И одна ночь

***

– Отыщи большую медведицу, – Ариба указала на небо и обрисовала пальцем ковш с длинной ручкой. Сайно бы никогда не догадался, что медведи такие (они, как рассказывала бабушка, водились там же, где водился снег). Узор же звезд больше походил на пузатую ящерицу. – Веди глаз вверх и упрешься в самую яркую звезду в хвосте малой. – У медведей такие хвосты? Или шеи? Ариба пожала плечами. Может, она тоже никогда не видела медведей. «Кто же тогда дал звездам имена?», – Сайно следил за пальцем Арибы. Теперь он он рисовал в небе поломанную в трех местах ветвь. – «И кто такая Кассиопея?»       Сайно не мог больше ждать. Он отправился на запад – туда, где у левой границы леса племя останавливалось в последний раз. Он перешел через дюну и вышел на солончаковую равнину. Узкая, пыльная, поросшая саксаулом, с нее товар соскабливали разве что местные дети, толкавшие маленькие мешочки с глауберовой солью у городских стен. Солнце стояло низко, песок начал подмерзать и холодить голые ступни, Сайно остановился, щурясь на горизонт. Сначала он окрасился в красный, затем порозовел. Небо дрогнуло, прогоняя зной, налилось чернотой, словно на розовую скатерть опрокинули тушь. Дюны потемнели, посерела соляная тропа, а воздух сделался таким холодным, что начал щипать ноздри. – Ночь поет в пустыне, – говорила Ариба. Она просила маленького Сайно прислушаться. – Она многоголоса и звучит от варанов до волков. – А люди? – у Сайно слипались глаза. Он лежал, укутавшись в шерстяные одеяла и прислонившись ухом к рассыпавшемуся по лежанке песку. – Ночью люди спят, – улыбка звучала в голосе Арибы. – И ты спи. Искать стоянку бедуинов в пустыне – все равно, что ловить бабочек с закрытыми глазами, но Сайно умел читать звезды. Он брел долго, но не обнаружил даже следов костра. Было безветренно и темно, тихо так, как не должно быть в ночи, когда просыпается все, что недвижимо в зной. Сайно отчаялся. До этого он думал, что сможет отыскать дорогу обратно в Караван-рибат, если его поиски окажутся напрасны, а теперь выбился из сил. Стоило ждать у таверны, сесть на земле, если бы согнали с крыльца, но тревога – она не позволила остаться. Отец не мог не прийти просто так. Глаза слипались, руки коченели от холода, в безветренность дюны указывали путь. Сайно снова вышел на солончак и лег на покрытую белесой пылью землю. Он подумал, что валука шуна, должно быть лгал: нигде в мире нет столько звезд, сколько сейчас раскинулось у него над головой. Пустыня совсем остыла. Сайно лег на бок и подтянул к груди голые ступни, обхватил их пальцами, попытался растереть, но в дрожи тело не слушалось. Раздался вой шакала. Сайно закрыл глаза, ожидая, что за первым голосом зазвучит второй. Скоро стая будет здесь. Они убьют его, и Сайно надеялся, что смерть будет быстрой. Нужно только успеть кинуться горлом на открытую пасть – так наставляли старшие. Сайно вспомнил: это действовало проклятия омеги. Он потеряет жизнь, а отец потеряет сына. Это будет справедливо. Валука шуна не виноват, что справедливость жестока. Только во снах Сайно был пожар, а в пустыне темно и холодно. Может, это костры Бездны? Туда попадет Сайно после смерти? Или переродится: камнем, кристаллом соли, скарабеем. Хотя лучше уж скорпионом. Или вовсе подальше отсюда, медведем. Тогда Сайно точно узнает, какие у них хвосты и какие шеи. Вой шакала теперь звучал ближе, но ему никто не вторил – хищник был один. Сайно решил не открывать глаз, он слушал шорох песка и соли, затем его плеча коснулись дыхание и сырой, как у домашней псины, нос. Сердце Сайно билось гулко и часто – он не хотел встретить свой конец так, но и шакал не спешил нападать. Его тело грузно опустилось рядом, а бок с колючей, свалявшейся шерстью прижался к спине, обдав теплом. Не сегодня, – подумал Сайно, задышав ровнее. Шакал фыркнул, его хвост хлестнул Сайно по ступням.

