А поехали… мир смотреть!

Сережа был в замешательстве. Он смотрел не отрываясь, с перехватившим дыханием и замершим сердцем, как самые абсурдные и дикие его подозрения оказывались правдой одно за другим. Сережа был напуган. Он слышал страшные звуки мучений любимого человека, которые без раздумий забрал бы себе, появись возможность, но вместо этого мог лишь видеть неутолимую боль и понимать, что это начало. — Убирайся к чертям из моей головы! — заорал Харитон, сильнее надавливая на виски основанием ладоней. Его отчаянный призыв на удивление возымел эффект, причем с первого раза. Сеченов прислушался и покосился на него с экрана. Взглянул совсем надменно, безжалостно, чтобы затем щелкнуть пальцами, обрывая чужие страдания. — Ну извини, — сказал он и испарился с записи, чтобы материализоваться прямо перед ними в своем классическом деловом одеянии, — не мог же я не воспользоваться уязвимостью. Кто виноват, что ей оказались твои воспоминания обо мне? Скандальные кадры исчезли, растворившись в воздухе без следа, а Захаров повалился на пол в бессилии, стоило Сеченову дать ему поблажку и прекратить стирать его разум в труху. Нечаев вцепился в обивку дивана до побеления в пальцах, а следом вскочил; посмотрел на бывшего босса исподлобья, как забитый палками зверь, озлобленный и готовый наконец дать отпор за годы издевательского обмана. И вот он таращился на него, испепеляя глазами, а сам ничего не мог сказать, как будто не осталось на свете подходящих слов для выражения всей ненависти. — Не ожидал я от тебя такого, сынок… — хмыкнул Сеченов, сложив руки на груди, и попытался как всегда застыдить его своим авторитетом, однако не вышло: — Да нет, это я блять от тебя такого не ожидал, — выплюнул ядовито, удерживая себя из последних сил, а потом вовсе улыбнулся. — Папочка. Ему ничего не стоило накинуться и устроить мордобой, но это возымело бы толк в реальном мире, в то время как здесь — ненужная возня. Сеченов хоть и не создавал лимбо самолично, все равно имел в нем преимущества и власть и распоряжался ими как подобает. Академик опешил. Навряд ли слова его задели — скорее, удивили ввиду своей неожиданности. Он раскрыл глаза и вытянул шею, словно бы не услышал или понял неверно, но в конечном итоге обремененно вздохнул: — Смотри как разговаривает. Не иначе как твое дурное влияние, Харитон, — тут он обратил на друга внимание и подошел, помогая встать. — А вообще я сюда не скандалить пришел. — Да неужели блять? — ощетинился Нечаев. — Что-то не заметно. — Вижу, мозги ты ему промыл знатно, — Сеченов поставил Захарова на ноги и не стал настаивать, когда тот сбросил его руку со своего плеча. Он снова обратится к П-3, сделав свой взгляд устало заботливым: — Извини, Сережа, что тебе довелось увидеть лишнего, но это был единственный способ сюда пробраться. И я, признаться честно, не ожидал тебя здесь увидеть. Кстати да, что он тут забыл, Харитон? Тот молчал. Стоял согнувшись, упираясь одной рукой в колено, а вторую ладонь прижимая ко лбу. Его до сих пор покачивало, а съехавшие очки едва держались на носу. И в тот же момент лицо Сеченова кардинально изменилось: самовлюбленная улыбка исчезла, и глаза, прежде непреклонные и хмурые, стали по-настоящему участливыми: — Что, так сильно? — забеспокоился он и протянул руку к лицу профессора, но тот резко отвернулся, ничего не ответив. П-3 не мог определить с точностью, что именно происходило у Захарова в голове и почему он не мог оторвать глаз от пола — из-за физического дискомфорта или морального — но увиденного ему было достаточно для того, чтобы пойти нахрапом: — Катись нахер отсюда, Волшебник сраный! — он медленно наступал, крепче сжимая увесистые кулаки. — А ну не хами мне! — приказал Сеченов непривычно злым голосом, оскалившись на одну сторону, однако быстро себя поправил и договорил с натянутой вежливостью. — Сережа, видишь ли, нам с Харитоном надо поговорить наедине. Это личное. С тобой мы все обсудим позднее. Захаров наконец выпрямил голову, и столько холода было в его раздавленном взгляде, что становилось не по себе. Он был обижен, и зол, и расстроен, и о чем-то сильно сожалел, но исправлять ситуацию было поздно. — А вот и нихуя подобного! — разошелся Нечаев, с угрозой поведя головой. — Я с вами говорить буду! Вы мне вдвоем все уши проссали, хватит с меня! Никто из них не поменялся в физиономии, даже мускул не дрогнул, хотя Сережа рассчитывал хоть на что-нибудь большее, чем пустое ничего. Как минимум со стороны Харитона. — Он прав, товарищ майор, — сказал профессор, спокойно и равнодушно посмотрев в его сторону. А еще он выставил руку, готовясь сделать взмах и выкинуть П-3 из лимбо к чертям