ему пришлось признать под конец, хватая ртом раскаленный воздух, вцепляясь в раскачанные плечи и выдыхая на полустоне имя товарища майора, что все сработало безупречно и хоть в каком-то смысле Сеченова можно было по праву считать волшебником, раз он проделал такую ювелирную работу с его сознанием. Испытав эмоциональный взрыв поистине астрономических масштабов, Нечаев вернулся в реальность, в темный и одинокий отельный номер, и понял, что ему нужно в душ — вполне ожидаемый исход, о котором он, конечно, сразу не подумал. ХРАЗ молчал. С ним все было в порядке, даже слишком. Прерываясь на помехи, он просто сказал Сереже, когда тот до него дозвался, что механизмы порядком перегрелись и не стоит сейчас надрывать его голосовой модуль без веских причин. Сперва Нечаев был решительно настроен высказать пару исчерпывающих комментариев, однако, вернувшись в теплую постель, он вообще ничего не захотел, даже курить пропало желание, — мозг едва не сломался от того, насколько реалистичным чувствовалось все происходящее. Каждое смелое касание, каждый поцелуй. Стыдно сказать, но ему не с чем было сравнивать — Сережин распорядок составлялся поминутно, и Сеченов особенно следил, чтобы туда в личное время не попала ни единая женщина — однако если бы все случилось в настоящем мире, то вряд ли бы он заметил разницы. Он слышал вздохи, переходящие в стоны, и помнил жар по всему телу, прикосновения к себе чужих, но таких ласковых и опытных рук. А вот почему они были настолько охренительно опытными, как сам Захаров, его немного озадачило. Отчего профессор смотрел на него смело, искушенно, отчего гнул спину, легко подстраиваясь под темп? Конечно, этому могло быть элементарное объяснение, ведь Харитон имел беспрепятственный доступ ко всему организму товарища майора, а значит, лучше него самого знал, как доставить удовольствие. Но Нечаев не мог отделаться от назойливой мысли, что дело кроется исключительно в физиологической стороне вопроса. «Многого вы не знаете», — всплыло в голове, ударив набатом, но сейчас было явно не то время, чтобы спрашивать, сейчас надо было поспать, ведь утро вечера мудренее. Да и как спросить? В лоб — язык не повернется, а хитростью он не отличался. Только лукавить начнет, так сразу взгляд глупым становится и слова изо рта не лезут. «Не пойдет», — досадно подумалось Нечаеву, но он, находясь на границе сна и яви, пообещал себе, что сдаваться не станет. Нахрапом, естественно, не пойдет, но и от своего не отступится. Быть может, это не совсем его дело, однако лжи он за несколько лет наелся столько, что становилось тошно, и правда стоила того, чтобы немного выйти из привычного образа наивного мальчишки.

***

Отпуск проходил по плану. Татуировку Захаров залечил, так что ничто не мешало Нечаеву загорать и купаться до посинения, и он использовал свое время на полную. Наслаждался видами солнечной Италии и ее кухней, пополнял коллекцию снимков, смеялся и заслушивался разных историй в исполнении Захарова. Случалось, рассказывал что-то свое — по большей части воспоминания с заданий, которые заканчивались более-менее хорошо, и привыкал к тому, что ему действительно уделяли внимание. Сеченов будто бы всегда слушал его вполуха, черкая попутно бесконечные бумажки на столе — извечно занятый авторитет, которому некогда снизойти до обыкновенных смертных. И если ранее забота Дмитрия Сергеевича возводилась Нечаевым в абсолют, то теперь, обнаружив колоссальную разницу, он признал, как сильно заблуждался. Захаров не столь охотно делился прошлым, несмотря на то, что историй за его плечами накопилось вагон и маленькая тележка. И чем больше Сережа интересовался, тем явнее возникала закономерность: Харитон уходил от ответа лишь в случаях, когда дело касалось его смерти, отношений с Сеченовым и той самой загадочной формулировки, которую тот позднее обозвал «неудачным речевым оборотом». И если раньше он с завидным удовольствием поливал академика грязью в самых изощренных ее вариациях, то сейчас заметно стихал, не настроенный раздувать тему. Фантазия Нечаева в отсутствие объяснений играла с ним злую шутку. Он подозревал, что Захаров сознательно темнил по неясной причине, но мало что мог с этим поделать. Причем обижаться не было никакого здравого смысла — его право не углубляться в подробности, но Сережу не покидало свербящее под ложечкой чувство, что истина, если он когда-нибудь ее узнает, окажется нелицеприятной. Он докатился до того, что успел было, к великому своему стыду, подумать, что Захаров с Сеченовым… фу, в общем! Хотя кто бы, конечно, говорил.

