И одна ночь

***

– Скажи господину, как твое имя, – Шафак подтолкнул Сайно вперед между лопаток. Его голос все еще смеялся, но слова звучали твердо. Сайно остановился перед низким столом, за которым, сложив ноги, сидел почтенный человек. Он держал плечи прямо, одна его ладонь обнимала стакан-армуду, другая была уронена на домотканый цветастый килим. Сайно назвал свое имя. Его обуяла робость от того, как богат был особняк и как чисты были одежды человека. – Ты сын пустыни, Сайно? – спросил тот. Сайно кивнул, а человек улыбнулся. Едва заметно, но его взгляд потеплел. – Гляди же ты, Шафак, ведешь ко мне своих братьев, – господин поставил чашку на маленькое блюдце. Он покачал головой и посмотрел на Сайно. – Меня зовут Аяз. Шафак рассказал тебе? Сначала ты станешь моим сыном, а через два года – сыном султана. Так будет до последнего твоего вздоха.

***

Знамя Аяз-ходжа было белым – так сказал Шафак, прежде чем Сайно переступил порог особняка. Полы в этом доме были мозаичными, посуда – фарфоровой (Сайно прежде не брал фарфора в руки, но звучало определение торжественно), окна – высокими, с богатыми сводами и узором витражей. Кухня и хамам были вынесены во двор, выступающая за стены постройки печь – усыпана изразцами. Сайно больше всего боялся испачкать пол – он и испачкал, но Аяз не разгневался. Его смуглое лицо, не утратившее красоты за сетью морщин, было недвижимо. Он носил чалму с золотой нитью и суконную галабею, его руки были чистыми, а глаза смотрели мягко. Цвет был редким – стальной холодный росчерк. Аяз-ходжа велел Сайно вымыться и вычесать волосы, прислужник принес ему чистую рубаху и мягкую обувь. Сайно отнесся к ней с недоверием, но все же надел – чужой дом велел подчиняться его хозяину. – Это тебя привел Шафак? – дверь отворилась бесшумно, застав Сайно врасплох, он затянул поясом простой кафтан и только тогда поднял голову. В тени косяка стоял мальчишка. На вид он приходился Сайно ровесником, и тот изумился, как мог так надменно звучать юный голос. – Меня. – Ну конечно, – мальчишка поморщился, словно был раздосадован, что, пусть и пришел к подобному выводу сам, но нуждался в уточнении. – Шафак привел бродягу. Ему будто нет дела до честного имени Аяз-ходжа. Сайно вскипел: он не просил у Шафака милости. На Большом базаре он с ужасом ждал расправы, пусть в глубине души и считал ее справедливой: повелся, вопреки совету, ошибся, хотя знал цену. Но Сайно не молил, так почему же этот безымянный мальчик считал себя в праве его попрекать? – Кто ты такой? – мышцы напружинились, а челюсть крепко сошлась. Мальчик выгнул бровь в немом вопросе. – Хочу знать, – громче пояснил Сайно. – Того, кто так смело распускает язык. – Как и я хочу знать того, кто повышает голос в чужом доме, – мальчишка отошел от дверей и сложил руки на груди. В показно ровном тоне подражал взрослым, решил Сайно. – Я Сайно. – Хорошо. Но я не обязан говорить свое имя бродяге. Сайно вскипел: – Имя Аяз-ходжа порочит не Шафак. А ты, – он сам не заметил, как подобрался. Запах говорил, что мальчик был альфой, но держался так, как не должен держаться мужчина. Презрение, затопившее не имеющего страсти к склокам Сайно породило гнев. – Пустынное племя – не племя бродяг. – Разве вы не бродите кругами по пустыне, – мальчишка старался остаться невозмутимым, но ладони выдали его, сжав предплечья. – Или думаешь я питаю уважение к Шафаку? – Ты не питаешь уважения даже к себе. Сайно не понял, кто начал первый, но через секунду они с чванливым мальчишкой уже катались по мозаичному полу. Тот был выше ростом, но Сайно – тяжелее в весе. Он успел наподдать, прежде чем противник изловчился и угодил точно в глаз. – Что здесь происходит?! Глубокий голос не прервал драки. Сайно опомнился, только когда его схватили за шиворот и дернули назад от сверкающего глазами мальчишки. – Аль-Хайтам! Сайно! – Шафак встряхнул его, оттолкнул в сторону, затем пихнул в грудь вновь ринувшегося в бой аль-Хайтама (он не похож на сокола, – решил Сайно – только на глупую курицу). – Прекратите немедленно. Вы думаете, где затеваете драку? Сайно сморгнул ярость и яснее оглядел комнату, примечая все, что они с аль-Хайтамом могли испортить, дав волю гневу. Стыд пришел вместе с досадой: не стоило вести себя так опрометчиво. Легкость, с которым аль-Хайтам вывел его из себя, злила Сайно больше, чем смысл глупых слов. – Он звал нас бродягами, – негромко обронил Сайно, стряхнув хватку Шафака. Тот отпустил его, назидательно ткнув под затылком. – А ты не бродяга? Я как раз рассказывал Аяз-ходжа, как тебя нашел. Сайно сжал губы. За воровство из карманов ему было не стыдно, но вряд ли Шафак рассказал только о нем. – И как же? – аль-Хайтам стряхнул с одежд пыль, а с лица – гнев. – Давал взбучку хадиру, не чтущему священный закон гостеприимства, – вступился Шафак. – Он остается, – возразил аль-Хайтам, – значит, не гость. – Наш разговор с Аяз-ходжа еще не закончен, так что Сайно твой гость. По крайней мере, сегодня. Шафак тяжело опустил ладонь на плечо Сайно, затем убрал руку и зашагал к дверям, полагая разговор исчерпанным. Аль-Хайтам проводил его недобрым взглядом, этот же взгляд был дарован Сайно, когда Шафак исчез в коротком коридоре. – Не забывай, – аль-Хайтам потер скулу, на которой, как и под глазом Сайно, наливался синяк. – «Сегодня» всегда быстротечно.