собачьим. — Нечего вам тут делать. — Только попро…! Сережа не договорил: невидимая сила отбросила его на несколько шагов назад, а как только он попробовал подойти снова, то у него не получилось: мешала какая-то невидимая стена, окружившая его со всех сторон, сквозь которую не получалось прорваться, и это злило. Он коснулся прозрачного купола, и под пальцами появились неоновые разводы, напоминавшие водяные круги, по которым было возможно определить границы заточения, ударил кулаком и прокричал отборным матом, но почти сразу догадался: его не видят и не слышат. Зато он прекрасно видит и слышит всех. Значит, Харитон сблефовал, а Сеченов, похоже, купился, что неудивительно: никто не знал лимбо лучше Захарова, и едва ли кто-нибудь мог составить ему здесь посильную конкуренцию. Злость шумела в ушах, создавая вакуум, и мысли путались в голове настолько, что становилось больно и хотелось кричать. Сережа был на грани этого, одолеваемый желанием исчезнуть с лица всех возможных реальных и вымышленных миров — он передумал находиться здесь и пожалел, что Харитон его оставил. Но метаться отныне не имело смысла, он мог только наблюдать за тем, как все его надуманное счастье катится по наклонной. С мнимым отсутствием товарища майора обстановка сменилась. Сеченов пристально, с ощутимым недоверием вглядывался в пространство, где только что в последний раз видел Нечаева, и, не найдя поводов для предъявления претензий, сразу умерил пыл. — Ну привет… — сказал гораздо мягче, будто даже неловко, а вот Захаров был совсем ему не рад: — Здравствуй, Дима, — процедил он с усилием и размял плечи. — Давно не виделись, к великому счастью. Как ты это провернул? — Ты слабо зашифровал некоторые внешние каналы, только и всего. Само твое сознание в лимбо уязвимо, и ты его всеми силами защищаешь, но вот оболочка… Я собирал эту перчатку, и несмотря на аферу с заменой модели, принцип их работы одинаковый. Как и слабые места, разумеется. Левая и Правая могут на время переносить мое сознание сюда, глупо не воспользоваться такой привилегией. Харитон выслушал его, скривив рот, но ответить ему по-прежнему было нечего: его застали врасплох и обыграли, нащупав больную точку, и самым разумным в подобной ситуации он счел спокойствие и терпение. Его до сих пор держали в узде и могли в любой момент поставить на колени, а стоять перед Сеченовым на коленях он сейчас хотел меньше всего. Настоялся уже в свое время, надоело. — Что ты устроил? — спросил Сеченов, не постеснявшись указать в старого друга пальцем. — Я попросил тебя присматривать за Сережей, не дать ему сбиться с пути, а ты… — А я открыл ему глаза на правду, — жестко перебил его Захаров. — Сильно сомневаюсь. Бьюсь об заклад, ты как обычно вывалил то, что выгодно тебе одному. Знает ли он, что ты манипулировал им и перемещал в лимбо, чтобы его руками убивать людей? «Знает», — мысленно подтвердил Нечаев, раздувая ноздри. — Я выполнял грязную работу за тебя. Впрочем, как всегда, и не делай вид, что ты об этом не знал. Обнаружив своего «сынка» без сознания и посреди трупов, ты заметил по его глазам, что он погружен, увидел свежую кровь на его оружии и ничего не сделал. Только издал свой очередной сраный вздох, а когда он очнулся, соврал ему. Чего ты меня не сдал, если был не согласен с моими методами решения твоих проблем? Закончив, Харитон поднял брови и косо на него посмотрел, с пониманием собственной правоты и поражения оппонента, что Сеченову не понравилось. Он прищурился, сжал губы, как делал в случаях ярого недовольства, однако возразить не успел: — И возвращаясь к твоему вопросу — да, он обо всем знает, — выплюнул Харитон и прибавил раздраженно: — А благодаря твоей выходке, знает гораздо больше положенного… — И он тебе простил? Пф, какая поразительная наивность! Повезло тебе, что он так легко ведется. Ты не объяснил, зачем притащил его сюда. Не ты ли называл его пустоголовой марионеткой и согласился побыть его напарником чисто из жалости? Сережу тошнило. Они говорили о нем, как о кукле, и все будто бы вернулось на круги своя — в ту реальность, где он не заслуживал любви и счастья, а упомянутая жалость была максимумом его мечтаний. Но вряд ли все было настолько очевидно: Харитон не стал бы утруждаться и прятать его ради новой порции грязи. Или стал бы? Может, решил, что все пропало, а потому будет проще вместо оправданий заставить Нечаева себя возненавидеть и все прекратить? Если так, то не дождется. Не знай Сережа, что у Захарова за душой, то сразу бы купился и послал его на небо за звездочкой без обратного билета, но он чувствовал сердцем и знал, что между ними происходило на самом деле. — Я и сейчас так же считаю, — не