Незадолго до

С'аш и Мотылёк сидели среди высоких стеллажей Хранилища Знаний. Их пестрые плащи – сине-желтый клетчатый у него и розово-голубой у нее – яркими пятнами выделялись на фоне древних, почерневших от времени каменных стен. Воздух был наполнен гулом голосов: Хранилище давно превратилось в убежище. Сюда, через тайные тропы и разломы в облаках, добрались выжившие из Прерии, Леса, даже Пустоши. Мудрецы, чьи двери в верхние залы были наглухо заперты – будто бы в знак покорности Королю и готовности к войне, – втайне принимали беженцев, давая кров у своих стен и скудную еду из скрытых запасов. По устроилась на полу, прислонившись к груде старых свитков. Ее маленькие руки с пухлыми пальцами лихорадочно перебирали страницы очередного манускрипта. Она читала всё подряд: пыльные трактаты о звездах, потрепанные сборники легенд, даже отчеты о сборе воска. За ней уже не следили пристально, как прежде; хаос последних недель стер границы дозволенного. Главным было выжить, а не контролировать пленную королевскую «сестру». Лишь С'аш оставался ее тенью. Он сидел напротив, откинувшись на свернутый пестрый плащ. Длинная курительная трубка дымилась у него в руке. Один из свитков о древних ритуалах лежал у него на коленях раскрытым, но взгляд за полумаской в виде птичьего клюва был рассеянным. Серые глаза не читали строки – они с наглой, скучающей прямотой рассматривали Мотылька. Следили, как ее пальчики трепетно перелистывают хрупкие страницы, как свет факелов играет на белой маске, когда она наклоняется к тексту. Иногда от избытка чувств – от радости узнавания или удивления – все ее маленькое тельце слегка вздрагивало, и тогда из-под маски вырывался еле слышный, протяжный зов Космического Манта, звук чистого света, чуждый мраку этих залов. С’аш молча выдохнул в трубку, и клуб белого дыма пополз вверх, растворяясь в полумраке под куполом. Его рука медленно опустила свиток на колени. Он встал. Подошёл к По и, не произнося ни слова, протянул к ней руку, намекая, что пора. По не сразу заметила протянутую к ней руку. Сначала она лишь подняла взгляд и встретилась с пустыми глазами маски. Внутри Хранилища не было смены дня и ночи. Её смущало, откуда С’аш узнаёт, что пора уходить. Здесь не было ни солнца, ни звёзд, ни теней, чтобы отмерять время. Только уставшие лампы, которые горели одинаково тускло. Неохотно По отложила свиток на стопку рядом, провела пальцами по краю страницы, словно прощаясь, и медленно поднялась на ноги. Она вложила в ладонь С’аша свою маленькую, округлую руку, чуть испачканную пылью и воском. Его тёплые пальцы сомкнулись крепко. С’аш втянул дым из трубки, и По почувствовала, как его тело напряглось от привычного дискомфорта. Ему здесь было душно, тесно, невыносимо. Он, чья стихия – бескрайнее небо Птичьего Гнезда, парящие манты и стаи светлячков-бабочек, задыхался меж этих каменных громад. Существ света здесь было мало; лишь редкие бабочки да изредка пролетавшая в вышине птичка напоминали о мире снаружи. Для По же эти залы были родными. Здесь, среди полустёртых фресок и знакомых силуэтов духов, оживших в её памяти, она чувствовала себя уверенно. Она знала потаённые уголки, помнила, где искать редкие свитки. Полная сосредоточенность, с которой она погружалась в чтение, делала её похожей на тех немногих детей, что ещё оставались среди беженцев – таких же беспечных, способных радоваться малому вопреки мраку. Она ловила их смех, доносящийся из-за стеллажей, и это резонировало в ней. Он смотрит на меня так же, – мелькнуло у По, когда её взгляд скользнул по Птичьей маске. Как на ребёнка. Или на существо, не стоящее его уровня. В его скучающем, оценивающем взгляде сквозило снисхождение. Когда С’аш вновь сделал шаг в сторону выхода, По резко потянула его за руку. Её движения были настойчивыми, почти нетерпеливыми. Она покачала головой, потом сложила руки в мольбе, коротко взглянув ему в глаза сквозь прорези маски. Затем указала на один из смежных коридоров, пряча в жестах всю свою просьбу: ещё немного — только немного — остаться. С’аш вздохнул, но кивнул. По обрадовалась — сделала лёгкий прыжок на месте, подняла руки вверх и быстро направилась