***

– Так не бывает, – мальчишка был низок ростом и узок в кости, но только он взялся Сайно возражать. – Шакалы едят людей, а не греют. – Если греют, то только перед тем, как съесть, – добавила девчонка. У нее был правильный нос и глубокие, с редкой зеленой глаза – даже с рябыми щеками она оставалась красива. С ней Сайно спорить не стал. Они – эти трое таких же чумазых, как сам Сайно, ребят – нашли его на солончаке. Утром Сайно боялся увидеть над собой шакальи пасти, но, открыв глаза, увидел мальчика лет восьми, который закричал и отпрянул, перекатываясь с корточек на спину, как лети-трава. «Живой!», – разочарованно ахнул мальчишка, хотя брать у Сайно по пустым карманам было нечего. – Может быть. Может, ему понадобилось уйти прежде, чем я согрелся, поэтому он меня не съел, – Сайно так не считал. Он не думал о мотивах шакала вовсе, просто знал, что пока умирать ему не время. Преступная группировка напротив синхронно пожала плечами. Нашедший его мальчик прекратил ковырять в носу и объявил, что голоден. Девочка шикнула на него и посмотрела на Сайно – он чуял, что она была альфой. – Что ты умеешь? На солончаке дети собирали соль, чтобы торговать вблизи Большого базара. Один продает мешок, другой запоминает, где кошель, и потом обирает покупателя – таков был истинный промысел. Карманников в Сумеру всегда было великое множество и большинство из них были детьми. Когда-то давно, во времена третьего на этой земле султана за карманные кражи ради стращания была введена публичная смертная казнь. Воров вешали один за другим, сборища были многолюдны. После них каждый третий зевака не досчитывался серег, цепочки или кошелька. – Козу свежевать, – Сайно пожевал губы, – охотиться, ухаживать за верблюдами, валять шерсть, готовить хлеб в песке. С ханджаром драться. – А без? – возражавший до этого мальчик постарше прищурился. – С ханджаром и я могу. – И без, – Сайно перекатился на пятках. – А щипать умеешь? Сайно потянулся и щипнул мальчика за поедплечье. Тот взвился, сложил руки на груди и насупился, слишком длинная кисточка фески чиркнула его по носу. – Кошели доставать, это он имел в виду, – пояснила девочка. – Я не вор. Сайно покачал головой, девочка состроила гримасу, видимо, жалея, что пришлось делиться едой с таким неумехой. Стало щекотно, стыдно и боязно. Не хотелось остаться на улице одному: в таверне отец так и не появился, стоянку своих людей Сайно мог найти разве что случайно, прохожие в Караван-рибат пожимали плечами или брезгливо отгоняли похожего на бродяжку мальчика. Никому не было дело до его судьбы, но если когда-нибудь Сайно суждено вернуться к родному костру, он должен сделать все, чтобы дожить до этого момента. Люди слабы, но упорны – так говорила Ариба. Ты человек. – Но если научите, я смогу. Ребята переглянулись, девочка взяла младшего за руку и кивнула, безмолвно велев Сайно следовать за собой.