уступал Захаров, хотя последние слова Сеченова задели его. Но он не дал ему повода заподозрить себя во лжи. — Просто он оказался отличным носителем и объектом для манипуляции. Инфантильность в сочетании с грубой силой — весьма выгодная комбинация. Что касается лимбо… Надо же мне ослаблять поводок и чем-то развлекать свой резервуар, чтобы не повторить твой успех и не лишиться его доверия. Обидно ли было Нечаеву это слышать? Определенно. Хотел ли он тогда разукрасить Харитону лицо? Еще как, аж руки зудели. Останавливал лишь голос разума, говорящий без устали о том, что его посредством колких уловок хотят не впутывать в историю. — Ты затеял дрянную игру, Харитон, — предупредил Сеченов, однако тот не испугался: — Какую? Все, что я сделал, так это украл твоего солдатика и утащил его в бессрочный отпуск, принимать солнечные ванны и наслаждаться свободой. И я наслаждаюсь этим вместе с ним, к твоему сведению. Хоть где-то чувствую себя на воле. Он говорил смело, вызывающе, сопровождая речь надменными взглядами, словно бы ему на самом деле было плевать. — Свободой? От меня? — оскорбился вдруг академик и всплеснул руками. — Так это я тебя угнетал все время, оказывается! Я тот, благодаря кому ты сейчас вообще существуешь, после того как умер по глупости! — И после того как ты игнорировал меня хрен пойми сколько! — Захаров вскипел по щелчку пальцев, и до того момента Нечаев даже не подозревал, что его возможно завести с полуоборота. — Я сорвался в полимер буквально на твоих глазах и все, что получил от тебя взамен — вонючий усталый вздох! Это твоя плата мне за то, сколько лет я прикрывал твою задницу и становился козлом отпущения, лишь бы никто не подумал, что святоша Дмитрий Сергеевич испачкал свои нежные ручки в крови?! Сережа вздрогнул. Он был уверен, что Захарова убили, причем смерть он принял от сеченовских рук, но и тут, как оказалось, без пиздежа не обошлось. Хотя многое отныне вставало на свои места: значит, Захаров утрировал причину своей кончины, чтобы настроить Сережу против босса, и его безупречный план уничтожить «Волшебника» из-за старой обиды неминуемо бы сработал, если бы он на пору с майором не сплоховал, отбросив взаимовыгодные границы. Но насколько сильной должна быть обида, раз все еще вызывала в нем буйство при малейшем упоминании, спустя годы? И только ли его одного она терзала столько времени? — Ты сильно изменился с тех пор как меня не стало, Дима, — сказал в конце Захаров, понизив тон и взглянув на растерянного Сеченова с затаенным сожалением. — И я перестал быть тебе нужным, когда превратился в полимер. Тебе вообще стали не нужны друзья, только подчиненные. — Что? Не неси чушь, ты нужен мне всегда, ты ведь мой единственный и лучший друг, — академик бросился к нему, заботливо приобнимая за плечи. — Пожалуйста, вернитесь с Сережей оба на Предприятие, я тебя прошу. Даю слово, все встанет на круги своя. Затем он поймал опущенные руки Харитона, сплетая в замок пальцы — между их ладонями не возникло свечения. — «На круги своя» это как, Дим? — Захаров стоял абсолютно спокойно, безропотно, но холодно отвечал на все его инициативы. — Ты вернешь П-3 в ряды сторожевых псов, меня натянешь на руку и продолжишь гадить изначальную концепцию второго «Коллектива» в угоду своему эго. Так, по-твоему, должно быть? Ты мало того, что присвоил себе мои наработки, так еще и используешь их не пойми как, потому что уже совсем не видишь берегов. — Что я сделал? — резко отпрянул. — Ты сам себя слышишь сейчас? — Вполне. Со слухом у меня все в порядке. — Тогда тебе, может, напомнить, кто на самом деле доводил до ума каждый из ведущих проектов? И что происходило с тобой, пока я пахал днем и ночью?! Захаров воспринял услышанное как угрозу, в реальность которой безоговорочно поверил, поэтому счел тактично выгодным просто соскочить с темы, которую сам же затронул. Однако было поздно, Сеченов к тому времени слишком рассвирепел: — Да нет, давай, послушай, раз мы все друг друг в лицо высказываем! — его лицо было красным от злобы, но вместе с тем оно было болезненно грустным. — У тебя было полно хороших идей, но ты никогда не реализовывал их в полной мере, потому что пытался усидеть на двух стульях одновременно! А это нельзя! Ты ставил над собой всевозможные эксперименты, чтобы сократить время клинических испытаний и угнаться за мнимыми сроками, лишь бы написать больше статей и выдать новые патенты. Но ты хоть помнишь, до какого состояния это тебя доводило? Как ты лежал в бреду под капельницей или тебя рвало сутками напролет, пока не начинал падать от обезвоживания?! Харитон осекся, загодя понимая бессмысленность встречных аргументов, но глаз не опустил, что