***

Аль-Хайтам оказался прав: время потекло так скоро, что Сайно бросил считать дни. Он быстро привык к распорядку особняка. Подниматься полагалось вместе со слугами, когда начинает заниматься заря, а воздух еще прозрачен и чист от зноя. Аяз-ходжа проводил им с аль-Хайтамом короткую тренировку во дворе. Неверно дышишь, говорил Аяз-ходжа каждый раз, когда Сайно забывался за усердием: воинская умелость влекла его неизменно, но господин не разрешал продвигаться большими шагами. За тренировкой следовали умывание и завтрак. Держи тело и разум в чистоте, говорил Аяз-ходжа, когда Сайно забывал вымыть за ушами или не подвязывал отросшие волосы. После завтрака наступало время, которое Сайно ненавидел и которого страшился. В особняк приходил сутуловатый сухой человек в строгом кафтане и с большой сумкой. Он оставлял башмаки при входе и величественно – несмотря на сутулость – нес себя через коридор в комнаты. В его сумке хранились чернила, перья, пергаменты и книги – все четверо заставляли Сайно страдать. Стоящее никогда не дается легко, говорил Аяз-ходжа, видя осунувшееся лицо своего нового домочадца. Сайно кивал в смирении, но не обнаруживал в себе должной страсти к наукам. Уж кто не испытывал с ней проблем, так это аль-Хайтам, чье всезнание раздражало даже больше, чем скверный характер. Сайно засиживался за книгами, лишь чтобы не сносить полный превосходства и насмешки взгляд, которым одаривал его аль-Хайтам, каждый раз, когда Сайно, отвечая учителю, начинал путаться и мямлить. Это было нечестно: позади у аль-Хайтама была детская школа, у Сайно же не было ничего, кроме поучений Арибы. Да – он мог развести огонь в пустыне и освежевать дичь, но эти умения никак не помогали уяснить географию и арифметику. И пусть аль-Хайтам метил в медресе при Академии, а Сайно должен был отправиться в куда более скромную школу при дворце, непреодолимый разрыв не давал покоя. Он бы не лез из кожи вон, будь его соперником кто-то другой, но аль-Хайтам. К тренировкам тела он не проявлял такого же интереса, как к науке, так что Сайно надеялся, что в конце концов сможет хотя бы отлупить соседа за невыносимый нрав. – Интересно, где ты будешь служить, – говорил аль-Хайтам, когда учитель отпускал их на обед. – Хотелось бы знать, чтобы туда не соваться. – Меня боишься? – Сайно тут же чуял подвох. И верно: аль-Хайтам качал головой. – Боюсь, там будет небезопасно. Кого может защитить матра, не способный сосчитать своих врагов? – Я умею считать, – руки невольно сжимались в кулаки. – И ты это знаешь. – Немного умеешь, – кивал аль-Хайтам и тут же озабоченно хмурился. – Но что если врагов будет больше десяти? Сайно свирепел, но сдерживался под внимательным взглядом Аяз-ходжа. Тот