*

Нечаев сперва не выдавал, будто его что-то не устраивает, потом недовольно кривил рот каждый раз, стоило Захарову соскочить с темы — а спрашивал его Сережа с завидным упорством. Он подступался к нему то с одного боку, то с другого; вроде бы невинно и ненавязчиво, но вместе с тем уверенно и со знанием дела. Тогда Харитон в очередной раз припомнил самому себе, как некогда счел его простым. Ничего подобного. Только не тогда, когда дело касалось дониманий. Он превратился в банный лист, приставший к Захарову намертво в своем намерении вытянуть из него факты. Оказалось, что он даже под строгим надзором Сеченова научился-таки изощренно гнуть свое, когда этого хотел. Подобный навык являлся в жизни незаменимым, но иногда мог доставлять головную боль. — Вы ведь с Сеченовым были друзьями, да? — спросил П-3 в несчетный раз, приурочив вопрос к совершенно другой истории и хлопая святыми глазами. — Да, друзьями, — ответил натянуто, едва заметно поведя носом. — Но все непросто. Все было больше, чем непросто. Плохо, развратно, компрометирующе. Все было одной катастрофической ошибкой, которая могла не просто пошатнуть доверие Нечаева, а вовсе привести к отвращению с его стороны. И это то, чего Захаров так сильно боялся сейчас — разочаровать его собой. Он и сам не хотел вспоминать о Сеченове, когда получил возможность быть рядом с кем-то спокойным и называть себя, пародоксально, довольным жизнью, которую потерял давным-давно. И если раньше перемывание Диме костей могло доставить Харитону удовольствие из чувства банальной обиды, теперь в том отпала необходимость, поскольку его дни наполняли куда более позитивные события и эмоции. Сережа отставал, принимая недомолвки. Делал вид, что поверил ему и не нуждался в подробностях, а следом позволял сменить тему. Захаров осознавал его претензии, равно как и то, что когда-нибудь между ними назреет серьезный конфликт, если он не осмелится рассказать хотя бы весомую часть дрянной правды, однако он из последних сил оттягивал момент. Нечаев же видел, что Харитон искал компромиссы, и по-своему это ценил, забывая на какое-то время обо всех нестыковках. Но он чувствовал вместе с тем несправедливость по отношению к себе, что заставляло его раз за разом возвращаться к скользким темам. Захаров много говорил о Ларисе. О том, как преподавал пару семестров в университете, где они познакомились. О ранних и рискованных проектах, половина из которых не была реализована ввиду неудачных испытаний. К его великому удивлению, это оказалось приятно — притуплять бдительность в угоду тому, кому готов быть всецело довериться. Без страха оказаться неправым, высмеянным, извечно виноватым, или услышать безразличный вздох в последние секунды существования. Он ловко сообразил, как превратить затянутую болтовню в очередную диковину: принялся показывать Нечаеву свои воспоминания, как кинофильмы — алгоритмы достраивали картинку и транслировали ее от третьего лица на огромном экране, растянутом посреди неба, на стене, на потолке или еще где угодно, в зависимости от настроения. Это приводило Сережу в чистейший восторг, особенно, когда он увидел Захарова в его лучшие годы, с густой темной шевелюрой на голове. — Представь себе, я не всегда был лысым, — парировал тот, не в силах удержать раскатистого смеха от лица напротив. Десятки эмоций смешались воедино на Нечаевской физиономии, одна другой краше. Там были и смущение, и очарованность с видимыми нотками искушения — Сережа не мог оторваться и почувствовал, как внезапно перехватило дыхание. Захаров был таким красивым. Он и в данный момент, несомненно, его привлекал, но этот его яркий томный взгляд из-под густых бровей, эти вьющиеся локоны, хаотично наползающие на лоб, и небрежная щетина… Произведение искусства, не иначе. В тот миг П-3 больше всего на свете мечтал оказаться частью его воспоминаний, и чтобы помнил их сам, помнил о себе хоть что-то, кроме оружия и крови. — Нравится? — заворковал Харитон, двинувшись ближе. — А?.. Когда Нечаев обернулся на голос, не вникая в слова, рядом с ним сидел тот самый мужчина с экрана. Сидел