Часть 1
7 июня 2024 г., 22:09
Примечания:
перезалив с другого акка - мне его жаль, пусть живёт.
Вот смотрит Нацу на мага, и смеяться хочется. До боли, до слёз, от всей души и без злобы, безумно так, по-распиздяйски, как там — в гильдии. Хотя в душе вулканы скребут и шипят виверны.
Эльза что-то кричит, что должно остановить, вразумить их (двух баранов), баюкает бессознательного, но ещё живого Симона — Нацу чует, что юноша ещё жив, но большей половиной туловища в могиле, — хороня осколки прошлого.
Сестринское: «Не лезь!» — звучит как: «Спаси… меня…».
Только от этого не легче.
Желание казнить сволочей кажется более практичным, чем плакать о горькой доле.
Она и с этим разберётся, только позже. Не сейчас. Глаза следят за каждым движением, вздохом, сокращением грудной клетки, отслеживая биение чужого сердца.
Сердце у мага громкое, горячее, живое. Стучит так, будто хочет вырваться, но в то же время такое спокойное, что Нацу непроизвольно урчит. Про себя. Смыкает глаза от удовольствия. Слышать такое «боевое» сердце, такое «отчаянное», такое «непримиримое» — услада для нечеловеческого слуха.
Мрази имеют свойство плодиться со скоростью тараканов и заражать этим окружающих.
Ведьма обречённо кривит губы в одну сторону — скалится.
Ещё один осквернённый.
Глаза вечной раздолбайки, у которой на уме, кроме драк и еды, ничего нет, на таковые не тянут. Сейчас Нацу настоящая, неподдельная, твёрдо стоящая на босых ногах. Монолитная, как скала, которую не убедить и не подкупить.
Скулёж названной сестры эхом отдаётся в ушах — сердце болезненно сжимается. Здесь нет правых и виноватых.
Никто не виноват в том, что случилось. По крайней мере, те, кто здесь находятся.
Это немного бесит.
Никто из них — все жертвы обстоятельств. Даже Нацу, Грей, Люси и Хеппи, за которыми ещё и водная магичка увязалась.
Остальные — чужие, их она не знает, но и узнать не особо хочет, понять их — значит принять и их боль тоже. А боли ей и так предостаточно — натерпелась вусмерть. Но жизнь — штука странная, никогда не знаешь, куда повернёт. От этого не легче.
У Нацу болит то, что люди называют сочувствием. Болит и ломается вдребезги.
Смертникам не сочувствуют, не обнимают, прижимая к груди так трепетно. Смертников убивают, чтобы те больше не натворили того, от чего в посмертии стыдно.
А Драгнил улыбается нежно-нежно, машет ладонью на отмашку, от чего волна ветра вышвыривает старшую волшебницу из R-системы, как пробку из бутылки.
Глаза у Эльзы большие, испуганные. В них поместилась бы целая морская бездна.
Нацу знает — той ничего не грозит, потому что Эльза своя, от неё пахнет сородичем — драконом-чаровницей — слабо, но пахнет. Она выживет, и другу умереть не даст. Нацу не волнуется.
Падать далеко, но страшит не это. Не то, что её брат летит вместе с ней, а то, что подруга — почти сестра — остаётся один на один с её кошмаром во плоти.
Только Нацу это не задевает, не пугает, и то, как будет злиться на неё Скарлетт, как будет причитать и взваливать всё на себя, пытаясь уберечь младшую. Глупую и несмышленую балбеску, с которой и взять нечего, кроме синего кота и закопченного шарфа.
Магичка делает то, что не должна. И довольна этим. Но и это с какой стороны посмотреть, вроде и не должен, а отблагодарить хочется, так хочется, чтобы это отвратительное слово не отягощало и без того херовую жизнь. А у Нацу она из них (из долгов) соткана. Белой ниткой, алой лентой и принесенными в жертву жизнями, исписавшими страницы её истории. Благодарность — самое лучшее, что она может сделать. Лучшее, что может дать, так как та идёт от самого сердца. По крайней мере, от того, что от него осталось. Благодаря и жизнь ярче, и трава зеленее, и вообще дышать проще.