***

Беспризорники ходили в Караван-рибат в поисках работы. Все торговые сделки с народом пустыни проворачивались там; там же людей нанимали для службы во время Большого базара. Если очень повезет, можно было попасть на побегушки к состоятельному торговцу: будешь целыми днями носить кебаб, кофе и товары, голодным не оставят, еще и сверху дадут моры – так описывал сказочную жизнь Метин. Он считал Ханде своей сестрой, а Сургу – братом, хоть они и не были связаны кровно. К Сайно же Метин относился насторожено. – Малыш Сурга нашел тебя там, где ты лежать не должен, – так он объяснял, почему Сайно вообще было позволено остаться. – Значит, царь пустыни хочет, чтобы мы были связаны. – Кто тебя этому научил? – спрашивал Сайно. – Я сам все знаю, – отвечал Метин и косился на сестру, которая глядела не них обоих молчаливо и насмешливо. В Сумеру они вернулись пешком, шли ночью вдоль тракта, тихо ступая по мокрой от росы траве. Ханде сказала не бояться, ведь этот путь они проходили «сотню по три раза», она знала, когда затаиться, пережидая скрип проезжающего повозки, а когда зайти за холмы и пройти перелесок насквозь, чтобы скосить дорогу. Сайно спросил: к чему им так прятаться. Тогда взгляд Ханде сделался недоуменным и растерянным, словно Сайно удивлялся, что вода мокрая, а песок сыпуч. – Верить нельзя, – пояснил Метин, ведущий полусонного Сургу позади. – И тебе пусть никто не верит. – А вы? Друг другу? – Мы – другое дело, – Метин нахмурился. У него был густой чернильный волос, так что насупленные брови вмиг делали его юное лицо взрослей. В Сумеру они пришли с рассветом, но теперь их путь огибал Базар. Он лежал через трущобы, к регулярной части города, выплеснувшегося за пределы стен. Постройки здесь были деревянными, в основном двухэтажными, улицы – узкими и грязными; кое-как мощеные камнем дороги размывались, когда дождь начинался и поднимал мокрую землю к порогам. Ближе к стенам дома стали чище, Ханде остановилась у некрепко заколоченной стены и пошевелила насколько досок, пока одна из них не сдвинулась, образовав узкий проход, куда мог пролезть подросток, но не взрослый. Ханде пропустила братьев и Сайно вперед, затем влезла сама, тихо вернув доску на место. Сайно ждал, что за забором будет помещение, но увидел внутренний двор-хош. В его центре стоял простой, но чистый каменный фонтан – должно быть, двору повезло оказаться на пути родника, бьющего из подземных рек, которые пронизывали Сумеру, словно вены живое существо. – Вы здесь живете? – Сайно сел на низкий бордюр и потрогал воду – она оказалась ледяной: родник бил беспрестанно, не давая ей стоять. – Иногда. Сурга нравится одной женщине, поэтому нас не прогоняют. Но нельзя шуметь и оставлять вещи на видном месте. Вчетвером они расфасовали принесенную в мешке соль в небольшие свертки. Метин важно разложил их перед собой на траву и пересчитал трижды, ошибаясь каждый раз, когда счет заходил за десяток. Ханде не торопила его, только смотрела и кивала, словно своему ученику – может, так оно и было. Затем она заставила посчитать свертки Сургу, затем Сайно. Ариба научила его грамоте и цифрам, сколько знала сама, и пусть писал он дурно, но считать умел без запинок. – Ты научишь меня читать, а я тебя воровать, – обрадовалась Ханде, когда они разговорились перед сном. Ложились прямо во дворе на убранную в угол сухую траву. Ночи в Сумеру были теплыми. – Кто тебя учил? – Бабушка, – шепнул Сайно, повернувшись к Ханде и положив ладонь под щеку, чтобы укрыться от колючей соломы. – Где она? – Умерла. – А мама? – Ее забрала пустыня. Ханде кивнула, словно твердо знала, что это означает. – Твою тоже? – Сайно поднял взгляд и наткнулся на ревниво блестящие глаза Метина. – У нас всех, – шепнула Ханде, зашуршав соломой. Метин сжал губы, словно большего Сайно не полагалось знать. Тот и не спрашивал, закрыл глаза, глотая тоску и горечь: он не был одинок, как эти дети, но отец не мог оставить его просто так. И если отца и племя тоже забрала пустыня, то Сайно отыщет их, сколько бы не прошло времен. Отца, Масуну, Куата, валука шуна – даже его. Сайно отыщет их всех. Тогда вышедшая из берегов жизнь вернется в верное русло.

***

– Кто это? Хлеб плавился на языке. В Сумеру воздух был раскален не так, как в пустыне, но нагромождение людей и зданий хранили вонь и духоту. – Висельники, – хмыкнул Метин, разогнав ногами муть. Он стоял на мелководье вместе с Ханде, над их головами дрожал широкий каменный мост, по которому ходили телеги. Вода здесь текла грязноватая, но рядом с Базаром отыскать уединенное место у воды было сложно. – Если спросишь Ханде, она скажет, что как они вешают свои листы, так и их будут вешать. – А что там? – отсюда Сайно не мог прочесть написанное на листе, который двое тщедушных молодых ребят прикрепили к забору, прежде чем скрыться в переулке, воровато озираясь. Они боялись, но их глаза горели. – Им не нравится Академия и султан, – пожал плечами Метин. – Хотят мутеж. – Мятеж, – поправила Ханде, по лицу которой было ясно, что разговор этот ей не по душе. – И что с того? – Сайно искренне изумился. Он не понимал навешенного на забор листа. Даже если солнце кому-то не по душе, бунтом не остановить рассвета. – Говорят, на севере, – Метин присел и зашептал, хотя то было бесполезно – вода разносила его слова отчетливо. – Был король. Злой. Его прогнали и выбрали другого. Му… мятеж называется. – Это называется «дурные веяния», – Ханде подошла ближе, ее губы поджались. – Ты просто повторяешь слова маленького матры, – Метин поднялся, упирая руки в бока. – Он тебя отпустил, вот и повторяешь. Эту историю Сайно успел узнать: Ханде попалась на воровстве, но матра отпустил ее невредимой. – Ничего не повторяю. – Еще как, – Метин ринулся, поднял лежащую в сухом месте сумку и посмотрел на Сайно, словно тот был виноват в его внезапной вспышке. Они отнесли хлеб Сурге, который ждал их во дворе-хаш в компании пожилой женщины. Метин дулся, отошел подальше и сел у стены, он хранил молчание, пока Сайно не сел рядом, безмолвно ожидая ответа. – Ханде просто влюбилась в того матру, – Метин крутил редкую траву в пальцах. – Она ничего не понимает. Я тоже, подумал Сайно, запрокинув голову и прижавшись затыком к нагретой стене. Если этот султан несправедлив, то какой будет подходящим? Разве их не выбирает благословением Дешрета? – Ханде все на него смотрит, когда мы идем на Базар, – продолжал Метин, кроша упавший сухой лист. – И на тебя смотрит. И почему может быть не прав матра, если их боятся воры и мятежники из переулков? Горят ли глаза у тех, кто не прав? – А на меня – нет, – тяжело уронил Метин. Сайно отвлекся, направляя взгляд: вода мерцала на солнце, Сурга чем-то веселил женщину, а Ханде и правда на него, на Сайно, смотрела.

