А поехали… мир смотреть!

Швейцария. Прекрасное место. И чтобы до него добраться, пришлось проделать немалый путь из Вероны, что на материковой Италии, до швейцарского Цюриха. Сережа кинулся в поездку сразу, как только сел за руль собственного автомобиля. Вернулся в отель, собрал вещи, в экстренном порядке выселился, крикнув сотрудницам ресепшена напоследок радостное «Arrivederci!», и умчался на резвом лакированном коне. Это была первая машина, которую он мог по праву назвать своей: не служебной, не временной, не Сеченовской, а именно своей, и его счастью было не сыскать предела. Все происходило именно так, как он мечтал, и даже лучше. Погода до самого вечера стояла солнечная, поэтому Сережа открыл окна, включил погромче радио и гордо вел Fiat по дороге, держа одну руку на руле, а второй зажимая сигарету. Каждое мгновение стоило того, чтобы жить. Никогда еще он не чувствовал себя настолько счастливым и отчего-то не сомневался, что если бы и помнил себя с рождения, его мнение бы сейчас не изменилось. Захаров по дороге почти не разговаривал, только обращал периодически Сережино внимание на достопримечательности или напоминал ему сбавить скорость на входе в поворот. Он также предпочел молча наслаждаться шумом ветра на высоких скоростях, видами зеленых цветущих лугов и хорошей музыкой местной радиостанции — одним словом свободой, обретенной самым удивительным для него образом. А потом — тогда же, в поездке — эйфория начала понемногу отступать от трезвого рассудка, и неожиданно Харитона настигло какое-то уныние, не знакомое ему ранее. Он внезапно открыл для себя, что обрел благодаря Сереже и что может потерять, и ему стало жутко. По-настоящему жутко, потому изначальная концепция потерпела крах: он понял, что не пойдет против Сеченова. Точно не сейчас. И что сделает все для того, чтобы оставаться вне поля зрения Волшебника как можно дольше. Он сошел с намеченного пути тогда, когда разрушил возведенные стены, впустив Нечаева в свою обитель. Он плюнул на все и увлекся, рассчитывая на нечто пустяковое, на интрижку, которую сможет потом использовать как рычаг давления, но дело обернулось настоящими чувствами. Они возникли так спонтанно и быстро, что он не успел воспротивиться им. Захаров и не знал, что такое бывает, что все может произойти в считанные недели. Сережа показал ему те грани, о которых он не подозревал, открыл мир, где он не оказывался, и за такое стоило бороться до последнего, даже будучи загнанным в самый глубокий угол. Но он не привык быть загнанным в угол. То, что является слабостью, является и преимуществом, если вывернуть ситуацию правильным образом. А Нечаев, сам о том не догадываясь, подкинул ему один неплохой вариант для размышлений.

***

К вечеру того же дня они были в Милане, где остановились переночевать и просто так, познакомиться с легендарным городом моды. Нечаев из принципа решил оценить популярные нынче образы, но его не привлекли ни дорогущие бутики, ни сама концепция фешенебельной одежды, о чем он не постеснялся сказать прямо в магазине. Надо заметить, ему были тоже не особо рады представители высокой моды. На него в открытую косились как продавцы, так и постоянные клиенты: он резко выбивался из их высшего общества, что оказалось видно невооруженным взглядом. — Пидорский какой-то, — именно так Сережа описал представленный в коллекции костюм баснословной цены: на манекене были легкие светлые штаны в продольную полоску, расширенные книзу; пестрый жилет с длинным рукавом и клетчатым узором, из-под которого высовывалась обыкновенная рубашка. На ногах — странные кожаные ботинки на каблуке, на голове — тканевая шляпа, а на шее красовалась здоровая вельветовая бабочка. Его комментарий так сильно рассмешил Захарова, что тот начал безудержно хохотать, подергивая проводами. Причем не столько его позабавила сама фраза, сколько уверенная, серьезная интонация, с которой она была произнесена. Ну и искривленное лицо товарища майора в придачу. — Ты чего? — смутился Нечаев и тоже засмеялся, подхватив его веселье. А Харитон все заливался, не в состоянии себя остановить, пока не начал хрипеть. И если со стороны это казалось внезапным приступом истерики от чьего-то искрометного юмора, для Захарова все выглядело куда сложнее: лимбо дало мощный сбой, который напрямую отражался на нем и вызывал неконтролируемые эмоции. Началось все искренне и безобидно, однако потом он просто не смог с ними справиться. Харитон быстро сообразил, как устранить проблему, но сама ее причина пока оставалась загадкой. — Эй, — здесь П-3 напрягся. Повел головой и перехватил левое запястье, разглядывая содрогающуюся перчатку. — Ты там в норме? Не настолько уж он хорошо шутил, чтобы вызвать такую бурную реакцию, что граничила с нездоровой. — Я ничего, Сереж, — ответил он надломленным голосом, немного продышавшись. — Пойдем дальше. Перекусим, и пора выдвигаться. Захаров не хотел признаваться ему, будто что-то не в порядке. И уж точно не собирался говорить, что парой часов ранее заметил в коде несвойственные артефакты. Он никогда не встречал их ранее и не мог определить, откуда они взялись, однако они тревожили его, подогревая и без того нестабильное состояние.