Цепи чужих клятв и обетов — легче. За пределами ритуальной залы до боли знакомые мёртвые воды и долгие метры падения к килю лодки, которую отравленные волны относят всё дальше и дальше.
Мёртвое море волнуется, ледяной ветер шевелит растрёпанные пряди, бьет по затылку. Эфирион холодит ступни, пятки колют крошки твёрдого эфира.
Холодно, зябко, стынет горячее тело — хочется жить, петь и плясать, всё, лишь бы согреться. Даже пламенная суть бессильна и ничего против желания воспламениться не имеет. Чужое присутствие давит, но не более того, хочется оббежать каждый закуток и сжечь всё до основания.
Магия, как горсть сушёного дурмана, манящая, сладкая. Но кривая и вонючая — неправильная.
У того человека же была лёгкая, тоскливая, извиняющаяся, горькая, как полынь, но родная. Несмотря ни на что, пахла забытым домом и полевыми цветами. Совсем не то, какой бы аромат имела его тьма.
Здесь же на каждый миллиметр приходится холод, смрад и трупное зловоние. Нацу противно.
Но со злобой и болью этого места она не в силах справиться. Только уничтожить.
Кристальный эфир впитывал в себя энергетику смерти. Мучительной и болезненной.
Мерзкой.
Она может только догадываться, что здесь происходило. Осознание того, что этот механизм был разработан, чтобы вернуть Её, пугает до дрожи. Несмотря ни на что, она рада, что всё это — пустая затея. И сама Нацу к этому кошмару не имеет отношения. Только косвенное и притянутое за уши.
Эмоциональный штурм от гнева до тоски проходит быстро, занимая в реальности доли секунды, достигая точки холодного кипения. От этого легче — уничтожить проще. С обветренных губ ведьмы слетает сухое «прости», ритуальные татуировки вспыхивают черной вязью на руках, и тяжёлый хук впечатывается под дых мага небесных тел.
Жерара жаль до дикого крика, разрывающего собственный разум, и только сень прожитых веков, полных лишений и безумия, тихой дланью защищает от внешнего мира. Они так похожи и разные до одури, сердце не прекращает щемить, и нить родственных душ ещё крепче оплетает запястья, наливаясь кровью и золотом. Не обрубить и не вырвать, не сжечь и не растворить.
Печально, но не критично.
Убить не получается — рука дрожит, а выбить дурь — пожалуйста. Правда, мага надолго не хватает. Удар сильный, магический, в очаг направленный. Склеры сереют, теряя всякий намёк на жизнедеятельность, тело мякнет, затихая.
Нацу трепетно опускает мальчишку на пол, убирает растрепанную чёлку со лба, водит пальцами над лицом, шипит ритуальные фразы. Драконья свадьба окончена по всем правилам, жаль только, времени на всё про всё непростительно мало. Вернее, нет вовсе.
Последний штрих и поцелуй, как в сказке, золотая вязь выжигает полипы чужих проклятий и обетов, замещая их на другие, брачные.
Мальчишку совершенно не жаль, но это последний раз, когда тому навязывали чужую волю. Тот свободен от смертельного яда — Нацу нашла то, что искала так долго.
Всё честно.