вперёд. Он последовал за ней, когда она свернула в малозаметный боковой проход. Их путь закончился у каменной плиты в полу. С'аш фыркнул дымом, но наклонился. Взявшись за массивное кольцо, он с усилием, скрежеща камнем по камню, отодвинул плиту полностью. Вниз вела узкая лестница, погруженная во тьму. По, не раздумывая, скользнула вниз первой, ее голубой плащ мелькнул в темноте. С'аш, погасив трубку, последовал за ней. Внизу их встретил знакомый механизм Хранилища – парящие каменные платформы, активируемые светом. По легко прыгнула на ближайшую, заставив ее вспыхнуть мягким золотым сиянием. С'аш, неловко балансируя, последовал за ней. Они прыгали с одной парящей глыбы на другую. И тут По замерла. В тусклом свете на полу и стеллажах копошились тени. Крабы. Несколько пар тускло-красных глазок уставились на незваных гостей. Прежде чем С'аш успел что-то предпринять, По сделала шаг вперед. Ее тельце напряглось, плечи подались назад. В этот момент По глубоко вдохнула, распрямила плечи и с силой выкрикнула — звук, пробежавший по залу. Эхо многократно отразилось от сводов, и крабы тут же обмякли, попав под действие её крика. С'аш, переждав вибрацию, подошел к ближайшему крабу, размером с его голову. Поддел его сапогом, перевернул на спину. Существо слабо шевелило ножками. С'аш наклонился, схватил краба за панцирь обеими руками. Поднял. Рассмотрел тусклый, покрытый шероховатостями панцирь, беспомощно шевелящиеся лапки. Без тени сомнения он резко размахнулся и со всей силы ударил крабом о острый угол каменной полки. Раздался сухой, отвратительный хруст. Панцирь треснул, как кость. Из разлома показалось серовато-белое мясо, волокнистое и влажное. Запах ударил в нос – сырость подвала, прелая листва на дне Тайного Леса, гниющие грибы. С'аш отломил поврежденный кусок панциря, обнажив больше мяса. Он бросил обездвиженное, но еще живое тело краба на пол и взял в руку отломанный кусок с налипшей плотью. Достав огниво, он зажег маленькую масляную лампу, висевшую на стене. Присел, поднес кусок панциря с мясом к огню. Запах сменился – теперь пахло жареным, но все равно странно, чуждо, неаппетитно. Мотылёк, отвернувшись от сцены, уже уткнулась в свиток, найденный на полукруглом столе в центре зала, погрузившись в забытые знания. Когда она, наконец, оторвалась от текста, то увидела странную картину. С'аш сидел на корточках у стены. Перед ним копошились несколько пришедших в себя крабов. Он отрывал куски серого мяса от тушки и... бросал их перед другими крабами. Те жадно хватали куски плоти сородича клешнями, разрывали и поедали. С'аш услышал ее шаги и поднял голову. Его серые глаза за птичьей маской встретились с ее светящимся взглядом. — Крикни ещё. Надо запастись. *** С'аш нес охапку оглушенных крабов, обернутых в его пестрый плащ. Существа слабо шевелили тонкими, сегментированными ножками, напоминавшими мерзковатые, костлявые пальцы. По невольно ловила себя на мысли: такими же тонкими и цепкими были пальцы у маленького Принца, когда он впервые взял ее за руку в Прерии. Она шла следом, неся свиток и несколько менее активных крабов поменьше. Они вышли в главный зал убежища – огромную, когда-то величественную, а ныне заставленную убогими лежанками и тлеющими кострами галерею Хранилища. Картина была одновременно привычной и удручающей. Повсюду царила тихая, усталая суета, пронизанная чувством утраты. Многие беженцы сидели, сгорбившись, у пустых или полупустых изящных каменных конструкций, где когда-то покоились их светящиеся спутники. Теперь эти ниши пустовали или хранили жалкие остатки былого сияния – сломанный рог манта, пару потускневших перьев птицы света. Без своих небесных спутников передвижение по высоким ярусам Хранилища превращалось в мучительный подъем по лестницам. Тем ценнее были те немногие Существа Света, что уцелели. По видела, как женщина в потрепанном плаще Пустоши бережно гладит крошечную синюю бабочку, устроившуюся у нее на плече – один из немногих лучей света в этом полумраке. Где-то вдалеке прозвенел чирикающий крик спасенной птички света. Когда Мотылёк прошла мимо группы беженцев, к ней потянулись руки. Не с просьбой о помощи или еде, а со