***

Им предстоял долгий путь через Альпы, и как только они приблизились к ним, увидев воочию их размах и величие, то оба осознали: это невероятно. Туннели, прорубленные прямо в горах, зеленые склоны, на которых пасся скот, и малолюдные деревеньки в низинах с разноцветными домиками и невысокими деревянными заборами вокруг. Сережа ехал не торопясь по петлистой дороге с такими перепадами высоты, что уши закладывало, и при любом удобном случае сворачивал на обочину; аккуратно вылезал из машины, обходил ее и делал несколько снимков. Или не делал, если не хотел, если считал, что никакая фотопленка не заменит живого взгляда на красоту и самое ценное из того, что он мог — не упускать ни единого ее мгновения впустую. Тогда он вставал, облокотившись спиной на крыло автомобиля, и молча наблюдал, вдыхая полной грудью насыщенный воздух. Когда-то раньше он созерцал прекрасное с отложенной тоской на сердце, так, словно бы это все в последний раз, но он перешагнул через кризис себе во благо и отныне был безоправдательно счастлив.

***

Время летело, а дни сменяли друг друга, насыщенные массой событий. Зимой снега не сыскать — это и дураку понятно, поэтому на лыжах покататься не получилось. Не страшно: вместо того Нечаев проводил досуг, разъезжая по живописным местам, от вида которых захватывало дух, в сопровождении лучшего на свете гида. А под вечер, вернувшись в гостиничный номер, он на пару часов отправлялся в лимбо, чего ждал так пылко, как нового утра на воле. Сережа оказался куда образованнее, чем могло показаться со стороны. Захаров заметил это еще на задании, когда майор демонстрировал при случае свои меткие познания в физике или цитировал классику, а теперь в этом окончательно убедился. Нечаев мог потеряться и не понять сходу, что ответить, но если обстановка вокруг него была спокойной или он четко разбирался в теме разговора, то беседовать с ним было одно удовольствие. Сеченов сам занимался его окультуриванием со времен Болгарии, хотя нельзя было сказать, что Нечаев после трагедии очнулся идиотом. Память — штука удивительная, непредсказуемая, тем более в сочетании с нейрополимерным модулем. И пока внутривенно майора накачивали тяжелыми препаратами, через имплантат ему в мозг поступали знания. Когда Сережа наконец встал на ноги и немного освоился в новом для него обществе, Сеченов активно навязывал ему чтение и пару раз купил билеты в театр: все-таки его надо было чем-то занимать вне работы, причем так, чтобы по девкам не думал ходить. Захарова в вопросы, связанные с социализацией Нечаева, особенно не посвящали, да и сам он не рвался слушать о человеке, до которого ему на тот момент не было никакого дела. «Зато так гораздо интересней», — подумал Харитон сейчас, пока ему увлеченно рассказывали про аэродинамические особенности двух принципиально разных, со слов П-3, моделей вертолетов. Случалось, они о чем-нибудь пылко спорили или подначивали друг друга в свойственной манере, чтобы играючи позлить. Быстрее всего это получалось у Захарова, который начинал ни с того ни с сего цепляться к словам товарища майора, и сколько бы тот ни пыжился в стремлении ответить ему остроумно, все заканчивалось раздражительным: «Ой все бля, иди нахуй», сказанным притом без искренней злобы.

