Anxiety

Контраст характера Исаги обжигает. На поле он много выебывается и бросается громкими словами, вне его — трахается, как в последний раз. Подмахивает толчкам Кайзера и полностью принимает в себя его крепкий член. Заводит руку назад и хватает Михаэля за волосы, наматывает длинные пряди на кулак и притягивает его голову к своей шее, вынуждая вжаться губами в выступающий позвонок, спуститься по контуру сухожилия к изгибу плеча. Кайзер сильно кусает его и упивается хриплым вскриком, которым Йоичи поощряет его действия. Исаги разный всегда и везде, где бы безумие спонтанной страсти их ни застало, — на скамье в раздевалке, в душевой кабинке, в отеле, в спальне его квартиры — он мгновенно меняется и подстраивается под обстоятельства, не теряя при этом своей мощной доминанты. Позволяет Кайзеру полагать, что безграничный контроль над ситуацией принадлежит ему, чтобы потом безжалостно перехватить инициативу, выбить почву из-под ног, заставить задыхаться осознанием чужой власти. Сегодня Йоичи агрессивный и жадный, и в какой-то момент Михаэль начинает бояться, что не сможет полностью утолить его голод. Исаги на взводе после победной игры, разгоряченный и возбужденный; именно он тащит Кайзера в раздевалку и впечатывает в металл шкафчиков, именно он целует резко и стягивает с него шорты, именно он рычит на ухо, едва сдерживая необъяснимую колючую злость: — Трахни меня уже, заебал. Михаэль не посмел бы сказать не своему Йоичи «нет», даже если бы ноги его не держали. У Исаги нет нормальной точки опоры — Кайзер пользуется этим, перехватывая его поперек живота, свободной рукой обхватывая чужое запястье, насаживает на свой член, грубо проходится головкой по простате и хрипит глухо, когда горячие влажные стенки предельно туго его обхватывают. Жесткие шлепки бедер о ягодицы, шумное загнанное дыхание, скрип железных креплений, соленый пот, раздражающий нежную кожу губ. Кайзер в одном крохотном шаге от передозировки. Под шипами бутс — гнетущая пустота пропасти, и если Михаэль свалится, не выберется больше никогда. Гребаный Исаги. Противный мелкий манипулятор, воспламеняющий интерес к себе случайным внимательным взглядом, небрежным касанием, отвратительно грязной манерой игры, которая таковой кажется лишь Кайзеру. Йоичи никогда не фолит, но Михаэль хочет нахуй удалить его с поля просто… потому что. Он вызывает смутную тревогу, и от этого липкого чувства, жалобно скребущего изнанку диафрагмы, Михаэль беспечно успевает отвыкнуть. Что же, Йоичи напоминает ему раз за разом. Он — тихая угроза, он — токсичная радиация, он — ядовитые пары, незаметно стелющиеся по кислотно-зеленой траве и вьющиеся по голеням, впитывающиеся в поры на коже. Исаги невероятно милый, когда протягивает акульему парню бутылку с водой, усмехается тепло и беззаботно что-то обсуждает; когда живо хохочет, сидя с ним же в видеозале. У него абсолютно очаровательная улыбка, которая почти никого не оставляет равнодушным, даже у странного рыжего качка что-то подозрительно живо блестит в хмуром взгляде, стоит Исаги незаметно превратиться в эпицентр разговора или ободряюще похлопать его, угрюмо сидящего над тарелкой со стейком, по спине. Он влечет людей, как одинокий уличный фонарь влечет безмозглых мотыльков. Он вертит симпатиями и эмоциями, как ему нравится, и да, Йоичи прекрасно знает, что делает. Пусть Исаги обманывает, пусть изворачивается холодной слизью мокрой змеиной кожи — Михаэля он не проведет. — Ну же, Кайзер, — подстрекает его Йоичи, ведет бедрами, болезненно скребет по загривку. Ну же. Превзойди меня, раздави меня, вытесни меня, слышится Михаэлю навязчивое и скрипучее, и он стискивает ладонь Исаги так сильно, словно пытается к чертям переломать все кости, вывернуть их из суставов, связки разорвать в клочья. Ну же. Сохрани свое мнимое превосходство, свое маленькое королевство, обветшалые стены замка которого исходятся трещинами, удержи при себе верных подданных, постарайся сохранить блестящую драгоценностями корону на буйной голове. Ну же. Сотри острую ухмылку с самоуверенного лица, испепели-искроши в пыль все то, что мешает стать идеальным, все то, что преграждает тернистый путь к совершенству. Кайзер хочет сомкнуть пальцы на дергающемся кадыке и вспороть ногтями глотку, но вместо этого имеет Йоичи так, что его протаскивает по инерции за неудержимыми рывками. Это невозможно назвать дикостью или темпераментностью, это — чистое сумасшествие, настоящий суицид намерений Михаэля сломать волю Исаги к упрямому неподчинению. Жаркое нутро Йоичи принудительно замыкает электрическую цепь его желаний. Исаги надрывно стонет, скулит и всхлипывает, призывно изгибается в руках Кайзера, но Михаэль очень тонко чувствует фальш. Йоичи играет. Он умудряется оставаться строптивым и покладистым одновременно, и это дробит душу Кайзера в мелкую крошку. Какому именно Исаги верить — тому, что хватает его за грудки посреди поля и сыплет гадостями из поганого рта, отбирает первенство и славу, или тому, что осознанно ищет неуклюжей ласки, стремится к обоюдно травмирующей близости, распахивает перед михаэлем каждую из плотно запертых дверей и, издеваясь, захлопывает перед самым носом? Михаэль путается, и поэтому решает не верить никому. — Еще-еще-еще, Кайзер! — требует Йоичи, таская за волосы, и тревога достигает невероятных значений. Непонятная, незнакомая, чужая — Кайзер тонет в ней по самую макушку, ему трудно дышать, но он все равно ускоряется, неприличным хлюпаньем смазки и срывающимся голосом Исаги заглушая беспокойную возню бессмысленных опасений в черепной коробке. Михаэля обдает кипятком его нездоровой жажды, с него будто пластами слазит кожа, из открытых ран сочится сукровица, мерзость. Он толкается неконтролируемо и грубо, не жалея тела Йоичи, оставляя на талии и ягодицах совершенно очевидные лиловые пятна, но это лишь символическая плата за то изнурительное сомнение в себе, зерно которого Исаги посадил в сердце Кайзера три года назад. Росток крепнет и тянется к пеклу ада под названием «Исаги Йоичи», и один дьявол знает, когда проклятый цветок раздробит грудину и явится на свет. Михаэль питает его, стебель наливается его смятением и неуверенностью, разворачивает гнилые, изъеденные паразитами листья, неприятно давит на сердце изнутри. Тревога вот-вот выпотрошит его огромным ножом мясника, расколет висок тяжелым топором, бездыханное тело на полу, мозги по плиточной стенке. Мышцы плеч ноют навалившейся усталостью, трахаться сразу после выматывающей игры — не лучшая идея, ладони влажные и скользкие от пота, бедра Исаги блестят рассеянным светом белых ламп, испарину на загривке Кайзер широко слизывает. Йоичи неуклюже оборачивается — Михаэля парализует бездонной лазурью его распахнутых глаз. Потому что в искаженном животной страстью лице, в дрейфующем по поверхности радужке блике, в сухих приоткрытых губах и в коротком, нарочито отчаянном выдохе Кайзер ловит собственное отражение. Тревога воет подстреленным волком на обочине сознания. Михаэль утыкается в пахнущий обреченностью затылок Йоичи. Михаэль воет вместе с ним.