свечами. Беженцы молча протягивали их. По остановилась. Ее маленькие пухлые ручки легко касалась фитилей кончиками пальцев, и крошечные искорки ее собственного живого света вспыхивали на них, зажигая ровное теплое пламя. Один за другим. Лица озарялись не только светом свечей, но и слабым подобием улыбок, благодарным кивком. Для них она была редким источником чистого света в этом погруженном во тьму убежище. С'аш, наблюдавший за этим, лишь хмыкнул и двинулся дальше, неся свой живой груз к месту, где добычу можно было разделать. По зажгла последнюю свечу, поймала на себе взгляд ребенка, безуспешно пытавшегося зажечь свою собственную лучинку трением. Она мягко взяла его ручонку, подвела к фитилю своей свечи – и новый огонек вспыхнул в его ладони. Высоко над ними проплыл Мант, его золотой свет скользнул по их фигурам. С'аш тяжело переставлял ноги по широким каменным ступеням, ведущим на их временный «этаж» – уступ под сводом, отгороженный стеллажами от основного зала. Каждый шаг отдавался глухим эхом в уставших ногах. Выше, легко перелетев через перила, уже стояла По. Она смотрела сверху вниз. *** Воздух был прохладен и пропитан запахом старого камня и дыма. Его голос звучал хрипло от усталости и дыма. — Сколько уже времени прошло, а я так и не знаю... Как тебя настоящее имя зовут? Ни разу не сказала. По медленно обернулась. Светящиеся точки ее глаз мелькнули в прорезях. Она подошла к тлеющим углям их маленького очага, подобрала обгоревший уголек. Нашла на полу обломок светлого камня – часть разбитой скрижали. Присела на корточки, ее розово-голубой плащ мягко лёг вокруг нее. Уголек заскрипел по камню. Она вывела два знака: По. С'аш наклонился вперед, разглядывая надпись. Его брови под маской слегка поползли вверх. — По... — Короткий выдох дыма вырвался из-под клюва маски. — Старое имя. Такие сейчас редко услышишь. Он помолчал, наблюдая, как она стирает ладонью написанное. Дым от его потухшей трубки вился ленивой струйкой. — А где остальные... твои? Такие же светящиеся? — спросил он, жестом обведя ее фигуру. Мотылёк снова прильнула к камню. Уголек задвигался: [Подруга. В плену у Короля. Обеспечивает светом тёмные кристаллы]. Она не добавила ничего про время, про то, что они обе – аномалии. С'аш кивнул, как будто ожидал чего-то подобного. Его следующий вопрос прозвучал прямо: — А он... Король... Правда твой брат? Кровный? [Нет], — сразу вывела Мотылёк. Уголек замер, потом снова задвигался, медленнее: [Дружили. Когда он стал Принцем. Называл сестрой. Не знаю почему]. Серые глаза за птичьей маской прищурились. Потом губы С'аша под ней растянулись в кривую, невеселую ухмылку. — Так я и думал, — Его голос стал тише. — Никакая ты не сестра Королю. Повезло тебе, что тебя вытащили оттуда. От такого... — Он поискал слово. — Тирана. Слухи ходят, что своих приближенных не щадит. Искажает, как и светящихся зверей. Мотылёк замерла. Потом схватила уголек. Камень заскрипел яростно, буквы выводились с нажимом, кроша уголь: [Король хороший! Вы дураки! Ничего не понимаете! Ты главный дурак!]. Она ткнула угольком в направлении С'аша. Реакция была мгновенной. С'аш вскипел. Он резко вскочил, сбивая свечу. Два шага – и он был перед ней. Его большая рука в перчатке с хрустом впилась в ткань ее плаща и рубашки чуть ниже шеи. Мотылёк вскрикнула беззвучно, роняя уголек. Ее ноги оторвались от пола – он поднял ее до уровня своих глаз. Ее белая маска оказалась в сантиметрах от его птичьей. В прорези её глаз горели яркие точки испуга и гнева. Она не сопротивлялась, лишь смотрела, затаив дыхание. — Хороший?! — прошипел он, и его голос, низкий и хриплый, был полон такой ненависти, что было страшно проявить не ту эмоцию. Его пальцы впивались в ткань. — Хороший?! Он чудовище, По! Чудовище, которое назвалось нашим Королем! Из-за него у моего народа НЕТ БУДУЩЕГО! Он все исказил! Все извратил! Он... — С'аш задыхался, слова смешивались с яростью. Он тряхнул ее, не сильно, но достаточно, чтобы маска съехала набок. — Он уничтожил нас! С'аш выпрямился, резко разжал пальцы. Мотылёк грузно опустилась на каменный пол, едва удержав равновесие. Он не смотрел на нее. Развернулся, шагнул к