качал головой, но в бесконечные ссоры не вмешивался. Со временем Сайно попривык – огрызался в ответ, но без запала. Аль-Хайтам тоже потерял к стычкам интерес, предпочитая игнорировать соседа вовсе. Они разговаривали мало и колко, Сайно думал, что относительный мир обретен, пока аль-Хайтам вновь не вывел его из себя: – Если ты так глуп, то какова же была твоя мать? В ярости Сайно перевернул стол. На оглушительный звон посуды и крики прислужника пришел Аяз-ходжа, но Сайно не желал его осуждения. Он не видел ни его, ни оторопи аль-Хайтама, пока сбегал с кухни, чтобы забиться в дальний конец двора. Здесь было тихо, журчал крошечный фонтан – такой же круглый, как во дворе-хош, где жили Ханде и Метин. Он тоже возненавидел Сайно. Было ли то частью проклятия валука шуна? Терять, даже толком не успев обрести. Ведь аль-Хайтам прав, ему здесь не место. Его дом среди бури песка и бескрайнего неба, где ветер пригибает сухую траву и роняет на дюны фрукты чини; среди хриплых песен старейшин и звона медных монет на девичьих платках. Отец обещал научить соколиной охоте, допустить к набегам на караваны. Судьбу Сайно сгубило собственное любопытство и алчность племени, а мир за пределами тихого ночного голоса Арибы оказался куда бледнее и гаже, чем рисовалось. Ради него Сайно не отказался бы от дома. – Аль-Хайтам не прав, – голос Аяз-ходжа нарушил печаль и жалость. – Но постарайся понять его. Сайно в гневе обернулся – а аль-Хайтам? Он стараться не должен? – Его родители погибли в пустыне, и он зол на всех, кто ею вскормлен, – Аяз-ходжа вздохнул. Он сел на камень рядом с Сайно и посмотрел туда же, куда смотрел его воспитанник – на мерцающую в сумерках воду. – Аль-Хайтама воспитала бабка, но и она недавно ушла. Печаль творит такое с детьми. Шафак сказал, что ты тоже остался один. Но ты не злоблив, значит, силен духом. Сайно притих: аль-Хайтам оказался в чем-то похож на него, это было ново. – Зачем вам я? У важе есть аль-Хайтам, – осмелился спросить Сайно. Он поймал улыбку Аяз-ходжа, печальную, но теплую. – Он не хочет и не сможет быть матрой. Создан для иного, видишь и сам, – Аяз-ходжа подмигнул Сайно и тот отозвался сдержанным смешком. – Его бабка взяла с меня слово: отдать аль-Хайтама в Академию. Я уважал ее и уважаю свое обещание. Как, должно быть, невыносимо аль-Хайтаму – его судьба теперь зависит от того, чей род он пытается презирать. Сайно думал о том, отстраненно, находя в себе лишь слабый отголосок сочувствия. Но и его было достаточно, чтобы согласиться со словами Аяз-ходжа, который поднялся на ноги, стряхнув складки на коленях: – Он жалеет о своей жестокости. Так что прости его, – в лице Аяз-ходжа мелькнул смешливый укор. – И приберись на кухне.