***

Нечаев все так же до страсти любил рассматривать воспоминания. Своих у него было мало, а приятных среди них — вообще кот наплакал, так что он постоянно просил Захарова рассказать что-нибудь интересное и никогда не встречал сопротивления, если не пытался давить. Харитон показывал ему на первый взгляд случайные фрагменты своей долгой и без прикрас увлекательной жизни. Где-то можно было посмеяться, а где-то наоборот, хотелось совсем ничего не говорить, но он старался останавливаться на позитиве. Так Сережа хорошо узнал, как выглядел кабинет Захарова и общая кухня, куда на обеденный перерыв собирались все врачи отделения. Не столько чтобы поесть, сколько за смешками, сплетнями и подтруниваниями, а врачебный юмор, надо сказать, далеко не каждому под силу понять. Харитон постоянно садился особняком у окна, боком за стол, на котором еще стояла микроволновка. Поворачивался с чашкой в руках, чтобы видеть подчиненных, закидывал ногу на ногу и поддерживал темы наравне с остальными, когда мог это сделать. Место Филатовой было у дальней стенки большого обеденного стола, рядом с батареей. Нечаеву особенно запомнилась ее кружка с крысой — смешная, по его мнению. Захаров сказал, что такую кружку ей подарили, но кто именно подарил и по какому поводу, уточнять не стал. Иногда на «огонек» заскакивал Сеченов, а как приходил, так обязательно что-то новое рассказывал. Причем говорил душевно так, по-простому, и принимали его все за родного, без страха и ужимок. Сережа чуть не умер со смеху, когда ему показали эпизод с какой-то супер-пупер-важной конференции, на которую был приглашен весь руководящий состав. Захаров выступал с докладом, стоя за трибуной перед длинным вытянутым столом, за которым разместились человек двадцать. Они повернулись вполоборота, обращая внимание на докладчика, который в полной тишине объяснял важные вещи. Затем, когда выступление подошло к концу и началось время обсуждения, Сеченов так рьяно тянул руку, откинувшись назад, и так сильно боялся, по-видимому, остаться незамеченным и не поспорить с Харитоном на тему гуманности, что перестарался: потерял на стуле равновесие и с грохотом опрокинулся навзничь. Казалось бы, в столь неловкую минуту стоило воздержаться и сохранить лицо, но Захарова прорвало: он согнулся, уткнувшись в трибуну головой и пряча лицо в согнутом локте, и захохотал, причем что тогда, что сейчас, вспоминая об этом. И Сережа смеялся вместе с ним, глядя на то, как драматично и в то же время уморительно Сеченов летел на пол вверх тормашками. Правда, крылось в последнее время в этих сокровенных показах нечто странное: помехи, возникавшие поверх захаровских воспоминаний. Просто так, ни с того ни с сего, картинка начинала глючить, звук ломался, но это все была ерунда. Куда хуже то, что сбои затрагивали самого Харитона и переносились им болезненно, судя по перекошенному от недомогания лицу. На очевидные беспокойства Нечаева о природе неполадок он отвечал одно и то же: мол, ничего страшного, банальные ошибки при чтении кода, возникающие из-за чрезмерной нагрузки входящего потока. Но сам при этом всякий раз настороженно озирался и исчезал, прося извинить его ненадолго. С его слов, он улучшал компоненты программ и что-то там обновлял, однако после каждого подобного инцидента он на порядок мрачнел, хоть и давил изо всех сил непринужденную улыбку. Захаров без конца искал надежный план «Б» на случай непредвиденных и крайне неблагоприятных для них обстоятельств. У него не имелось прямых доказательств того, что Сеченов раскрыл их умысел и, как только в его безумном распорядке выпадет свободная минута, непременно кинется на поиски. Но были косвенные. Возможно, Харитон надумывал и придавал значение тому, что того не стоило — все-таки с полноценным появлением в лимбо второго объекта объемы информации действительно возросли в разы, что сказывалось на функционале, однако он сомневался. Это было хлестким чувством: необходимость нести ответственность за кого-либо, помимо себя, за кого-то близкого и дорогого, и оно неминуемо порождало опасения. Сумеет ли он дать Сереже то, о чем тот однажды зарекался, и главное — успеет ли? Вышеупомянутые опасения довели его до крайностей и обратили к абсурднейшим мыслям, которых он в адекватном состоянии никогда бы не допустил: Может, поговорить с Димой, если все станет выходить из-под контроля? Поторговаться академик любил всегда, а Харитон по-прежнему знал, как и где на него надавить. Захаров мог сколько угодно лить помои в его адрес, но лучше остальных понимал, что Сеченов неоднозначный человек, не хороший и не плохой, и что к нему все еще возможно было подступиться — главное подобрать факты для апелляции. Но немного погодя и устаканив спутанный ком рассуждений, Харитон засунул их поглубже в задницу. Туда же, куда и послал Диму вместе с его трагичными вздохами.