лестнице и исчез вниз, в полумрак зала, только пестрый плащ мелькнул и затерялся среди палаток. Мотылёк поправила съехавшую маску пальцами, дрожащими не от страха, а от невысказанного гнева. И уходи! Мне все равно! Совсем! – яростно подумала она, тщетно пытаясь заглушить странное щемящее чувство в груди. Уж точно не привязалась к этому грубияну. Последняя мысль прозвучала особенно саркастично в ее голове, и она с силой тряхнула головой, будто отгоняя навязчивое сравнение. Она просто запуталась. Да. Только и всего. Прошли дни. Мотылёк видела его мельком: он приходил поздно, ложился на свой плащ спиной к ней и молча курил в темноте, запах горького дыма смешиваясь с запахом пыли. Однажды утром, возвращаясь от ручья с водой, она увидела его в дальнем конце зала. Он стоял, ссутулившись, перед двумя другими в таких же пестрых, потрепанных плащах – оставшимися из Птичьего Гнезда. Голоса были приглушенными, но жесты – резкими, отрывистыми. С'аш ткнул пальцем куда-то вверх, к сводам, потом сжал кулак и ударил им в открытую ладонь. Один из собеседников резко отмахнулся, развернулся и ушел. Второй что-то бросил через плечо, прежде чем последовать за ним. С'аш остался стоять один, его фигура в полумраке казалась внезапно очень усталой. Он провел рукой по птичьей маске, потом резко дернул головой и тоже скрылся из виду. Больше Мотылёк не видела его спутников. Вскоре по лагерю, у костров и у полупустых котлов, пополз шепот: «Говорят, отряд из Гнезда... Наткнулся на патруль Короля у подножия Храма... Никто не вернулся... Остался только С'аш, тот, что стережет дитя света...» Мотылёк проснулась от непривычной тишины. Не было рядом ровного, чуть хриплого дыхания, не пахло дымом. Она приподнялась на локте. Место С'аша на каменном полу было пусто. Совершенно пусто. Ни пестрого плаща, ни свертка с немудреными пожитками, ни длинной курительной трубки – ничего. Только пыль да холод камня. Она обошла весь их уступ, заглянула за стеллажи. Спустилась вниз, в главный зал. Прошла мимо спящих семей, мимо стариков, уже бредущих к скудному утреннему пайку. «Не видели С'аша? Того, в птичьей маске?» – пыталась спросить она глазами, жестами. Люди лишь пожимали плечами или отворачивались, погруженные в свои заботы. Его не было. Нигде. «Ну и отлично!» — мысль ударила с нарочитой силой. Теперь никто не будет хватать, кричать, контролировать каждое движение. Никто не будет трогать по ночам. Она попыталась представить облегчение, свободу. Вместо этого холод камня под босыми ногами казался пронзительнее. Свобода. Теперь она могла читать сколько угодно, где угодно. Могла дождаться... Да! Дождаться, когда Мегаптица пошлет на землю первых новых Мотыльков! Она, По, свидетельница стольких событий, пережившая Короля и падение целой цивилизации, встретит их. Расскажет им всё — о Хранилище, о духах, о том, каким мир был до. Они будут слушать ее, раскрыв рты! Она станет... знаменитостью. Живой легендой для новых поколений. Эта картина — она, окруженная сияющими новичками в стенах знакомого Хранилища — на миг согрела ее изнутри, яркая и обманчиво простая, как свет в кромешной тьме. Она крепче закуталась в свой плащ, пытаясь удержать это тепло. *** Прошли годы. Влажные фантазии о встрече с новыми Мотыльками иссохли, как последние ручьи в Лесу. Связь с поверхностью оборвалась навсегда – каменные двери Хранилища стали их вечной крышкой. Голод, острый и беспощадный, скосил многих. Крабов, этих юрких тварей с мерзкими ножками, ловили яростно, но их становилось всё меньше. Они уползали всё глубже в непроглядную тьму нижних ярусов, туда, где даже свет По казался жалкой искоркой. Лагеря беженцев больше не существовало. Остались островки жалкого существования: старики, чьи глаза потухли раньше тел, да дети с лицами маленьких стариков. Все, кто мог держать нож или свечи, ушли вглубь каменных лабиринтов – на поиски пропитания, на охоту за последними крабами, навстречу собственной гибели. Лишь пара изможденных взрослых, тени былых стражников, патрулировали центральные залы, охраняя немощных от худшего – от ночной тишины, прерываемой иногда слишком влажным хрустом и приглушенными стонами. Каннибализм