***

– Всевышний выбрал мне тебя. Бестолковейшего из мальчишек, – Ариба не ругалась всерьез, но от ее бормотания Сайно глубже проваливался в стыд. – Чего глядишь? – Прости. – Простить! Как же! Меня бы кто простил, – Ариба кряхтя села на шкуры возле шатра. Она посмотрела не свои руки, измаранные углем и исписанные хной после пустынного празднества. – За такие мысли Дешрет лишит тебя дружбы. – Своей? – Сайно вопрошал робко. Ариба засмеялась – это был добрый смех, простивший. – Нет. Ее, как великого дара. – Да где же великого? – отозвался Сайно, грузно опустившись рядом. Пустыня была велика, велики были скалы Гавирех Ладжавард, велико было небо – божьи дары, понятные глазу. Ариба вздохнула. Ее прикосновение оставило на щеке Сайно угольный след. – Друг – это брат, не рожденный твоей матерью. И выбираешь его ты, а не ее чрево. Разве малый это дар? Аль-Хайтам явился к Сайно, когда дому полагалось спать. Они сели на постель перед узким высоким окном по обе стороны от полосы лунного света. Лицо аль-Хайтама было спокойно, но руки суетливо мялись, выдавая борьбу. – Аяз-ходжа говорит, это пройдет со временем и станет мудростью. Но сейчас я зол, и так легче, – наконец, произнес аль-Хайтам, разглаживая складки покрывала. Он посмотрел в лицо Сайно, и то было проявлением мужества. – Я был не прав. Сайно вдумчиво кивнул. – Я тоже. Когда опрокинул посуду. Аль-Хайтам напряженно хмыкнул: – Видел бы ты лицо Аяз-ходжа. Это был хороший сервиз. Сайно прыснул, его плечи расслабились. Он услышал, как выдохнул аль-Хайтам и счел уместным признаться, что знает о его горе. – Я тоже рос с бабкой. У нее был крутой нрав. Услышав это, аль-Хайтам вновь напустил на себя превосходство. – Уж не круче, чем у моей. Она могла и кочергой огреть. – Тебя? – Не меня. Прислугу. – Да где тогда крутой? – тут же заспорил Сайно, но теперь в этом споре не было прежней злобы. Их гомон стих, когда в коридоре послышались чьи-то шаги – но в спальню никто не вошел. Аль-Хайтам вновь сделался настороженным, почти враждебным. Так бывало, когда за редкую откровенность забывают отплатить той же монетой, поэтому Сайно решил не молчать: – Я сильно виноват перед кое-кем, – он потер кисть, собираясь с силами. – Я отнял его свободу, а его проклятие забрало моих близких. Аль-Хайтам ответил не сразу, словно думал, на что готов сам, чтобы изменить судьбу. – Проклятие рассеется, если убить проклявшего. Так говорят. Ты бы хотел его убить? – Нет, – Сайно не знал, изумился он или испугался. – Я бы хотел его спасти.

***

Сайно полагал, что, попав в богатый квартал, сможет отыскать валука шуна. Но особняки здесь стояли стеной, соседи почтительно здоровались с Аяз-ходжа, приходили в гости, но никогда не ступали во внутренние покои. Так было заведено везде. Чужой дом оставался тайной. Поэтому Сайно спросил лишь единожды: – Дядя не может позволить себе омегу, – аль-Хайтам пожал плечами, не считая тему интересной. – А с другими я о таком не говорю. Наверное, у кого-то и есть. Выше по улице живут очень состоятельные люди. Сайно знал, что аль-Хайтам ничего не утаивает. Для него то было скучным и бессмысленным. В их примирении он открылся с иной стороны, оказавшись рассудительней и тише. При всем уме в аль-Хайтаме была жизненная простота – Сайно ее полюбил. Вместе они с позволения Аяз-ходжа покидали верхний квартал. Спускались, прогуливаясь по улицам и Большому базару. Взгляд Сайно цеплялся за знакомые места – порой он рассказывал о них, порой – предпочитал молчать. Аль-Хайтам отвечал ему тем же. Мятежных листовок в бедных кварталах стало больше, чем Сайно помнил. Однажды Аяз-ходжа, вышедший с ними, остановился, чтобы взглянуть на грубый рисунок. – Рыба гниет с головы, – сказал он, и в его словах сквозило сожаление, – но рыбе нужна голова. Даже гнилая. Сайно принял те слова к сердцу. Два обещанных года истекали, и он тосковал. Разлука не стала трагедией, ведь ее час был предрешен, но Сайно все равно печалился, когда обменивался прощанием с аль-Хайтамом и брал в руки худую сумку. – Мужающие дети – верный знак того, что стареем мы, – сказал Аяз-ходжа Шафаку, глядя на Сайно в то утро.

