И одна ночь

***

      На закате бабушка Ариба любила сидеть перед палаткой. Она просила Сайно сыпать ей кофе «покрепше» и нести пяток фиников, косточки от которых она крутила меж узловатых пальцев, мешая со звеньями четок – девяносто девять, на каждое из имен царя пустынь. Бедуины Сумеру считали себя его сыновьями, потомками древнейшего из народов, по крайней мере, таковыми их считала бабушка Ариба. Она носила повязанный на лбу черный асаб, хотя дед умер давным-давно; отщипывала для Сайно самую румяную часть лепешки, отряхивала ее от песка и добавляла в кофе «снегу», хотя отец Сайно говорил, что детям вредно сладкое. Бабушка Ариба была старейшей альфой в их племени. Она видела мир – даже таинственный снег – своими черными, как два угля, глазами. Говорила, что не помнит, сколько лун до Мондштадта (слово сначала сухо терлось о язык, а затем билось, как полог палатки на ночном ветру), но когда они с дедом покинули Сумеру, старший брат отца Сайно едва держал голову, а когда прибыли, он пошел своим шагом. Снег забрал первенца у Арибы. Она вернулась в Сумеру, усвоив, что детям Дешрета место среди песков, а не елей (колючее, но не как кактус, высокое, выше деревьев на границе с джунглями). В тяжелые времена бабушка Ариба говорила: барабан уже привык к ударам. Она не боялась смерти, она ее ждала. Складывала крапчатые руки на животе и ложилась на спину, объясняя маленькому Сайно, что хоронить ее надо ногами к великим пирамидам, а головой – к джунглям, чтобы птицы пели аккурат в уши, а она в загробной жизни встала и пошла прямиком к Дешрету на поклон. – Покладешь один камень здесь, – Ариба хлопнула себя по лбу. – А другой к ногам. Тяжелые бери, чтоб по песку за ночь не утекли. Сайно так и сделал. Ему было двенадцать, когда не стало Арибы, а отец сделался старейшиной их небольшого племени. Бабушка не одобряла разбой, но ее неодобрение умерло вместе с ней, а денег с продажи награбленного у небольших караванов могло хватить на несколько месяцев. Сперва всегда покупались верблюды или козы, иногда хорошее седло, посуда, обувь или цепочки и красные нити для подросших невест, за которых ожидался жирный калым. Обычно такой давали за женщин-бет с красивым лицом, широким бедрами и крепкими волосами. – А сколько дали бы за омегу? – еще до смерти Арибы отец брал Сайно с собой посмотреть на сватовство, как мальчика, который однажды станет мужчиной и альфой. – Ты в жизни не увидишь столько верблюдов и золота, – отец криво усмехнулся. Сам он рассказывал, что видел омегу лишь однажды. Она была одета в нихаб и окружена наемниками, но запах – едва различимый с расстояния засады – угадывался все равно. Тот караван отец грабить не стал. Слишком много было оружия, а воины сопровождения держались так, что было ясно: своих людей придется отправлять на смерть. Если чай окажется соленым – жених ей не понравился. Если же сладким, то свадьбе быть. – Ну что? Отведал, Куат, чайку? – младший дядя Сайно никак не мог успокоиться. Ему свататься положено было только в следующем году. Нервозность он глушил насмешкой над чужой неудачей. – Да она же некрасивая. Я только рад. – А ты уж прямо закатное солнце. Сайно посмеивался то над одним, то над другим, пока ждал отца, улаживающего с отказавшей семьей последние вопросы. Шатер был богатым, сласти к чаю – тоже. Такой семье калым Куата был смехотворен. Сайно это понимал, хоть и был слишком юн, чтобы думать о женитьбе – он и не думал (разве что со смутным страхом). Куда больше его занимала соколиная охота, которой обещал научить его отец, или шанс проявить себя, если позволено будет вместе с мужчинами и альфами ограбить караван. Снискать славу в племени, принести моры – это почитали. Даже Ариба, не одобрявшая разбоя, пила кофе и ела пастрому, купленные с продажи награбленного. Сайно хотел принести что-то в свой дом. Хотел быть кем-то. Хотя бы тем, кто может заплатить за понравившуюся бету, как полагается. Но луны шли, а отец не брал его с собой. Сайно оставался охранять стоянку вместе со стариками и такими же мальчишками, как он сам. В те дни ему не хватало Арибы, которая рассказами обо всем на свете могла скрасить каждую минуту ожидания. Сайно не знал своей матери, но представлял ее похожей на Арибу – такой же высокой, строгой, с тонкими морщинками вокруг глаз от лукавых улыбок. Она была бы моложе, лицо – глаже, волосы – черней, ее руки не были бы похожи на перевитую корнями сухую землю. Сайно мог бы прижаться к ее плечу, как прижимался когда-то к плечу Арибы, принять, пока никто не видит, ее ласку. – Не торопи время, ибну, иначе захочешь повернуть его вспять, – слова матери были бы строги, но прикосновения – нéжны. Сайно представлял их украдкой, полагая, что лишь детям свойственен отчаянный поиск любви. Ариба при жизни рассказывала о матери мало: однажды она ушла и не вернулась. Отец говорил, что ее забрала пустыня.