***

Еще у Захарова, видимо, был какой-то особый, в некотором роде извращенный пунктик, согласно которому ему до экстаза нравилось вводить Нечаева в замешательство всеми способами и наблюдать потом за его лицом. Причем он раз за разом повышал ставку, придумывая что-то новое, «хитровыебанное», как говорил товарищ майор. Так, к примеру, он быстро нашел манипуляторам перчатки занимательное применение, перенеся их контакт из нейронного мира и в физический тоже, заставляя Сережу выть и дрожать, прося о большем. В иной раз, когда они были в лимбо, велел засунуть ему в рот пальцы и посмотреть, что произойдет. Нечаев поначалу опешил с такого номера, но в итоге поддался соблазну и чуть не изошел на месте, когда почувствовал вибрацию. — Ебучие ж ты… пироги… — воздух вырвался из легких вместе со словами, и щеки загорелись огнем. — А это как?.. — оклемался Сережа, вытаскивая пальцы. — Это… все части твоего тела умеют? Сперва лавиной накатило стеснение, даже стыд, с которым он смотрел в довольные профессорские глаза, но потом, когда он полностью осознал сказанное и представил его, скованность исчезла, уступая место искушению. — Хочешь проверить? Молчание. Ступор. Чеширская улыбка, растянутая на профессорском лице, а дальше все будто в тумане. В тумане поцелуев, смелых касаний и срывающихся голосов. Сережа получил от Захарова самый исчерпывающий ответ, который точно не забудет и попросит снова, а Харитон не забудет, какой красивый и желанный Нечаев со спины, как одурительно приятно целовать его лопатки и прикусывать загривок.