***

Большой дворец султана по праву звался городом в городе. Сайно боялся ступить за ворота Первого двора – тот был открыт для знати всегда, а в праздники туда пускали даже бедняков. Его стены крупной кладки были холодны, выточенные на камнях сутры Дешрета – позолочены и инкрустированы тришираитом, а матры, безмолвно стоявшие у врат, казалось, видели Сайно насквозь. Воздух у ворот смердел. Глухие арки по бокам сегодня не пустовали. Сайно старался не смотреть на спутанные волосы и неживые, застывшие лица – доказательства правосудия Великого султана. Аль-Хайтам как-то показывал ему эти ворота. – Мятежники и преступники, – сказал он тогда, указав на отрубленные головы. Аяз-ходжа шел впереди. Он велел Сайно держаться в двух шагах от его правого плеча и почтительно кланяться тому, с кем Аяз-ходжа будет вести разговор. Сайно слушался его наказа, боясь позволить себе лишний взгляд, но не смотреть не мог – дворец султана за жуткими вратами поражал великолепием. Двор был широк, укрыт тенью деревьев и ковром травы. Вдоль мощеных дорожек цвели падисары, журчали стенной и стоящий на земле фонтаны – их бассейны украшала каменная резьба. Двор одной из своих сторон упирался в огромное здание с раскидистыми арками и диковинным куполом. Аяз-ходжа указал на него и назвал оружейной, хотя постройка меньше всего походила на склад – слишком величественны были ее своды. – Мы простимся сегодня, – Аяз-ходжа остановился у врат во Второй двор и улыбнулся Сайно, уложив меж его лопаток ладонь. – Приходи, когда будет позволено.

***

Учась у Аяз-ходжа, Сайно усвоил, что в науках он аль-Хайтаму не ровня. Несмотря на старания, свои знания Сайно находил скудными, а книжную науку – бесконечно трудной. Ведь как отмечать успехи, когда твой ближайший сосед под одобрительное бормотание учителя выуживает из своей головы такие факты, что впору заподозрить его в жульничестве: не может погодок столько знать! Сайно начал свой путь гораздо позже, но что с того? На уроках они держали в руках одни и те же книги, смотрели на одни страницы, но видели столь разное, что хотелось взвыть. Сайно сокрушался, пока не оказался в корпусе матр. Там он понял, что расстраивался зря: дело было не в том, что Сайно аль-Хайтаму не ровня, а в том, что аль-Хайтаму не ровня никто. В погоне за ним Сайно бежал так быстро, что теперь справлялся с науками лучше некоторых прочих. Он не стремился обогнать талант, но и не плелся в хвосте – этого было достаточно местному учителю и уж тем более достаточно Сайно, который не гнался за академической славой. Куда больше его занимала тренировочная площадка. Сверстники быстро перестали считать за слабость невысокий рост. Копье лежало в руке легко, било прицельно, а небольшое тело стояло твердо, не кренясь и не спотыкаясь, как у других неопытных мальчишек. – Главное не вес, а баланс, – говорил учитель, удерживая оружие на открытой ладони. – Одной силы мало. Ее нужно прикладывать верно. И бить легко. Самым концом. Чем меньше площадь, тем больше давление. Сайно слушался каждого слова. За два года успехами он заслужил похвалу учителей, немногословностью – их одобрение. Не пристало воину болтать попусту. Простотой он добился доверия учащихся с ним младших матр, общими шутками – их приятельства. Ворота во дворец султана больше не пугали Сайно. Матрам-ученикам позволено было входить только в Первый и Второй дворы, где располагались казармы и учебные классы. В Третий без особого позволения не пытался попасть никто. Слишком велика была цена ослушания. – Знаешь ли ты, где полощешь лицо? – насмешливый вопрос раздался за спиной едва прибывшего во дворец Сайно. Тот отпрянул от фонтана, запнувшись на мощеной тропе. – Нет, – от испуга сел голос: быть может, этот фонтан вблизи мечети Дешрета был священен и в нем полагалось ополаскиваться лишь праведникам. – Оно и видно, - юноша, судя по наряду, тоже из матр-учеников, кивнул на темные разводы на стоке полукруглого бассейна, выступавшего из стены. – Здесь полощет руки «садовник» после своей работы. Говорят, кто первый из новоприбывших омоется в этом фонтане, тот в будущем займет его место. – Садовник? – зловещий тон юноши шел вразрез со смыслом слов, но тот не преминул пояснить: – Разве ты не видел, что в арках у ворот он посадил по бутону? К концу обучения каждый знал, какие откроются пути, но выбирать их было не дано. Решали не ученики, решали их успехи. И если бы Сайно знал, к чему приведет его усердие, то не спешил бы записываться на хороший счет. Тех, кто не проявил себя должным образом, высылали из столицы: пограничные пункты, дозоры вокруг джунглей, заставы в Караван-рибат. Сайно мечтал отправиться к границе с Фонтейном – племена бывали вблизи здешних матр часто, среди слуг султана находились нечистые на руку дельцы. Да и путь туда лежал через пустыню. Пусть Сайно и принес клятву, – его жизнь теперь принадлежала султану – он хотел знать, что стало с его племенем. Разведать это можно было в пустыне, но никак не во внутренних стенах дворца, куда Сайно определили на службу. Охранять малый зал советов, библиотеку аль-Ахмар, сокровищницу султана и его гарем – об этом грезили многие, но не Сайно.