***

– Нет, – голос отца звучал бескомпромиссно и в прежние времена Сайно не посмел бы с ним спорить, но теперь запал был сильнее. – Но почему? – Джунгли – не игрушка, Сайно, – Сайно знал это, и потому так хотел взглянуть. Только взглянуть – он не просил отпустить его в дикий лес надолго. Ариба часто говорила о джунглях, снегах, иных племенах: одни жили в серых домах и клали крыши черепицей, другие поклонялись камню. – Вы все равно уйдете по наводке. Ты не берешь меня с собой, а здесь рукой подать. Лес видно даже ночью. – Ты еще слишком мал. – Но мне четырнадцать! Отец отвернулся от сумки, висевшей на седле то и дело мычавшего верблюда, и наклонил голову, посмотрев на сына сверху вниз. Сайно знал, что растет медленно – это заставляло его расправлять плечи и храбриться в разы пуще сверстников. – Через два года ты будешь готов. А пока оставайся сторожить племя. – А лес? Их племя редко останавливалось у самой границы, где песочное море впадало в зеленую траву. Сайно видел эти места ребенком, но тогда о них не помышлял, напуганный россказнями о том, как запросто в джунглях пропадают люди. Твоей гибели – говорили в пустыне – там желает каждый цветок и каждый паук, а древний народ, живущий в самом сердце леса, охраняет свои смертоносные владения так, как не сторожат даже казну сумерского султана. – Зачем тебе туда? Сайно замешкался – он и сам не знал толком, лишь в мыслях звучал голос Арибы: в джунглях растет дерево стеркулия, его плод – красный рот с черными зубами на каждой вершине пятиконечной звезды. – Хочу взглянуть. – И только? Ради этого рисковать неразумно, – отец нахмурился. – Любопытство стоит жизни? Стоит слез твоей семьи? Это доводы ребенка. Вот почему тебе стоит еще подождать, прежде чем проситься с нами. Сайно сжал губы, уронил голову после секундного колебания. Отец, не дождавшись от него ответа, развернулся к верблюду: – Мы вернемся скоро. Если пройдет успешно, вечером будет праздник. Послезавтра мы снимемся со стоянки, и я возьму тебя на рынок. Только будь разумен. Сайно кивнул. Он знал, что продажа важна, но вдохновлен не был. Пригородная суета Сумеру была ему непонятна. Она пугала, как пугает все грязное и несправедливо жестокое.