и обольстительно улыбался, окончательно и безжалостно выбивая воздух из легких товарища майора. — Тебе нравится? — он повторил вопрос, прекрасно зная ответ на него. Сережа громко сглотнул, дабы слюна ненароком не потекла изо рта, и вместо очевидных слов протянул к нему руку. Задержал у головы и остановился, негласно прося разрешения, которое получил: Захаров подался вперед, прикасаясь к ладони так, чтобы пальцы оказались в волосах, а Нечаева не стоило просить дважды. Затем Сережу соблазнили его губы, мягкие, горячие, и он прильнул к ним своими, сохраняя руку на чужом затылке и постепенно, по мере нарастания страсти в поцелуе, опуская ниже, на шею. — Я не до… — спохватился было Харитон, когда его потянули за собой в горизонтальное положение. Но хватка у майора была, надо сказать, железная, а сопротивляться профессору отнюдь не хотелось. — Потом расскажешь, — прервал его Нечаев, снимая одной рукой с него очки, а второй разбираясь с абсолютно не нужной в данный момент одеждой. Он говорил тяжело, с придыханием, чередуя слова со звонкими поцелуями. — История правда, оооочень увлекательная, но, просто… просто подожди, ладно? Он готов был умолять Захарова позволить насладиться его молодостью в первозданном виде: целовать, трогать, любоваться, потому что подобному желанию невозможно было противиться, но умолять не пришлось — Харитон не возражал. Казалось даже по его хитростным довольным глазам, будто он на то и рассчитывал. Позднее, когда спонтанное мероприятие по выбросу дофамина закончилось, а к Захарову вернулась способность связно формулировать мысли, он превратился в актуальную версию себя и, наконец, договорил. Он предлагал оставить прежнюю внешность, если Сереже по нраву, но тот категорически отказался. Заявил, что намерен в кои-то веки жить настоящим и его все устраивает, ведь он обожал Харитона не за кудри и отсутствие морщин. Но это вовсе не означало, что он не попросит его как-нибудь снова «вспомнить былые времена». — Как круто ты жил, — признался он, притесняясь к профессорскому плечу и довольствуясь приятной усталостью. — Не скучаешь? Перед их глазами застыла если не беззаботная, то вполне занимательная картинка: Сеченов — в те годы приземленный ученый, не брезгующий запачкать руки — заехал на авторемонтной каталке под неказистый прототип робота-тягача, но высунулся оттуда наполовину, чтобы протянуть руку за ключом, что передавал ему лучший друг. Возле них, с кипой бумаг в руках и с заправленным за ухо карандашом, стоял третий человек — товарищ Филимоненко, как объяснил Захаров. Среди запчастей, испачканных в машинном масле, стояли чашки с недопитым кофе, а стены были увешаны схемами, чертежами и мотивационными плакатами. Харитон вздохнул и неоднозначно пожал плечами, но уголки его губ дрогнули в подобии горестной улыбки. — Вернуться в прошлое невозможно, и никакая наука не изменит этого, — сказал, взглянув на Нечаева. — Все, что у нас есть — машина времени в нашей голове, называемая памятью. Протянутой ладонью он очертил овал Сережиного лица, наблюдая, как у того глаза поволокой застилаются. Харитон никогда бы не подумал, что ему это действительно необходимо, что ему нужен человек, рядом с которым он бы проживал мгновения заботы. Он привык к совершенно другому себе: тому, кто избегал любезностей и не умел принимать их нормально. Кто зажимался всякий раз в чужих объятиях и почти всегда запрещал себе показывать чувства в ответ. А они — чувства — были, но были другими, совсем не такими, какие есть теперь. Искренность и открытость Нечаева заражали, и Харитон до сих пор не сумел разгадать, что именно с ним случилось: подвергся ли он на ранних этапах влиянию импульсов П-3 через модуль или это проснулся его собственный потенциал, зарытый глубоко в недры подсознания, но у него пропало желание разбираться дальше в том, чего он не собирался менять. — Моя машина времени сломана, — хмыкнул Нечаев, стараясь не показывать огорчения. Но выход имелся всегда, поэтому он, вспомнив об этом, прибавил бодро: — Ну и что с того. Заново заведем, и будет ездить, как новая!