стало бы равносильно слабости. Вместо этого вдохнул поглубже и настроился на продолжение: — И о чем ты меня тогда просил, а? «Дима, закончи то», «Дима, доделай это, бумаги на столе…». А тебя тогда уже на скорой увозили с интоксикацией и желтухой! — парировал он, размахивая руками. — И ты в самом деле считаешь, что мне нравилось видеть тебя при смерти? Что это доставляло мне хоть какое-нибудь удовольствие? Да я брался за все, чтобы отвлечься и не думать о том, как тяжело ты отходишь от очередной дозы! Именно тогда, вытряхивая застоявшийся сор из избы, Сеченов был лишен всякого притворства, и Нечаев сумел разглядеть удивительную, на его взгляд, истину: они оба сильно друг друга ранили в свое время, вынесли душу и истрепали нервы, и они до сих пор горячо переживали этот разлад, словно бы он произошел совсем недавно. И он вынужден был признать, скрепя в тисках намученное сердце, что они вдвоем — Захаров и Сеченов — друг друга стоили. Что тогда, что сейчас. А еще проблемы Харитона с злоупотреблением препаратами стали для Сережи совсем неожиданным открытием. Казалось бы, что угодно, но о подобном он и мысли не допускал. Филатова рассказывала ему, когда они были на «Нептуне», что Захаров не брезговал ставить себя в роли подопытного, но он не подозревал, что все было настолько серьезно. И печально. Ведь ни один здравый человек не станет заниматься безрассудством от хорошей жизни и любви к ней. Значит, Харитона что-то кардинально не устраивало, раз он постоянно ступал на острие ножа и находил этому оправдание. — Говоришь так, словно я был заядлым наркоманом, — фыркнул недовольный Захаров. — Я буквально несколько раз промахнулся с расчетами и испытал на себе побочный эффект, только и всего. — Да ты одежду с длинным рукавом носить начал, только чтобы синие вены спрятать с глаз долой. — Не перегибай и не уходи от ответа! Это не повод вычеркивать мое имя отовсюду, словно меня никогда не существовало! — Поверить не могу, ты сам изъявил желание работать инкогнито в своем новом обличии и снова валишь все на меня! — После смерти — да, не спорю. Но ты и прижизненные мои труды заграбастал за милую душу, Дима! Они могли пререкаться так вечность, припоминая все новые и новые обоюдные претензии, — Сеченов осознал это первым, как и то, что они далеко ушли от изначального предмета разговора и пора было возвращаться. — Хватит, — его голос стал твердым как камень и ледяным, будто могильная плита, а глаза норовили заглянуть насквозь. — Как бы там ни было, это не отменяет твоего намерения устроить диверсию исподтишка и воткнуть очередной нож в мою спину. И я ни за что на свете не поверю в твои бредни об отпуске и загаре, поэтому попрошу снова: брось эту затею и вернись. — А иначе что? Вот она — его коронная манера бросать вызов, которую так сильно успел полюбить в нем Нечаев. И Сережа, наблюдая за ним сейчас, готов был разделить каждое его слово и категоричный отказ повиноваться. Даже один день свободы — и тот лучше года собачьей жизни. — Иначе… — Сеченов на мгновение задумался, водя глазами по сторонам, и добавил угрюмо: — Я буду вынужден пойти на крайние меры, Харитон, которых я совсем не хочу. Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу решать что-либо силой. Пожалуйста, не заставляй меня. Я мог бы апеллировать тем, что своим выбором ты обрекаешь и Сережу, который слепо идет за тобой, пока ты рассказываешь ему про меня страшилки, но тебе глубоко наплевать. — Кто бы говорил про наплевательское отношение, — прыснул Захаров. — И давай честно: ты зовешь нас обратно не из беспокойства, тебе что-то нужно, угадал? Нечаева пугающе поражало то, как безупречно они друг друга знали. Он мог с уверенностью сказать, что это было нечто большее — чутье, возникшее между ними на бессознательном уровне. Сейчас оно угнетало, но Сереже не хотелось даже представлять, как они применяли его между собой во благо. Он понимал, что эта жгучая горечь внутри него называлась ревностью, впервые испытанной им с момента Болгарии, и это оказалось больно. В самом деле больно, как от острого ножа, что вырезал на сердце шрамы. — Не стану врать, — обронил Сеченов, нисколько не потерявший гордости после резкого заявления в свой адрес, — ситуация на Предприятии трудная, а твоя протеже Филатова ее намеренно раскачивает. — Ого, она жива? — протянул Харитон, разыграв до омерзения фальшивое удивление. — После ее выходки с клоуном Петровым я полагал, что ее постигла аналогичная участь. — Она более чем в порядке, — по физиономии академика стало понятно, что он не особенно радовался такому раскладу событий. — Цветет и пахнет на пару с Зинаидой, уже не знают, как еще больше мне