***

Женщины смеялись, а монеты, повязанные вокруг их поясов, звенели, обрамляя стук барабана. Играл Фаик, пронырливый старик, который с хохотом тянулся к юбкам незамужних девушек. Он не касался, только пугал до задорного визга. Взрослые пили каву и пальмовое вино, а главный костер поднимался выше шатров. Сайно смотрел на него, но подходить не спешил. Отряд отца вернулся с большой добычей: если удастся продать все награбленное, можно жить до самой зимы – племени много не нужно. – Хочешь глоток? Никому не скажу, – рядом сел Куат с чашей. Сайно склонился, понюхал напиток и тут же отодвинулся, наморщив нос. Куат рассмеялся, а Сайно насупился – такие взрослые вещи были ему не нужны, он хотел иного. – Не расстраивайся, – Куат приобнял его, сжал плечо и хорошенько потряс. – Гляди лучше, как пляшет Масуна. Масуна была хороша. У нее были красивые руки и длинные волосы. В любое другое время Сайно рад был на нее посмотреть. – Я не хочу смотреть на Масуну, – он высвободился из объятий и поднялся с вытащенного на песок ковра, чтобы отойти за палатку подальше от гомона и жара. Сайно шел быстро, тяготившее сердце он не мог облечь в слова. Оставшись в лагере, он просидел в одиночестве, глядя то дюны, по которым ушел отец и другие мужчины, то на виднеющийся лес, гадая, сможет ли он отлучиться незаметно. Весь день Сайно не покидал стоянку, а когда общее напряженное ожидание сменилось радостным облегчением, держаться больше не смог. Кто знает, когда еще они окажутся так близко к джунглям. Ариба, видевшая чуть ли не весь белый свет, дожила до глубокой старости. А она была, пусть и альфой, но женщиной. Сайно подошел к стене леса – джунгли не начинались постепенно, как начинался окруженный поселениями бедноты Сумеру, они росли так, словно кто-то однажды начертил границу, отделив зелень от солнца. – Дерево гаф растет одиноким и вверх, кроной касаясь неба, – говорила Ариба. – Дерево сиссу растет везде, оно не кончается вовсе и никогда не одиноко. Сайно знал, что нарушает правила. Но он готовился принимать решения и нести за них ответственность, поэтому раздвинул тугие лианы и шагнул в лес. Сначала было лишь темно, гораздо темнее, чем в пустыне, которую ночью окропляют звезды. В джунглях луна едва-едва проникала сквозь густые кроны. Сайно сделал несколько шагов и притих, прислушался – шорох, стрекот, щелканье, все стихло вместе с ним. Только отдаленный звук падающей по камням воды – его Сайно различил отчетливо и принял за ориентир. – Если зайдешь слишком далеко в джунгли, то встретишь валука шуна. Древнейшее племя, – Ариба отмерила на четках четыре звена. – Ты столько проживешь, – она отпустила пальцы и четки свесились вниз, упали кисточкой на колени. – А они вот столько. Стоило глазам привыкнуть, плотную темноту озарил свет. Сайно замер в восхищении, когда его ноги по лодыжки утонули в мерцающей голубой траве. Он медленно провел ступней по кругу, очертив темную дугу. Травинки плавно разогнулись обратно и след его движения исчез. – Они живут в синей земле и стараются не общаться с людьми. Тогда Сайно подумал, что Ариба ошиблась, ведь джунгли зеленые, но теперь он видел, что ошибался сам. Цветов было много, они утопали в флюоресцентной синеве, стелились по оплетающим ветви деревьев лианам, взлетали или расползались, когда Сайно подходил слишком близко. Он уже не боялся заблудиться – так велик был его детский восторг. – Если встречу, они убьют меня? – тогда Ариба лишь улыбнулась. Сайно счел это добрым знаком. Шум воды нарастал. Хотелось взглянуть на родник. В оазисах Сайно насмотрелся разных, но в джунглях все было по-иному. Он отодвинул в сторону петли лиан, пошел тихо, словно знал, что следует остаться незамеченным. Все ниже пригибался, шаря босыми ногами по устланной листьями и травой земле, чтобы не запнуться о вздыбленные над почвой корни. Его вело что-то смутное, но