***

— Ни в коем случае! Я против! — вздыбился Захаров, узнав, что Сережа намерен посетить Австралию. — Там ядовитых тварей больше обитает, чем населения. Было немного за полдень. Нечаев обедал, сидя возле окна, вид из которого открывался на типичную итальянскую улочку: узенькую, брусчатую, с витринами небольших частных магазинчиков. Пафосные рестораны быстро надоели, и Сережа приспособился ходить в более скромные, но уютные заведения с домашней кухней. Там готовили пышные румяные пироги с кучей начинки, ризотто под сливочным соусом, а на десерт майор неизменно заказывал мороженое. — И че? — не понял П-3, поведя бровью. — Можно ведь просто быть осторожным и… ну там… внимательным. — Сказал человек, чьи трусы бесследно улетели с балкона, потому что кто-то забыл зацепить их прищепкой. И хорошо, что улетели. Все равно дырявыми были, а Нечаев ни в какую не соглашался добровольно от них избавиться, сколько бы ему ни предлагали. — Язва! Сережа фыркнул и насупился, отвернувшись от левой руки — очевидно, ХРАЗ попал по больному, в связи с чем последнему пришлось выкручиваться, подкинув поводов для обсуждений: — Как насчет Германии? — Еще чего, — П-3 взглянул на него, как на сумасшедшего, ей-богу. — Не поеду к фрицам. — Позволь напомнить, что война завершилась почти пятнадцать лет назад и теперь на территории Германии проживают обычные люди. Его аргумент Сережу не убедил, судя по неудовлетворенному выражению лица, и Захаров, задумчиво покачав проводами, уверился в том, что стоит рассмотреть иные варианты. — Франция? Туда можно добраться, например, через Швейцарию. Альпы, средневековые замки, старинные города и живописная природа — определенно есть, на что посмотреть. Сережа приумолк, прислушался, вытянув губы, и почесал шею. — Неплохая идея. А давай! Тогда надо заказывать отель и билеты. Однажды он был где-то на Урале, но красоту заснеженных хребтов сумел разглядеть только из иллюминаторов самолета. В остальном ему запомнился хруст кровавого снега на зубах, когда ему коллективно били морду вербованные диверсанты, и онемевшие от холода руки. — С гостиницей я вопросы решу, — протянул Захаров, сильнее высунув провода, — а насчет билетов рекомендовал бы тебе подумать. — В смысле? Оторвавшись от прохладного лимонада, он взглянул на перчатку и удивился: изогнутые манипуляторы качались, подобно кобре, что заигрывает с гипнотизером посредством танцев, позволяя тому думать, что все действительно в его руках. — Знал бы ты, как негативно на мне сказываются перепады давления и шум самолетных турбин… — страдальчески вздохнув, ХРАЗ согнулся, напоминая увядающий цветок. Но сразу воспрянул: — То ли дело машина! Тогда мне и отключаться необязательно. Едешь себе и едешь, я хоть поговорить с тобой смогу и… много чего увижу. — Арендованную тачку, если правильно помню, нельзя перегонять через границу. Подсознательно Сережа почти что мог ухватиться за мысль, которую Харитон пытался донести, но что-то останавливало его от смелых и, честно говоря, шокирующих предположений. — Это-то ясно. А вообще вот, в целом. Тебе машины местные нравятся? Вот эта, к примеру. ХРАЗ бросился к окну и указал диодами на препарированный через дорогу красный Fiat Abarth с длинным капотом, выступающими по бокам круглыми фарами и с дефлектором сзади, как у гоночных машин. — Ну нравится, — ответил Нечаев застенчиво, хотя на самом деле был от автомобиля в животрепещущем восторге. Не машина, а мечта! Настоящий дорожный зверь. На нем тянуло дать по газам и умчаться куда глаза глядят, чтоб ветер в ушах свистел. — Почему бы нам не купить такую же? — Ты сейчас шутишь? — чуть не подавился и ухватился за салфетку, закрывая ей рот. Купить? Ему такое в голову не могло прийти. Самым наглым его домыслом было разом заплатить владельцу арендованного авто месячную сумму в обмен на право укатить в соседние страны, но чтобы настолько… — Вовсе нет, — протестовал Захаров. — Подумаешь, сниму пару лишних тысяч валютных денег, и вопрос закрыт. Никто не узнает. — Харитон… — Нечаев совсем растерялся, перейдя на тревожный шепот, — мы преступники. — Мы и так преступники, к твоему сведению, — продолжал ХРАЗ без капли стыда. — Готов поспорить, за твою голову уже объявлена награда. А во-вторых, чтоб ты понимал, средства, которые я беру на проживание, изначально были заработаны грязным путем. Мне-то поверь, я вижу всю их подноготную, как на ладони. Это все взятки, Сережа, причем немалые. Кто-то получил деньги от сицилийской мафии, кто-то от бизнесменов, желающих получить разрешение на строительство там, где этого делать нельзя. Так что считай нас альтернативными Робин Гудами, которые вкладываются в самих себя. Нечаев потупил взгляд, ковыряя вилкой еду, и понятия не имел, как реагировать. Доводы прозвучали неплохие, даже убедительные, но несмотря на это ему не хватало совести вот так вот взять и с легкой руки заявить: «А давай тырить чужие деньги, сколько влезет, и пускать их в развлечения!». Его не так воспитывали, и пускай методы Сеченова были далеки от идеала, Сережа гордился тем, что поступал по чести и достоинству. Он твердо знал, что не согласится. Просто не отыщет в себе на это сил и не переступит через принципы, которые считал правильными. Одно дело, если бы его поставили перед фактом — тут ничего не скажешь, дареному Fiat под капот не заглядывают, а совсем другое — принять решение самому. Исключено. И он бы, наверное, обиделся на Захарова за настойчивую попытку пошатнуть его устои, если бы не понимал, что тот предлагает не со зла, а напротив, из сердечного к нему отношения. Просто выражает его по-своему. — В общем, пока ты мучился и раздумывал, я уже ее купил, так что тема закрыта, — Захаров непринужденно взмахнул проводами, будто ничего такого не случилось. Словно бы он не сделал оттиск Нечаевских метаний и не увидел, что случайно поставил его в неловкое положение. — Заберешь через два часа в салоне, вместе с оформленными документами. — ХРАЗ! — вскричал он, казалось бы, возмущенно, но на самом деле не возмущался. Язык подводил его: — ХРАЗ… Я тебя… Ты… Ему хотелось сказать, нет, прокричать прямым текстом то, что давно покоилось на сердце и о чем им обоим было известно без огласки, но он с трудом сдержал себя: знал, как Захаров относился к сентиментальным признаниям и что они его нервировали, пугали, потому как он не умел на них отвечать. Нечаев верил, что он научится хотя бы чему-то одному, а пока это время не настало, он готов был искать альтернативы. Имелась масса способов выразить свои чувства брутально, без лишних соплей — в конце концов, главное то, что на душе, а у Сережи там разливались океаны забвенной нежности. — Ты просто ахуенный! — Спасибо, товарищ майор, — сразу закокетничал ХРАЗ, дразняще мигая «светлячками». — Вы тоже ничего.