***
Темнота родная, немного зловещая, яркая. Затягивает в омут и не желает выпускать. Там тепло и уютно. Как в объятьях матери. Руки у мамы были нежные. Наверное. Нацу плохо помнит. Она практически не помнит той беззаботной жизни. Не помнит ни лиц, ни имён. От этого тоскливо и малость одиноко. Но знает точно, что он был точной её копией. Она не любит одиночество. Особенно, когда ты одна в большом-огромном мире, где нет ни одного знакомого запаха, ни голоса, ни ласковой руки, что так трепетно сжимала её маленькую раз в месяц, может, чуть реже. Он приходил внезапно. Уходил и приходил. Приходил и уходил, но всегда обещал вернуться. Не вернулся. Воспоминания кружились, полыхали, затягивались тяжёлым дымом, застилали обзор, не давали дышать. Покрывались копотью. Жутко, зябко, жарко, холодно… Всё смешалось в цветастую кашу из запахов и криков. Завертелось в калейдоскопе красного, чёрного и золотых вспышек. Сотряссаясь в оглушительном рёве. Мир залился ярким заревом пламени кострищ и боли. Пахло горелкой, плотью. Сладко, горько, дымно. От обилия чувств и запахов в голове будто хлоркой посыпали, чтоб наверняка растаяли последние зачатки разума. Горячая земля обжигает острые колени, люди бегут толпой, запинаясь обо всё на свете. Давка несчётная. Пригород Мелидиана укрыт чёрным дымом. В ушах стоит нестройный хор голосов и панических криков вперемешку с ругательствами. Опереться руками в гальку, перенести вес с коленей на руки, как что-то сносит с ног. Сильно, больно, воздух вылетает из рёбер, перед глазами темнеет и танцуют мушки. Кто-то подхватывает под руки, вытаскивает, несёт в сторону, прячет. Запах мускуса и чего-то эдакого щекочет ноздри. Вдохнуть и не выдохнуть. Так бы и дышала вечность. Звериные глаза должны напугать, но до них нет дела. Волосы у него колючие. Серые. Как пепел, летающий в воздухе. В округе пляшут тени и языки пламени. Чужого, страшного, опасного. Руки у мужчины родные, тёплые, жаркие. Так бы и провела в них вечность. Жар чужой магии манит, завораживает. Так и хочется окунуться, коснуться и утонуть в омуте чистого эфира, фонящего от мага за версту. Человека ли… Нет. Мага. От человека там осталось мало. Очень. Синие радужки, вытянутый зрачок, бронзовая кожа в зареве драконьего пламени. Тени пляшут по стенам, на задворках тихнут чужие стоны. Руки у родича тёплые, крепкие, опасностью тянет за версту, как и защищенностью. Оттого тянет чем-то таким, от чего хочется доверять и принять в свою стаю. В семью. Туда, куда остальным дорога закрыта даже себе неясным причинам.. Почему он здесь? Не ясно. Но факт остаётся фактом. Их было двое. В глазах темнеет. Мутит. Горло хрипит. В глотке запах пота и горелых тел. Сколько бы его руки не светились ярким аквамарином, и глаза не сверкали до ужаса сосредоточенно, ничего не помогает. С ярким светом приходит и умиротворение. Всё затихает. Не важны ни боль, ни дым, ни гарь, сбивающая с дыхания. На душе мир и покой. Тишина наступает на пятки. От этого уголки губ ползут вверх. На груди тепло. Что-то пушистое щекотит нос. Хеппи… Кот, свернувшийся на груди клубком, сонно ворочается, трёт глаза лапками, виляет хвостом, будто маятником. Закатное солнце щекочет ноздри. Сон прошёл, прошлое истаяло с закатными лучами Солнца цвета яшмы. Кот довольно мурчит, пока Нацу теребит у того за ухом, проходясь тёплой ладонью от макушки вдоль затылка. Руку обжигает свежий ожог, расплываясь брачной татуировкой на предплечье, сливаясь с ритуальными вязями. Сплетается с золотыми и чёрными нитями в чудаковатый узор, напоминая о том, что недавно произошло.***
Вся жизнь будто перед глазами. Мир рушится. Она летит в пропасть, под заливистый смех самой светлой улыбки, что видела в жизни. Рядом, где-то в полуметре от нее безжизненным кулем падает Симон. В чудеса она не верит. Те давно кажутся чем-то нереальным. Эфемерным. Потянись — растают. Чудо. Но донельзя высокая волна ловит её и названого брата. Брата по оружию. Друга… Когда-то. — Где Нацу? Люси с водной волшебницей подают голос, затаскивая раненых на борт. Сухое полотнище ложится на избитые и мокрые от воды плечи. Эльза ни жива ни мертва, хотя судя по ощущениям живее всех живых. Имя волшебницы отдаётся в ушах песком волн и звоном колокольчика. Грей шипит сквозь зубы, пытаясь выровнять дыхание. Башню сотрясает от грохота и взрывов, та буквально рассыпается на глазах. Куски эфира летят во все стороны, всполохи разномастного пламени пышут во все щели. Грохот ломал слух. А потом тишина, зловещая и пустая. Мёртвая. Нестройное дыхание десятка человек резало слух, волны лизали карму старого, но доброго баркаса. Всё замерло.