***

Не прошло и ста лет, как Захаров набрался смелости раскрыть некоторые карты: сказал, что немного приуменьшил сроки их с майором знакомства и что они встретились во время эпидемии Коричневой чумы, в изоляторе. Сережа отнесся к этому с пониманием: они впервые затрагивали эту тему сразу после побега, когда Нечаев готов был обкладывать его хуями при первом же случае. Неудивительно, что Харитон тщательно подбирал выражения. — Ты записался добровольцем, — пояснил Захаров, и в глазах его плескалась гордость. — Одним из тех немногочисленных смелых людей, кто решился поставить свою жизнь взамен на здоровье общества. Сереже понравилось такое слышать, пускай он сам этого и не помнил. Но он верил Харитону и верил также в то, что с детства был хорошим человеком. — А ты? — спросил он. — Заболел? Стоило профессору назвать истинную причину своего нахождения в боксе для испытуемых, как Нечаев буквально на него накинулся: — С ума сошел? — парировал он, чуть ли не размахивая руками. — Ты почему так себя не берег? Захаров терпеливо выслушивал упреки, нисколько на них не сердясь, и ни единого вразумительного оправдания не возникло в его голове, поэтому он сказал прямо: — Такой я человек… — и встряхнул плечами. — Привыкай. На экране появился кадр из бокса, сполна демонстрирующий тяжесть состояния профессора. Он был бледным, болезненно худым, с сухими треснутыми губами и усталым взглядом, а на лице сплошь и рядом виднелись коричневые пятна. Он стоял там, напротив плотного армированного стекла, и смотрел безразлично на разгневанную по неясной причине Зинаиду. Но причина эта стала ясна, как только картинка ожила и посыпались претензии. — Постой, — остановил его Нечаев, нежно коснувшись плеча, и все замерло. — Это Катя там? Он разглядел в углу, за профессорской спиной, миловидную светловолосую девчушку, лицо которой было также облеплено пятнами. Но взор ее при этом оставался чист и светел, а при виде матери как-то особенно ярко, даже воинственно загорелся. — Да. — Красавица, — признался Сережа без всякого раздумья и сел поудобнее, нагнувшись вперед и упираясь локтями в колени. Ничего не дрогнуло внутри при ее виде. Сердце молчало, сколько бы он ни прислушивался к нему, и никаких эмоций не возникло в душе, за исключением обыденного любопытства. — Она… быстро погибла? Он не мог точно объяснить, почему именно этот вопрос возник у него на подкорке. В некотором роде из сострадания: он никому не желал бы мучительной смерти, не говоря о человеке, которого когда-то любил. Вернее, которого любил другой, прежний Нечаев. — Мгновенно, — подтвердил Харитон. — Она стояла в самом эпицентре взрыва. Навряд ли ее мозг успел за такое время подать сигнал о страхе и боли. — Хорошо… Блять, то есть, нихуя хорошего, — сразу поправился, и ему с самого себя стало противно. — Но ты меня понял. — Понял, Сереж, — снисходительная улыбка украсила лицо Захарова. — Лучше ужасный конец, чем ужасы без конца. На этой фразе он вздохнул и щелкнул пальцами, чтобы картинка снова задвигалась. На ней Зинаида, которая изначально была настроена на скандал, получила его без особых усердий. Сеченов стоял в сторонке и помалкивал, а Харитон, собрав в кулак немногочисленные силы, сделал выпад в ее сторону и принялся обвинять в эгоизме, искусно и унизительно, как он умел, однако отнюдь не это произвело на Сережу главное впечатление: — Жена и дочка? — у него аж голос пропал, и пришлось закашлять. — Умерли? Он знал из упоминаний Захарова, что у него выдалась непростая юность — в 18-м году, когда он учился в старших классах, мир захлестнула «Испанка», унесшая жизни около ста миллионов человек. Среди них были его друзья и родственники, а сам он тяжело переболел с осложнением в виде пневмонии. По словам Харитона, именно это обстоятельство укоренило его намерения и привело его в медицинский университет, где они с Сеченовым познакомились. Но такое категоричное заявление о семье… Эмоций вдруг стало так много, что Сережа не понимал, какую выбрать и не тронуться умом. — Была и жена, и дети были, — смело кивал профессор, намеренно игнорируя сконфуженное лицо товарища майора, — только не мои. Приплел трагичную историю бывшего однокашника, чтоб Зинаиду по стенке размазать. Меня тошнило, у меня болели все мышцы и кружилась голова, а она пришла со своими абсурдными требованиями и закатила истерику! Нечаев выдохнул с титаническим облегчением. Во-первых, потому что его не застали врасплох подобными шокирующими фактами, а во-вторых… такое горе невыносимо представить. — Да, напряженная у вас ситуация возникла… — протянул он, но затем отвлекся и как воскликнул: — Вот это вот я там?! Где-то вдоль стенки шел, пританцовывая, молодой человек в свободном одноразовом халате на завязках и в тапочках, которые он надел на носки, и П-3 узнал в нем себя. Но все равно до конца не верил, что глаза его не обманывали. — Угу. Ты, Сереж. — Приблизь! Приблизь! — засуетился он, ерзая задом на диване. Это было странное до зуда ощущение: вроде бы он, самый живой и настоящий, а вроде и совсем чужой человек, на которого он смотрел впервые. И действительно ведь: Сеченов не говорил и не показывал ему ничего из прошлого, ни одной фотографии, ни одного письма или чего-то еще, а Сереже всегда казалось это нормальным. За бесконечной благодарностью своему спасителю он не замечал подобных «мелочей». — Ну и дрыщ, — отшутился П-3, дабы немного разрядить обстановку, которая сгустилась внутри его разума. — Зря, для двадцати лет завидная форма, — честно ответил Захаров, пускай в то