***

Захаров лежал на диване, широко разведя ноги, между которыми оказалась чужая талия. Он читал в оригинале антиутопию Оруэлла — достать такую в печатном варианте (тем более в переводе) при жизни не представлялось возможным, — пока Сережа валялся на нем сверху, положив голову ему на грудь, как на подушку. Его глаза были прикрыты в блаженной полудреме, а в наушниках, подключенных к кассетному плееру, играла музыка, которую майор придирчиво выбирал из огромной мировой медиатеки настоящего и будущего. Дойдя до конца страницы, Харитон отвлекся от книги, переводя внимание на разомлевшего Нечаева. Освободив одну руку, он ласково провел ей по волосам, заплетенным в тугие косы, после чего повернул ладонь и невзначай коснулся мизинцем наушника: ему вдруг захотелось подключиться к волне. В голове зазвучала ритмичная мелодия, задаваемая барабанами, гитарой и синтезатором, а потом мужской басистый голос запел :

«Белая ночь опустилась, как облако

Ветер гадает на юной листве

Слышу знакомую речь, вижу облик твой

Ну почему это только во сне…»

Харитон улыбнулся, пряча лицо за разворотом книги, а руку опустил Сереже на затылок, отчего тот довольно вздохнул. Прошла минута, за ней другая, и Захаров сперва не заметил, как строки и буквы стали ускользать из-под его взгляда, пролетая без всякого осмысления. А когда заметил, то остановился, прислушиваясь к себе в стремлении уловить причину. Он отыскал ее, и ходить далеко не пришлось: в нем теплилась привязанность, идущая от давно замершего сердца, и даже нечто большее — во что он никогда не верил, считая грандиозной романтизацией примитивного телесного влечения. Но он ошибся без горсти разочарования и пообещал беречь обретенный покой, пока мог.