приятное. Словно Сайно выслеживал добычу, хотя ясно было, что небольшой водопад, шумевший впереди, не мог сорваться с места и исчезнуть в зарослях. Сладкая дымка стала гуще, когда последняя ветка была бесшумно отведена в сторону. Сайно притих. Земля вокруг падающей по камням воды была устлана голубыми цветами. Свет от них был ярче, чем от невысокой травы. В нем можно был разглядеть сидящий на камне силуэт. Сайно затаил дыхание. Сидящий купался, он был обнажен. Сайно видел обнаженных сверстников и мужчин, это не было в новинку, стесняться подобных себе – глупо. Но теперь что-то не давало покоя, что-то смутное, оседающее на коже и требующее приблизиться, рассмотреть, обнюхать, прикоснуться. Осознание этого желания обожгло стыдом. Похожее Сайно испытывал, когда тайком наблюдал за взрослыми купальщицами. Сидящий на камне разогнулся, поднял голову и Сайно приоткрыл в изумлении рот. Над головой незнакомца поднимались два острых лисьих уха. Это был не человек. Валука шуна. Сайно разглядел и хвост, который сначала не заметил – темная шерсть в полумраке сливалась с камнем, но стоило один раз верно угадать силуэт, и он начинал проступать отчетливо. Валука шуна не торопился. Он промакивал волосы, гладил блестящие уши, затем присел, уронив в воду конечности и повернувшись в профиль. Красивый, подумал Сайно, ниже пригибая ветку, загораживающую обзор. Валука шуна выглядел ровесником Куата, но Сайно знал, что внешность этого народа обманчива – они жили дольше людей и иначе считали годы. Хотя опущенное к воде лицо не отличалось от человеческого, только ярче сияли глаза, а кожа была бледной – Сайно взглянул на свои руки: он не был так бледен даже в голубоватом свете трав. Валука шуна был жилист и гибок, он двигался плавно, как двигаются ришболанды. Сайно не мог оторвать взгляд. Внутри сжалось и ухнуло вниз, когда острое ухо дернулось, стряхивая лишнюю воду, а пальцы взлохматили короткие волосы, оголив лоб. Дымка вокруг родника становилась гуще. Сайно поймал себя на том, что дышит глубоко и жадно, едва сдерживая себя от желания шагнуть на крошечную поляну и заговорить: вдруг валука шуна поймет сумерский? Будь на месте купальщика человек, Сайно бы не раздумывал, он не раздумывал бы и будь на его месте… кто-то другой. Словно его наблюдение было стыдно не только от того, что тайно. Валука шуна поднялся, стряхнул с себя воду, потянулся к сваленой на траве одежде и облачился в подобие короткой галабеи. Рубаха едва закрыла его колени, свесившись по бокам, он подобрал ее концы и завязал вокруг под хвостом. Без кафтана он выглядел совсем юным. Сайно подобрался, поднялся на носки, чтобы разглядеть больше. Валука шуна обсыхал, возился с пышным хвостом, и запах, до этого заглушенный родниковой водой, наливался силой. Сайно сморгнул, жар обжег его щеки. Нельзя понять, что видишь перед собой, если раньше никогда этого не знал, но Сайно был уверен: и дымка, и колотящееся сердце, и желание подойти ближе, нужда прикоснуться… Валука шуна был омегой. Он был один, совсем близко к границе леса, где в нескольких десятках метров в небе вились отсветы огромного праздничного костра. Где бедуины, промышляющие разбоем, праздновали большой куш. А сколько дали бы за омегу? Страх обжег Сайно, как обжигает ноги полуденный песок. Он хотел выйти из укрытия и прогнать валука шуна глубже в лес, но не успел. – Ты молодец, – прозвучало над ухом. Сайно крупно вздрогнул и обернулся – за его спиной стоял Куат. Его лицо хищно улыбалось, а ноздри раздулись, он опустил ладонь на рукоять короткого ножа у пояса. – Я не зря пошел за тобой. Ты в жизни не увидишь столько верблюдов и золота. Нежная дымка запаха переменилась, настороженно задрожав. Сайно посмотрел в сторону омеги, натолкнувшись на направленный на них взгляд – иной, но тоже хищный. Он светился изнутри, как светилось все в ночных джунглях.