насолить. Но дело ведь совсем не во мне. Я-то один, а речь про десятки, сотни и тысячи. Погибло много людей, ученые и их семьи, и… — И за каждого из них у тебя болит сердце, бла-бла-бла, — отмахнулся Захаров и закатил глаза. — Единственные, за кого у тебя болит сердце, это ты сам, Дима, и твоя задница, которую я почему-то снова обязан прикрыть. Больше ты не любишь никого, и давай закончим на этом. — То есть, ты отказываешься? — Совершенно верно. Образовалась тишина, которая предзнаменовала бурю. И нарушить ее вызвался именно Сеченов, непреклонный взгляд которого не сулил ни капли хорошего. У Нечаева мурашки табуном побежали, а спину обожгло холодом: дурное предчувствие застряло поперек горла и перекрыло кислород, однако Харитон как будто не замечал. Стоял себе с лицом победителя и был уверен в собственной неприступности. В конце концов, он на своей территории, что могло пойти не так? — Что ж, печально, — заключил академик, с прискорбием опуская глаза, которые быстро поднял обратно. — Но это твой выбор, и я тебя услышал. Вдруг ржавый металл возник из ниоткуда и сковал шею профессора Захарова, а длинная гремучая цепь, что тянулась от оков, крепко легла Сеченову в руку. Он жестко дернул за нее, как одергивают в качестве наказания непокорных собак, и Харитон грохнулся на колени, не успев и слова поперек сказать. Он был растерян, даже напуган своим внезапным бессилием — железные кандалы хоть и являлись вымышленными в таком же вымышленном мире, но душили по-настоящему, унижая до предела и причиняя боль. А он не мог ничего с этим сделать: все его полномочия оказались заблокированы извне. Хороший щелчок по носу для того, кто счел лимбо местом единоличного властвования, ведь Дмитрий Сергеевич вложил в патент немало времени и сил, о чем не постеснялся напомнить: — А теперь услышь ты меня, друг сердечный, — он шагнул навстречу и стал тянуть, все туже наматывая цепь на кулак. Сережа кинулся на стены, что сдерживали его со всех сторон — он не раздумывал ни секунды, прежде чем начать ломиться через них в расчете выбраться из плена и защитить того, кто ему дорог. Тогда же он понял, насколько был неправ в своей глупой злости и как сильно прошлое Харитона не имело для него значения. Ведь сейчас все было по-другому, искренне, а тогда… кому какая разница, если это давно закончилось? — Я тебе все на свете готов простить, — продолжал Сеченов, рывками подтягивая Захарова к ноге. Тот хрипел, хватая ртом воздух, и пальцами пытался пролезть под кандалы, царапая руки о ржавые края. Он хотел сбросить их с себя, сорвать, но в ответ на его нервические попытки они лишь мелькали, исчезая на доли секунд, а затем появлялись снова и сжимались сильнее. — Но угробить «Коллектив» не позволю. Диверсантам и саботажникам не место в новом мире, и мне бы очень хотелось, чтобы ты понял это по-хорошему, Харитон. Мы столько всего прошли и столько могли были сделать, если бы ты меня не предал. Нечаев был бессилен. Его не слышали и не замечали, и как бы яростно он ни бился в преграду, все равно оставался взаперти. Тогда он заставил себя остановиться. Уперся ладонями в непреодолимый барьер, осмотрелся и начал лихорадочно соображать, пока не стало поздно. Должна была быть лазейка. В лимбо главная сила человека отнюдь не в кулаках, а в голове — значит стандартный и привычный ему подход заведомо неверен. — Меня все предали! — Сеченова уже мелко трясло от того, как он пресытился гневом. — Столько лет лицемерили, чтобы потом присвоить себе труд всей моей жизни! Людям нужен «Коллектив», всем и каждому, без исключений, а те, кто в силу примитивности своих умов это отрицают… Он услышал лай и не успел обернуться, прежде чем огромная псина кинулась на него с разбегу, вцепившись в руку, что держала цепь. Со вскриком боли и испуга Сеченов разжал ладонь, но зубы вонзились в плоть до самого основания и потянули его вниз, заваливая на землю. Пользуясь возможностью, Захаров обхватил скованную шею, зажмурил глаза, и железо, наконец, растворилось, превратившись в двоичный код — теперь он смог расшифровать его, выявив брешь, посредством которой его волю подчинили, и устранить критический изъян, вернув свободу. Одним взмахом руки он уничтожил купол, под который сам же упрятал Нечаева, и тот сразу кинулся к нему, помогая встать на ноги. Они не сказали друг другу ни слова — просто не нашли подходящих — зато взгляд Харитона на мгновение прояснился, стоило ему украдкой посмотреть на Сережу. За ту ничтожную секунду зрительного контакта П-3 понял все, что до него пытались донести: сожаление, вину и благодарность, но Захаров поспешил отвернуться, переведя на бывшего друга глаза, и те вдруг стали