перестал быть слухом. По тоже ушла. Не в поход за едой, а в бегство от реальности. Она не могла смотреть, как угасают последние огоньки этого народа. Ее путь лежал в самые дальние, самые разрушенные уголки Хранилища Знаний – в отсеки, которые были завалены или повреждены еще до ее первого прихода сюда, в прошлой жизни. Там, среди рухнувших стеллажей и треснувших фресок, под слоем вековой пыли, она искала свитки. Любые. Чтение было ее единственным якорем, единственным способом не сойти с ума в этом каменном гробу. Она сидела на корточках в узком проходе между грудой обломков и еще целой стеной с нишами. Свет ее собственного плаща тускло освещал страницы древнего манускрипта о созвездиях, которые никто уже не увидит. Вдруг – шорох. Не крабий. Приглушенный, осторожный. Мотылёк замерла, прислушиваясь. Шорох повторился – совсем близко, за грудой камней справа. Она отложила свиток, неслышно поднялась. Обогнула завал. В узкой щели между двумя массивными каменными полками, некогда рухнувшими друг на друга, сидел беженец. Она узнала его – тот самый юноша, который когда-то прибыл сюда ребенком и помогал нянчить малышей. Теперь он был худ, его одежда висела лохмотьями. Он сидел, поджав колени, что-то копошась в тени. Услышав ее шаг (а точнее, засёк свет), он резко поднял голову. Его глаза за простой деревянной маской широко раскрылись от ужаса. Мгновение они смотрели друг на друга в мерцающем свете По. Потом он резко, почти судорожно, поднес ко рту вытянутый палец. К тому месту, где под маской должны были быть губы. Жест был ясен: тишина. молчи. ни слова. ни звука. По поняла. Медленно, очень медленно, она кивнула. Потом так же медленно развернулась и пошла назад, к своему свитку, оставляя юношу в его каменной щели наедине с тем, что он прятал или от чего скрывался. *** По шла обратно тем же путем спустя несколько часов – то ли надеясь найти новый свиток за завалом, то ли подсознательно проверяя. И наткнулась на него. На полусгнивший ремешок, на грубую деревянную поверхность, знакомую по силуэту. Маска. Та самая, что была на юноше. Она валялась в пыли у подножия каменных полок. Холодный ужас, острый и липкий, обволок По. Она замерла, не в силах оторвать взгляд от деревянного лика. Никаких следов борьбы, кроме самой маски. Никаких криков не было слышно. Она знала: здесь не было Темных Драконов. Не было внешней угрозы. Угроза была здесь. Внутри. В них самих. Разумные существа, – пронеслось в голове, и мысль была леденящей. Такие же, как я. Способные на... это. Страх сменился жгучим стыдом – не за них, а за саму мысль. Она отпрянула, спина уперлась в холодный камень стены. Дыхание участилось, туман вырывался из-под белой маски. Нет! – яростно отгоняла она страх. Не Король виноват! Эта мысль вспыхнула, как защитный барьер. Он не убивал их здесь, в темноте. Он не заставлял их грызть друг друга! Она сжала кулаки, глядя на брошенную маску. Он хотел единства! Хотел порядка! Сильной руки, чтобы они не превратились вот в... в это! В ее сознании Король представал не тираном, а строгим, но справедливым правителем, который пытался удержать народ от сползания в хаос. Он молодец! Он объединял! Строил Ковчег! Готовился к будущему! А они... они недостойны были его правления. Не смогли понять, оценить... Объединял? Пока его народ умирал от голода в каменной ловушке, Король, по слухам, все так же правил в Долине Триумфа, возможно, пируя в своем дворце. Сильная рука? Та самая рука, что заковала в клетку Обиту и превратила ее в источник света. Порядок? Порядок, который привел к войне, разрушению Леса и бегству уцелевших сюда, в эту могилу. По видела все это. Но ее разум, ее израненное сердце отчаянно цеплялись за образ доброго, непонятого правителя. Она нуждалась в этом образе. Без него рушилось все – ее прошлое, ее смысл, ее оправдание собственного существования. Мир вокруг был чудовищным, несправедливым, и виноватыми в нем были не Король, а те, кто его не понял, не поддержал, кто оказался слаб и жесток. Она подняла маску с пола. Дерево было шершавым, холодным. Она прижала ее к груди, как доказательство падения тех, кто должен был быть достойным света. Но не был. Никогда