***

Сайно никогда не был влюблен в того, от кого ждал ответа. Он знал, что такое плотское томление, отец объяснял ему, в чем долг мужа и мужчины, но Сайно не знал страстей: ни любви, ни ревности. Масуну ревновать было не к кому, та была девушкой честной, не улыбалась никому, кроме подруг до сватовства. Валука шуна нельзя было ревновать к неволе, а купальщицы и их безликие образы женского плавного тела принадлежали лишь сами себе. Поэтому Сайно не заподозрил крамолы, когда Метин предложил пойти вдвоем. Обычно они промышляли не у самых стен, а в отдалении, но Метин уверял, что неприкосновенность Большого Базара давно стала лишь городской легендой. И Сайно поверил ему, хотя верить было нельзя. И тебе пусть никто не верит. Покупатель заплатил Метину за соль и вошел в Ворота Ювелиров. Сайно прошмыгнул за ним, столкнулся, быстро ощупывая край кафтана и подцепляя пальцем завязки кошеля. Он делал все верно и был близко, как вдруг кто-то ухватил его за руку и вздернул вверх. Сайно забился, как пойманная на крючок рыба. Он хотел вырваться и бежать, что было сил, но знакомое смуглое лицо блеснуло улыбкой, и Сайно от изумления перестал вырываться вовсе. – Шафак… – И когда это ты успел перейти с омег на кошельки, малец? – Шафак продолжал держать крепко. Он видел, как к ним, оторвавшись от стены базара, бодро шли младшие матры, и считал секунды до неизбежного. Вряд ли для него станут поднимать виселицу. Ходили слухи, что с ворами внутри стен расправлялись быстро, их хоронили безымянными и без саванов – о нищете и беспризорниках некому было горевать. И как смел Сайно в тех слухах усомниться? – Иим! – Шафак махнул матрам, которые замедлили шаг. – Я знаю мальчика и знаю, как с ним поступить. Шедший первым поднял ладонь, останавливая всех остальных. Он обменялся с Шафаком твердыми взглядами и что-то тихо сказал, разворачивая свой небольшой отряд обратно к воротам. Сайно лишь тогда понял, что не дышал, окаменев от страха перед случайным, но неизбежным. – Пойдем, – Шафак дернул его за локоть, выводя за ворота. Метин смотрел им вслед. Они шли вглубь трущоб, и Сайно почти решил, что Шафак хочет расправиться с ним самолично там, где глаза и уши глухи и слепы, если им заплатить достаточно моры, но они остановились не у укромного закутка, а возле череды лавок для местных. Вокруг одной из них всегда была толпа и запах специй. – Кефта таджин. Мне и молодому вору, – Шафак криво усмехнулся, а повар хохотнул, что-то грубовато сказав юноше у жаровни под навесом. Шафак оставил на гладкой доске, служившей прилавком, несколько монет и оттащил Сайно в сторону к низкому столу. – Ты накормишь меня? – неверяще спросил Сайно, когда Шафак отпустил его предплечье. – А ты расскажешь мне, почему не ушел с отцом в пустыню. – Он не пришел, – рассказ уместился в три слова. – И ты повелся с карманниками? Сайно опустил голову, вмиг почувствовав стыд, но Шафак его не журил. Принесенную еду он употребил неспешно, затем вновь оглядел Сайно и вздохнул, будто принимая решение, продиктованное не искренностью, а долгом. – Встань, – Шафак отодвинул пустую миску и развернулся, махнув Сайно, чтобы тот становился на свободный пятачок перед скамьей. Сайно подчинился, хоть и почувствовал себя выставленным на продажу верблюдом. – Сколько там тебе? – Четырнадцать. Шафак цыкнул, сжал губы, упер локоть в колено. Челюсть заходила, блеснули зубы. – Руки подними, – Сайно нерешительно поднял открытые ладони. Он не понимал, зачем Шафаку понадобилось его разглядывать, и тревожился, потому что знал, у кого тот нес службу. – Да