неистовыми, совершенно безумными. Пес остервенело рычал, терзая руку напавшего, а как только тот упал, с лаем бросился ему в лицо. Рэй вспрыгнул Сеченову на живот, раздирая своими мощными когтями дорогую одежду; клацал вспененной пастью прямо перед глазами академика, который удерживал его изо всех сил, не подпуская к шее. — Убери эту шавку! Убери! Сейчас же! — вопил он, не видя никого и ничего, кроме зубов, которые рвали грудь и кусали выставленные для защиты руки. Нечаев с Захаровым переглянулись хладнокровно, без спешки, и негласно сошлись во мнениях: с него достаточно. Сережа громко скомандовал «фу!», после чего шагнул и, дотянувшись до растравленной собаки, взял за ошейник и оттащил. Рэй все норовил кинуться снова, невзирая на приказы хозяина, рвался в бой, вскакивая на задние лапы и скаля окровавленные зубы, но после грозных «к ноге!» и «сидеть!» наконец повиновался. — Ах вот как… — зашипел Сеченов, корчась от множества саднящих ран. — Сговорились. Ну-ну… Он попытался встать, приподнимая тело на ослабевших, трясущихся локтях, но потерпел неудачу. И никто не протянул ему руки. Тогда же стало заметно, насколько сильно его подрали, что он был весь в собственной крови, поверхностно дышал и покрылся испариной. Но уходить по какой-то причине не спешил, хотя наверняка мог избавить себя от страданий в любой момент. — В лимбо ненастоящее все, кроме боли и удовольствия. Это забавно, не так ли, но только не когда больно тебе, — заговорил Харитон, и земля у всех под ногами начала содрогаться. — Ты забыл, что в гостях, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят! Вихрь поднялся вокруг них, вырывая все с корнем и сметая любого на своем пути. Его смертельные несущиеся стены поднимались выше и выше, образуя воронку и уходя прямо в почерневшее небо. Стало шумно и холодно. Одежду трепало дикими ветрами, в ушах стоял шум, волосы развевались, а пыль настолько летела в глаза, что Сережа невольно спрятал лицо в локтевом сгибе. Рэй прижал уши, заскулил, нервно облизал нос, после чего припал к земле, сильнее теснясь к ноге товарища майора. — Успокойся! — воззвал Сеченов и сразу закашлялся, наглотавшись песка. Он закричал, чтобы его хоть как-то услышали сквозь бушующий ураган, и его в самом деле услышали, даже слишком хорошо. Только эффект получился противоположным: — Это я? Я успокойся? — Захаров свирепел с каждой секундой, и его голос жутко надломился, став каким-то чудовищно низким, нечеловеческим. — А может быть тебе успокоиться?! Я знаю, что ты болен, и ты сам об этом знаешь! Тебе нельзя давать в руки власть, ты слетаешь с катушек! Он отплатил ему в схожей манере, только церемониться не стал — собственноручно взял за грудки и потянул, поднимая на колени, чтобы затем схватить за горло и посмотреть в глаза, которые, как раньше, были яркими и выразительными, но совершенно пустыми. А Сеченов, в отличие от него, совсем не сопротивлялся: стоял покорно, не шевелясь, и, казалось, немного улыбался. — Болезнь, Харитон, это когда человек настолько себя ненавидит, что готов ставить на себе любые испытания, — сказал он и был в своих словах уверен. — А я просто желаю людям лучшего и принимаю взвешенные решения. — Взвешенные манипуляции, ты хотел сказать. Захаров отпустил его, брезгливо одернув руку, поправил голос, и буря к тому времени совсем утихла, оставив после себя лишь разбросанные повсюду обломки. — Средства никогда не были насколько важны, как преследуемая цель, да и кто бы говорил, — презрительно хмыкнув, Сеченов повернул голову к Сереже и внезапно спросил его: — Думаешь, он лучше? Думаешь, ты для него что-то значишь? Удивительно, насколько быстро и полностью маска благодетеля сорвалась с его лица, обнажив истинную натуру. Хладнокровно спокойную, надменную, нарциссичную. Или никакой маски вовсе не было, а Нечаев банально не видел истинных вещей, погруженный в работу и отвлеченный фальшиво заботливыми жестами. — Да ему наплевать. Ты навсегда останешься марионеткой, а знаешь почему? Потому что тебя таким создали. Это заложено здесь, — указал пальцем в висок, — в голове, и чтобы ты ни делал, ты никогда не будешь свободен. Как же больно прозвучали его слова, кто бы знал. И кто бы поверил Сереже, как невыносимо ему в тот момент хотелось застрелиться. — Сам уйдешь или тебе помочь? — вмешался Харитон, оттягивая на себя пресловутое внимание. Сам он готов был хоть сотню раз подряд попасть Сеченову под горячую руку, но Нечаева втягивать не хотел. — Не надо одолжений, — отплевался он. — Жаль, что мы не смогли договориться. — Не взаимно. — Сережа, последний шанс. Шанс, который я тебе даю, чтобы ты подумал своей, а не чужой головой. Ты в любом случае будешь