время ему это было совсем не интересно. Он возобновил показ. — Но с нынешней, конечно, не сравнить. Харитон демонстративно оглядел Нечаева с ног до головы, приспустив очки, и был абсолютно удовлетворен увиденным, а Сережа улыбнулся ему взамен, собираясь что-то сказать, пока не услышал: «Попрыгунья-стрекоза!», — доносился с экрана его собственный голос. Удивительно бодрый и кокетливый для человека, зараженного потенциально смертельной болезнью. Дальше развязалась полемика. Зинаида твердила одно, Катя — другое, Сеченов конкретно завалил ебало, не желая попасть под раздачу; Захаров вообще готов был всех здесь поубивать, лишь бы замолчали, один только Сережка веселился и разбрасывался каламбурами, как будто ничего особенно не случилось. Нечаев пристально следил за всем этим представлением, не отпуская комментариев, не отрываясь и словно бы не моргая. Выражение его лица не изменялось, будучи строгим и каким-то изучающим, а чуть хмурые глаза смотрели прямо и непреклонно. — Я всегда был таким? — он повернул к Захарову голову, наглядевшись и сделав нужные выводы. — Каким? — не понял Харитон. — Кретином, — продолжил совершенно уверенно, а затем начал передразнивать, кривляясь: — Попрыгунья-стрекоза… Да фу! Что я этим вообще сказать хотел? А эта… «стрекоза». Тоже хороша. Матери так в душу плюнуть. Он когда увидел, как она с Зинаидой разговаривает, так сразу по губам дать захотелось. Вся ее позиция показалась ему юношеским максимализмом в чистом виде, приправленным раздутыми амбициями и самым натуральным эгоизмом, о котором недавно упоминал Харитон. Наблюдая за ситуацией со стороны, он не видел иного повода приписывать себе возраст и незаконно рисковать жизнью, кроме как эго. — Я даже не знаю, что тебе на это ответить, — Захаров замялся, пожевал губы и ненадолго отвел глаза. Но поднял их снова и добавил: — Я думал, ты спросишь, всегда ли был оптимистом. И я бы сказал, что да. Ты оставался стоек до последнего, всегда видел хорошее даже в самой непроглядной темноте, ты… ты был просто непробиваем в своем мировоззрении. Хочешь мое мнение? — Конечно, — закивал Нечаев, очарованный его описаниями. — Ты слишком к себе критичен. Молодость нужна для того, чтобы быть абсурдным и делать всякие глупые вещи, и о некоторых даже сожалеть. — Неплохая мысль, но тебе откуда знать, если ты глупостей не делал? — Я? — вскинул брови, обнажая удивленные глаза. — С чего ты взял? — Ну… ты всегда такой рациональный доху…очень, — П-3 оперативно стушевался, растеряв уверенность и устоявшиеся стереотипы о Захарове, — вот я и решил… — К твоему сведению, моя молодость была полна ярких событий, да и не только она, — произнес с отголосками приятной ностальгии. — И чего я только ни вытворял. «И о чем я только ни сожалел», — осталось неозвученным. Тут он двусмысленно хмыкнул, махнув рукой, и хотел было закинуть ногу на ногу для пущей выразительности, но не сумел: — Ай, черт возьми! Он скрючился и схватился за голову, изнемогая от дикой боли, а на экране начался какой-то кошмар. Картинка плыла, рандомные воспоминания вертелись таким калейдоскопом, что невозможно было что-либо рассмотреть, кроме одной сплошной гудящей каши. Нечаев инстинктивно потянулся у нему, но быстро отскочил, получив отказ: — Нет! — огрызнулся Харитон, рывком отдаляясь. Он как будто чего-то боялся, напоминая затравленного зверя. — Не трогай! — и согнулся пополам, выцеживая мучительные стоны через зубы, сцепленные до скрипа. Сережа очень хотел помочь ему, забрать на себя хотя бы частичку этих страданий, но не мог. И он испугался, увидев дикую, почти безумную реакцию в ответ на протянутую руку, ведь такому поведению должна быть причина. От безысходности и отчаяния он перевел глаза обратно на экран, где все еще безумной каруселью проносились беспорядочные кадры, пока вдруг рябь не начала замедляться, обнажая взору кадры, от которых сердце вздрогнуло и сжалось, похолодев внутри. Он увидел молодого Захарова в момент, когда столь же молодое тело Сеченова резко двинулось над ним, вынудив закатить глаза и опрокинуть на подушку голову. Харитон позволял другу жадно припадать к своей шее, позволял ему абсолютно все, лишь иногда жмурясь от покусов нежной бледной кожи. Еще секунда, толчок, еще вздох — кадр дернулся и сразу исчез, но заместо него появился другой. Захарова, одетого в рабочий халат поверх каждодневной одежды, приперли к стенке собственного кабинета, однако он не выглядел протестующим под эгидой рук, поднимающих растянутый свитер. Подцепив ткань, Сеченов задрал ее и, отстранившись от профессорских губ, спустился на колени, за поле зрения фрагмента воспоминания. Было видно только его волосы, в которые Харитон смело запустил пальцы одной руки. Звук пропал, однако стало понятно по одним губам, как он сказал ему «Дима…», немного неловко, скрывая мимолетную улыбку, и потянулся свободной ладонью ко рту, пресекая непозволительные звуки. Скачок — снова все изменилось. Те же лица в неизвестном месте с полуночным освещением, и крупным планом — поцелуй. Долгий, тягучий, обходительный. Мягкой рукой Сеченов придерживал Харитона за шею, поглаживая большим пальцем угол нижней челюсти, а затем случилось нечто другое: он осознанно перевел глаза на настоящего Захарова, что по-прежнему выл от боли и держал лицо спрятанным в коленях, а после на Нечаева, и тот рефлекторно сжался перед строгим начальником. Волшебник хищно улыбнулся, не размыкая притом поцелуя, и во взгляде его, сверкающем в сумраке, налитом вожделением и властью, читалось явное: «Нашел…»