***

– Я рад, что ты останешься, – скупо обозначил аль-Хайтам. Шел его последний год в медресе. За предыдущие два он знатно раздался в плечах и продолжал к зависти Сайно мужать. Спокойствие застыло на его лице. Теперь своим видом он внушал уважение, даже если говорил о безделице. – Ты знаешь, что я хотел иного, – Сайно вздохнул, он лег спиной на траву. Перед началом службы тех младших матр, у которых был дом, отпустили на целый день. – Знаю. Но довольствуйся малым, пока не достигнешь большого, – взвешенно произнес аль-Хайтам. Сайно хмыкнул и ткнул его в бедро. – Не пытайся походить на Аяз-ходжа. – Я похожу только на себя, – аль-Хайтам возразил искренне и просто: пришлось поверить, что это было истиной.

***

Входя в Третий двор Сайно не чувствовал должного трепета. Здесь было красиво, но глаза Сайно привыкли к красоте – ажурные решетки и искусные витражи не вызывали робости, а сияющая на солнце позолота лишь слепила глаза. Заговаривать с господами Сайно не полагалось. На наложниц султана смотреть не следовало. Караул сменялся по часам, а вечером ждали классы, которые оставшиеся во дворце матры были обязаны посещать. – Сегодня твой пост здесь, – сказал старший матра, указав на короткую галерею, выходившую в сад. Сайно принял приказ. Он остановился на середине, подошел к перилам, оценив высоту фундамента, оглядел выходы по обе стороны коридора и вздохнул, едва старший матра исчез из виду. Куда больше ему хотелось оказаться среди песков, в отряде, который, должно быть, уже держал путь к границе с Фонтейном. Сухой ветер трепал бы его куфию, бока верблюда грели ноги, а нападения пустынных племен Сайно бы не опасался, а ждал. И стоило так усердствовать, чтобы стоять над цветником султана, словно каменное изваяние. Хотя сад был красив. Крохотный родник бил неподалеку от Сайно в бассейне, украшенном изразцами; дорожки обрамляли олеандры и тянущиеся к солнцу кипарисы, в середине раскинулся вяз – он давал тень почти всему небольшому саду. Возле него стояла хрупкая беседка из кармафалы. Работа резчика была тонкой: казалось, что сквозь узорчатый каркас проникает свет. – Я рада, что вам снова разрешили покидать покои, – девичий улыбчивый голос послышался с противоположной галереи. – Сегодня хороший день, не так жарко. – Ты права. Ветрено даже в стенах. Сайно не досчитался вдоха. Застыл, не в силах поверить. В окутавшем его ознобе смешалось все: и сомнение, и стыд, и томление. Словно можно было скучать по тому, кого встретил лишь однажды. – И никого нет! – радостно объявила девушка. – Это славно. Когда слышишь шипение гадюк, хочется взяться за палку. Сайно не видел говоривших, но второго узнал. Узнал, несмотря на прошедшие годы. Его речь изменилась – местами слова по-прежнему звучали диковинно, но теперь это было неприметно. Как если знаешь, куда смотреть. Женский голос засмеялся. Его обладательница сбежала по ступеням галереи. Она была одета, как прислуга, но явно не чувствовала себя стесненной. Служанка направилась к беседке, и Сайно смог разглядеть ее лицо – она была совсем юной. – Это их зависть, – сказала служанка, скрывшись из обзора Сайно за кипарисом. – Это их глупость, – говорящий вышел на лестницу. Палантин соскользнул с опущенных ушей. Валука шуна придержал его на плечах, пока спускался в сад. Затем поднял голову и оглядел галереи. Он выглядел по-иному. Простые и удобные одежды сменили легкие атласные ткани, волосы были отпущены ниже лопаток, вместо веревок запястья оборачивало золото, а шерсть вычесанного хвоста и высоких ушей лоснилась. Только взгляд – он стал даже тверже, чем Сайно помнил.