человеком подневольным, вопрос лишь в том, какой ценой. Даю слово, если прямо сейчас примешь верное решение, я все тебе забуду. Клянусь. Ты запутался, ты был напуган, и этим воспользовались. Нечаев молчал. Слушал. И в какой-то миг он понял, что уже абсолютно ничего не чувствует: ни страха, ни боли, ни отчаяния. Он опустел настолько, что просто сдался и не пытался отныне выдавить из себя хоть каплю эмоции. — А я ведь тоже виноват перед тобой, Сережа. Я должен был сказать тебе правду, но так испугался, что ты не вынесешь этого… Я хотел как лучше. Я дал тебе все: образование, работу, заботу и любовь, в конце концов… Пес занял боевую стойку и оскалился, вздыбив шерсть и показывая клыки. А П-3 посильнее сжал кулаки, и стало видно, как вздулись вены на его жилистых руках и шее. — Это все очень красиво звучит, — сказал он. — Только вот любить вы совсем не умеете, шеф. Никого, кроме себя. Захаров округлил глаза, не ожидая, что Нечаев такое скажет, а вот Сеченов, похоже, не удивился. — Ясно, — отрезал он и выдохнул, недовольно облизав губы. — Спасибо за службу, товарищ майор. С трудом поднявшись на ноги, Сеченов встал, упираясь в колени. Он протянул Сереже руку, но тот ее не пожал, и тогда он словно обиделся: — Какие все умники. Думаете, что знаете меня лучше, чем я сам. Диванные психологи, которым только дай волю навешать ярлыков. Но будь по-вашему, я спорить не стану, — откашлялся, сплевывая кровь, и вытер губы рукавом рваной рубашки. — Три дня. Я даю фору в три дня, только потому что ты, Харитон, мне не безразличен и к вам обоим у меня осталось уважение. А дальше… пеняйте на себя. И вот тебе еще дружеский совет, Тоша. Переделай конфигурацию и шифрование с самого начала, иначе все закончится для вас быстро. До встречи. Он снова щелкнул пальцами и наконец исчез, причем мгновенно, будто его и не было никогда. Но с его отсутствием обстановка стала еще накаленней, чем прежде, и никто не решался начать заведомо тяжелый разговор — в такой ненормальной атмосфере любая искра, прорезавшая молчание, могла обернуться взрывом. Однако избегать диалога до бесконечности было невозможно, пускай хотелось, и кому-то пришлось рискнуть: — Тебе надо было спасать себя, — кротко заявил Харитон и хотел было что-то добавить, как Нечаев вышел из себя: — А может я бля сам решу хотя бы раз в этой ебаной жизни, что мне делать?! — у него были дикие, безумные глаза. — Вы че щас все меня довести хотите?! Он толкнул Захарова в стену, которую сам же нарисовал позади, причем толкнул с такой силой, что у Харитона очки набекрень съехали и весь воздух выбился из груди. — Значит так, лысый ты хрен, — Нечаев припер его, отрезая пути к спасению своими мускулистыми руками, и лицо его было перекошено в агрессии. — У тебя пять секунд, чтобы начать мне объяснять все с самого начала и без пиздежа, иначе ты меня сука больше не увидишь. Один. Собака лаяла и охраняла. Охраняла Захарова, не позволяя сбежать. — То есть, хочешь сказать, тебе не противно? — Харитон задергался из стороны в сторону, но быстро понял, что деваться некуда, и инстинктивно сполз пониже. — Два. — После того, что ты увидел и узнал? — тараторил он, невзирая на отсутствие обратной связи. — Три. — Да ответь ты мне хоть что-нибудь! — Четыре. — Сережа… — он нахмурил брови и подыграл голосом, подчеркивая тем самым свой авторитет, однако его авторитет для Нечаева отныне ничего не значил. — Пя… — Ладно, все! Хорошо! Хорошо… Захаров аккуратно положил руки ему на плечи — то ли успокаивал так, то ли боялся, что майор все-таки досчитает до пяти и сдержит слово. — Я все тебе расскажу, Сереж, обещаю. Все, что прикажешь. Теперь никаких тайн. У него был странный взгляд, совсем не такой, как прежде: неуверенный, потерянный, даже испуганный, наверное. А сам профессор абсолютно точно был уставшим настолько, что готовился принять любую участь без сопротивления. Впервые он увидел Нечаева настолько взбешенным, взбешенным безжалостно и беспощадно. Перед таким взглядом любой невольно холодел душой, а Харитон и подавно — до того отвратительно было испытывать на себе тонны презрения со стороны небезразличного человека. Сережа медленно выдохнул, спуская накопленный пыл, однако не помогло: он по-прежнему еле держал себя в руках. Он помучал жертву еще немного своим немым пронзительным укором, после чего уступил проход и указал на уцелевший после бури диван. — Тебя сейчас разорвет от злости, — подметил Захаров без какого-либо ехидства, проходя вглубь разрушенной ураганом комнаты. — Это опасно. Да от майора фонило так, что за версту ощущалось. Еще немного, и молнии сверкать начнут во все стороны. — Сам бля разберусь! — А я тебе и не