не бойся ты. Выше подними. Для тебя же стараюсь, – Сайно решительней задрал локти. Шафак кивнул. – Негусто. Сайно нахмурился и глянул в свою подмышку. Волос и вправду был не густой, это расстраивало и заставляло стыдиться запоздалого возмужания, но Шафак, казалось, был наоборот рад. – Ты и ростом мал и голос пищит. Скажешь, что тебе двенадцать, мальчик, никто и не заметит. Понял? – Понял, – ответил Сайно, хотя не понял ничего. Шафак поднялся и вновь взял Сайно за предплечье. Он вел его через трущобы к городу и говорил взвешенно и неспешно, давая принять очередной поворот. – В Сумеру не все молятся Дешрету. Есть те, кто почитает Семерых или, уж совсем тайком, мудрую Кусанали. Есть те, кто верит в могущество Богини Цветов. Понимаешь, о чем я говорю? – Сайно кивнул, лишь потому что слышал о Семерых от Арибы, а имя мудрой богини звучало в устах валука шуна. Шафак его кивку не поверил и хмыкнул. Трущобы заканчивались, переплетаясь с узкими улочками у внутренних стен. Где-то здесь был знакомый забор, двор-хош, Сурга с глядящей на Сайно Ханде. Может, предатель-Метин уже принес им вести. Сайно ведь должен был попрощаться – чутье подсказывало ему, что, куда бы не вел его Шафак, обратно уже не вернуться. Если бы не эти дети, Сайно мог бы погибнуть в пустыне, но им хорошо и без него. Метин не знал, как отправить Сайно туда, откуда он взялся – можно ли винить его за порыв вернуть все на круги своя, когда сам Сайно желал бы того же? – Они живут на земле Сумеру, потому что платят султану налог. Но налог бывает не только морой, – Сайно снова кивнул: у пустынного народа за плату брали и шкуры, и верблюдов, и даже женщины. – Знаешь, что такое девширме? Сайно не знал. – Налог кровью, – Шафак остановился у внутренних стен. За ними начинались богатые постройки. Город поднимался все выше, его венчал храм Дешрета, главное здание Академии и Большой дворец султана. Он был так велик, что почти сравнялся со всей остальной застройкой внутренних стен. – Ты можешь помочь одному человеку уплатить его. Для этого не нужно молиться Семерым. Сайно не понимал. Он смотрел на чистую мостовую и глядящих перед собой матр, которые охраняли внутренние ворота. Он никогда бы не решился и близко к ним подойти. – Ты слышишь меня, мальчик? Если тебе некуда пойти, есть способ стать слугой султана. Будешь матрой, а не бродягой, если не глуп. «Смогу ли я тогда отыскать отца? А если искать уже некого?», – Сайно остановился. Он не мог решить так скоро, даже страх перед не наступившей расправой еще не отступил, но Шафак торопил его, словно боялся передумать сам. – Я тебя не обману, – верить никому нельзя. – Чиновник, у которого я рос, вышел из девширме. Теперь он богат, но ему некем платить султану. Ты поможешь ему, а служба поможет тебе не умереть с голоду. Ну так что? Хочешь дожить до новой встречи с отцом? Или с тем валука шуна? Он где-то там. Сайно посмотрел вперед: мощеная улица, обсаженная розами змеилась все выше. В стеклах здешних домов были витражи, а кованные решетки низких заборов диковино изгибались. Сайно обернулся: за крышами и лесом, упирающимся в горизонт, простиралась пустыня. – Нет человека в Тейвате, что обошел ее всю, – Ариба чертила огромный круг. – Если она встанет на дыбы, то сможет накрыть половину материка, словно золотое одеяло. Племя ему не найти. – Судьба одарила тебя невиданной для бродяжки милостью, а ты колеблешься, – Шафак покачал головой, но ошибся: Сайно больше не колебался. Он повернулся спиной к пустыне и шагнул вперед с лицом столь решительным, что Шафак рассмеялся.