указываю, просто констатирую факт, — сказал он, подходя к дивану раздражающе медленно. В действительности ситуация складывалась патовая. Уровни гнева и возбуждения почти что достигли пороговых значений, и по-хорошему Нечаева следовало выводить из лимбо в сон в экстренном порядке. Но такого Сережа бы ему точно не простил сейчас, даже ради собственного блага, поэтому требовалось придумать другой способ его остудить. Харитон нашел единственный такой способ — думать долго не пришлось — но как всегда его смелая идея требовала не менее смелых жертв. — Знаешь, не стоило нам с тобой все это начинать, — бросил он, остановившись у подлокотника, и повернулся к Сереже лицом. — Придержал бы ты себя в узде тогда, было бы лучше. — Прекрати, — П-3 уже не просто говорил, он рычал: мало того, что Захаров филигранно облил его дерьмом в разговоре с Сеченовым, так еще и с обвинениями набрасывается. — Последствия травмы сильно на тебе сказались, и… Удар. Строго в левую челюсть, от амплитуды которого Захаров в момент потерял равновесие, перекинулся через подлокотник и завалился спиной на диван. Ноги по инерции задрались кверху, а несчастные очки улетели в противоположную сторону и, судя по звуку, треснули. Или это был звук ломающихся костей — трудно сказать наверняка. Врезав как следует и отправив профессора в нокаут, Нечаев очнулся. Завеса слепой ярости спала с глаз, обнажая осознанность, и Сережу сперва парализовало. Он уставился на свои руки, потом на Захарова, скрюченного от боли и тихонько мычащего, и тут же кинулся к нему. Он перелетел через диван и оказался сверху, чтобы исцеловать лицо, повторяя как в бреду одно единственное: «Прости!». — Это ты меня прости, — возразил Харитон сдавленно, почти не размыкая зубов. Он говорил так не из злости — ему сильно прилетело, и нужно было время на восстановление. Зачем он только сохранил в базовых установках лимбо восприятие боли, когда разрабатывал этот «мир грез»… Сам же на свои грабли напоролся, причем неоднократно. — Я не хотел, честно, не хотел… — все говорил Нечаев без умолку. Не хотел и ненавидел себя, а пес все это время метался около них, нервничал, поскуливая, и не знал, куда себя деть. — Я верю, — Захаров глядел на него умиротворенно, невзирая на тонкую и свежую струйку крови в углу рта. — Но ты столько всего наговорил… — Знаю. — И я так разозлился, что это все правда — то, что ты обо мне думаешь. — Неправда, — заверил он и перехватил его тяжелую ладонь, сплетая пальцы вплоть до согревающего свечения. Сережа отреагировал на признательный жест без заминки — доверительно уткнулся лбом ему в плечо, а вторую руку просунул под чужую спину и, похоже, успокоился. Слова были такой глупостью в сравнении с тем, что могло передать неподкупное сознание, и несмотря на произошедший ужас Нечаев радовался, что его не точно обманули в самой значимой для него вещи. Остальное можно было пережить с определенными усилиями. — Я только не совсем понимаю, — задался вопросом Харитон, вкрадчиво заглядывая ему в глаза. — Почему ты не ушел? — Из-за шефа-то? Бред. То, что Захаров не из легкого теста и что с характером там возникнут проблемы, он понял буквально с первого дня, как признал в нем человека, но он сам был одной ходячей травмированной головой, собранной по кусочкам из не самых здоровых событий, поэтому едва ли имел право кого-то судить за скверное прошлое. Он так и объяснил Харитону, только в менее культурной форме, — тот посмотрел на него, как на какого-то чудака, но потом сделал нормальное лицо и попросил Сережу с него слезть. Захаров осторожно выполз из-под широкого товарища майора, сел, свесив ноги, и сказал ему самое честное свое спасибо. Он не привык к прощению и состраданию и не рассчитывал на это, тем более после таких подробностей. Тем более после того, каким образом они вскрылись. Но встретив понимание, он оказался смущен и счастлив, и ему теперь подумалось, что от Нечаева другого не следовало ожидать: он явно не из тех, кто мыслит категориями, и у него большое, пускай и полимерное наполовину сердце. — Ну что, — заговорил Харитон бодрее и немного даже улыбнулся, — слушать готов? Рэй покружился-покружился, но в итоге улегся у хозяйских ног, положил морду на вытянутые лапы и смиренно вздохнул, глядя преданными глазами то на одного, то на другого. — Да я уже все понял, не надо… — стушевался Нечаев, как будто его пристыдили, хотя на самом деле нисколько не потерял желания узнать историю с самого начала. Ему просто стало неловко после того, как он вмазал Харитону по самое не могу. — Надо, Сереж, надо. Дима свое слово сказал, правдивое по большей части, позволь изложить мою версию событий с наглядными иллюстрациями.