Гусиные перья, лебединый пух

      Жарким огненным шаром день катился по небу к закату, и сумерки, ещё совсем незаметные, как пыльца пижмы, уже витали в воздухе. Во дворах стайками собирались девушки, смеялись взволнованно, шептались, косы расплетали друг другу, лентами разноцветными хвастались. За деревней, у реки слышались песни.       Завтра Иванов день. Ленты яркие будут на березе ветром раздуваться. Хороводы, гадания, венки на воде…       А вода в Купальскую ночь студеная, вся будто огоньками от звезд светится. И плывут по ней венки, много-много… Свечи в них трепещутся, да не гаснут. Милому путь освещают.       А поцелуи в Купальскую ночь горячие, с шепотом и обещаниями. Рубахи мокрые к телу липнут бесстыже.       А поутру жар купальский у кого колечком на пальце обернется, а у кого и туманом развеется.       Аня отвела взгляд от шумных парней с девушками, заспешила по дороге. Ей и самой надо будет ночью в лес, трав набрать. На Купала они самые сильные.       С пригорка Анюта спустилась быстро, едва не бежала. Пожилая соседка, повстречавшись у колодца, сказала, что ребятня умчалась на луг, травы собирать для венков, и, мол, Славку с ними видела. Старая рукой махнула в сторону зарослей бузины, подняла коромысло на плечо и неспешно побрела к своему дому. Как женщина приседает на правую ногу, Аня давно заприметила, и сейчас пообещала себе натирку для неё приготовить, сразу, как домой с братом вернется. Положа руку на сердце, старуха была вредной и сварливой, в деревне её не особо любили, но Аню не обидела ни разу. Ни словом, ни делом.       Чуть прихватив длинный подол платья, чтобы не запутаться, Анюта выбежала за околицу и ахнула. Никогда прежде она не видела ведьминых птиц так близко.       Их и птицами то назвать — мысли в голове не проворачивались.       Огромные летающие твари гоняли детвору по лугу, издавая жуткое шипение, схожее на змеиное. Вытягивали длинные шеи, били в спину сильными клювами — и вот уже мальчишка валяется на земле, прижатый перепончатой лапой. Там, среди деревенских бегал Славка — выпросился с утра сбегать к тётке, поиграть с братьями. Не хотелось Анюте его отпускать — тёткины-то мальчишки постарше, вечно Славку задирали, но не запирать же снова во дворе — разрешила. А сейчас жалела, ой, как жалела!       Сердце сжималось от страха —не к добру всё.       Бывало, что налетали слуги колдуньи, пугали и щипали детей, но больше куражились, большого зла не чинили. Сегодня всё было иначе — они сгоняли малышню к ручью, кружили, били крыльями.       — Хватит! — Анюта сжала кулаки, шагнула вперёд, собираясь позвать и забрать Слава.       Вожак распахнул крылья, загоготал, запрокинув голову — громко, жутко. Мамочки! — ростом он оказался едва ли не выше её, и словно подбивал на то, чтоб напала первой.       Сердитые искры кололи изнутри пальцы, рвались наружу. Она бы могла… получалось далеко не всегда, но именно сейчас швырнуть огненную вспышку получилось бы, точно. Ногти впились в ладони — ей нельзя. Нельзя вот так, при всех, применять силу — ладно она, но и Славку выгонят из деревни. Хорошо, если просто выгонят, — подумалось тоскливо.       — Чего тебе? — Аня храбрилась, искала глазами любой сук, ветку, чтоб ударить гуся. — Пропусти!       С луга раздался победный клёкот, перекрывший плач испуганных детей. Огромные колдовские птицы одна за другой отрывались от травы, взмахивали серыми крыльями. Анютке ударило в лицо воздухом, она на миг зажмурила глаза, а когда открыла их — закричала и побежала следом. Вожак тащил в клюве мальчонку — тонкие руки, испуганные глаза. Штанцы с заплатой на левой коленке — Анюта сама пришивала.       — Нет-нет-не-е-ет! — чуть не запричитала от бессилия, понимая, что не успевает.       Дети испуганно прыснули в стороны — кто вытирая разбитые носы, кто сопли и слёзы. Перепугались. Она сама испугалась, аж холодели кончики пальцев. Выхватила взглядом Пашку, самого старшего их детей. Тоже напуган, но не плачет, крепко держит за руку меньшую сестрёнку.       — Паш, собери всех, отведи домой. Сможешь? — присела перед мальчишкой, протянула лист подорожника, чтоб приложил к содранной ладони. — Вот молодец.       — Они не вернутся? — у мальчишки сорвался голос на всхлип, но Пашка откашлялся. — Гуси Яги?       — Нет, уже нет, — Анюта поднялась, отряхнула подол, погладила сестричку Пашки по светлым волосам. — Идите смело по дороге, не бойтесь.       — А Славка? Они его?.. — оглянулся, сделав шаг.       — Ну не съели же, — Аня улыбнулась как можно беззаботнее. — Покатают на крыльях и оставят на поляне. Я его найду. Ступай, ступай.       Посмотрела вслед детворе, что торопливой гурьбой поспешала по тропке к дороге.       Еле сдержалась, чтоб не сорваться с места и не побежать сразу. Потому что она, кажется, догадывалась, что дело не в братишке, а в ней. Хотела чего-то от неё Костяная Ведьма, что живёт за лесом. Значит надо идти. Только легко сказать: «найду». А где? Она тропки то знает до ближайшего ручья в лесу, где собирает травы-ягоды, грибы ещё, когда их пора приходит. А дальше?       К кому бежать, у кого просить защиты и помощи сироте? Раньше понеслась бы прямиком к старосте. Дядька Нахим хоть и мелочен бывает, да прижимист, но справедлив. А теперь она — сама по себе, и слушать её не будет.       Вытерла ладонью щеки, надо же, и не заметила, что слёзы бегут, сбавила шаг. Она мчалась не по улице, а позади деревни, огородами. Каждый плетень же тут знаком, каждая калитка. Вот эта — особенно. Постучать только в двери боязно, очень. Выдохнула и зажмурилась, когда подняла руку. Ей нужна помощь, ей нужно спешить, нет времени на былые обиды и сомнения.       Не отпирали долго, очень долго. Хотя в глубине дома слышно было голоса, перестук, шаги.       Анюта переступала с ноги на ногу — хотела уж побежать, заглянуть в окно, там позвать, — когда скрипнули петли и на пороге показался Ивор. Прищурился сердито, смерил взглядом.       — Чего надо?       Вот тебе и не поминать былых обид, как же — в щеки сразу хлынуло жаром, захотелось развернуться и убежать, но — Славка же.       — Гуси… — запнулась всё-таки.       — Чего?       И она быстро, чтоб не сбиться в плач, пересказала, что случилось на лугу.       — Помоги. Ты должен мне помочь, Ив, должен! — голос дрожал близкими слезами, хотелось вцепиться в его застиранную рубаху и потрясти. Потрясёшь, как же. Это лет в пять они были почти одного роста. Когда дружили, когда делили горбушку на двоих, когда она была — как все. Сейчас Ивор угрюмо нависал над ней почти на голову. В глаза не смотрел, да и вообще на неё — забор за её спиной словно рассматривал.       — Я лечила твою руку, когда ты не хотел, чтоб знали в деревне. Помогала матери с кашлем, что её выматывал. Вытянула твою младшую сестру с того света, когда она металась в горячке. А когда мой брат попал в беду — вы все от меня отвернулись! Аня сейчас преувеличивала, не просила она никого больше, но ведь не сильно. Большинство и двери бы перед ней не открыли, не то, что не выслушали.       — Мы заплатили, — Ив бросал слова тяжело, словно камни. Их в неё тоже кидали, когда по деревне пронеслось, что у Анюты проснулся дар. — Это ты нам должна, ведьма.       Деревенские могли её выгнать в лес. Могли забить камнями. Закон давал им такое право. Могли оставить в деревне — разрешить остаться! Как милостыню кинуть её же собственную жизнь и она должна теперь за это благодарить.       — Ивор, — закусила губу до крови, чтобы не расплакаться. Чтобы не начать умолять. Не поможет он — никто тут ей не поможет. — Пожалуйста.       В детстве всё было проще.       Небо ярче, трава не резала ноги, вода утоляла жажду, а не норовила нашептать свои тайны. Хлеб, что пекла бабушка — пышный, душистый, — был самым вкусным на свете.       Из-за спины Ива тянуло хлебом — не иначе, как его мать недавно доставала горячие караваи из печи. Анюта сглотнула набежавшую слюну, слёзы жгли веки теперь не только от растерянности, но и от обиды — ведь на порог не зовут, и даже корку не предложат! А она им помогает, лечит.       — Ты должен, Ив. Ты мне обещал, — злость на них всех придавала сил, и она вздёрнула подбородок.       Глупо было, конечно, вспоминать про давнее обещание, но что оставалось делать? Сама она не найдёт дорогу через лес к забытому озеру, названия которого никто не помнит, а ведь именно на его берегу, говорят, живёт Костяная Ведьма.       Ивор недовольно прищурился и плотнее прикрыл дверь, чтоб мать не выглянула на голоса. Хватит того, что выест ему нутро, когда узнает, кто и зачем приходил.       — Давай отойдём, — первым и не оглядываясь, ступил с крыльца.       Доски скрипнули раз, другой. Старые, давно пора бы поменять, подновить, но теперь Ив не собирался за это браться. После того, как вернулся из крепости, никак не мог привыкнуть — потолки казались слишком низкими, комната узкой, родня — чужими. Отвык за семь лет.       А теперь к дому и привязываться не требуется, отец ведь сговорил за него дочку мельника, осталось только посвататься как должно. Вроде и невеста всем хороша, и приданное за ней дают немалое, да только выходит, что отец снова отдаёт его в подмастерья. Как в детстве, когда отвёл их с сестрой в крепость. Мыть полы, выгребать сор из курятника и собирать там яйца, в общем, делать что прикажут. Только теперь Ивор должен переехать на мельницу, чтобы там ворочать мешки, чистить жернова и… делать, что попросят. Одна же, мол, семья.       — Ладно, — выдал неожиданно даже для себя. — Положим, я соглашусь и выведу тебя через лес. Ездил с обозами из крепости, дорогу знаю. Дальше чего? С Костяной Ведьмой на кулачках драться будешь, а я рядом постою? Помирать, знаешь ли, не охота, — вывалил, что думал, сердито и резко.       Тоже злился — не на неё, так, на жизнь. И про обещание это напомнила, будто он забыл. Будто мог забыть, как целовал её первый раз вот здесь же, под яблоней. И клялся, что будет помогать — всегда и во всём. У Анютки со Славкой тогда погибли родители, а его отпустили домой — повидаться с семьёй. Будто родне было до него дело, и они скучали — да никто даже вестей не слал, не говоря уже о гостинцах. Отец сразу к сенокосу приставил, мать ухваты притащила чинить. Обрадовалась только Анютка — искренне, тепло.       — Доведёшь до озера и можешь возвращаться, — отвернулась девушка. — Дальше я сама.       Упрямая… ведьма! У Ивора привычно шевельнулось болью под рёбрами. Его не было в деревне, когда местные решили: уйти ей или может остаться. Лучше б она ушла, куда глаза глядят. Сил его не было смотреть, как Анюта идёт по улице, а вслед ей плюют, словно она и вправду это заслужила. А потом пробираются в сумерках к дальнему двору, чтоб просить отвары и мази, что девчонка готовит. Руки сами сжимались в кулаки, тянулись, чтоб схватить жердину из плетня и разогнать обидчиков.       — Не реви, — видел, что в глазах у неё блестят слёзы. Ведьма, как же. Светлые волосы пушистым облаком, глазища озёрами, невысокая, тонкая и гибкая, как былинка на ветру.       — Собирайся в дорогу, проведу, — развернулся к дому. — Я сейчас. Матери скажу, что ушёл.       Пропади оно всё — и дочка мельника с румяными щеками, и перины с лебяжьим пухом, что в приданное за ней давали. Постелено мягко, а спать всё равно жестко будет. Не женится он. Скажет сразу, как вернётся.       Домик спрятался в разросшемся орешнике, будто лещина могла укрыть его от людской тёмной злобы. И тёмной не от колдовства какого, а от глупости. Одну руку за помощью тянуть, а другой бить… Пока дедушка жив был, соседи не наглели, только зыркали зло, да шипели тётки у колодца, не хуже тех гусей — старого кузнеца в деревне уважали и побаивались. Но стоило его схоронить, жить стало совсем туго. Но Ане уже привычно стало, выживать-то надо и брата растить.       По глазам только видно — устала.       Девушка торопливо, но не суетливо перебирала мешочки, заглядывала в корзинки, берестяные короба, собирала нужное в суму. Ивор не мешал, ждал терпеливо. Анюта поправила дрогнувшей рукой светлые пряди, делавшие её похожей на трогательный одуванчик, и задумчиво осмотрелась, будто что забыла. Наклонилась, заглянула в подпечник, рукой глубоко пошарила и со словами «вот он» вытащила свёрток в грубой холстине. Не разворачивая, сунула в заплечный мешок и туго затянула завязки.       Всё, можно уходить.       Через деревню они не пошли, все тропочки повокруг Анюта отлично знала, за столько лет приноровилась ходить так, чтоб поменьше на глаза людям попадаться. А то ведь дело такое, за мазями и отварами, заходили, конечно, исправно, но смотреть, как ведьма травки собирает им не нравилось. Нечистое, мол, это дело, и дар у неё от тёмных богов.       Но это так, возле деревни побродить, а дальше, к озеру, Аня дороги не знала. Без надобности ей было это.       Да и куда выбираться? Денег, чтоб с деревенскими на ярмарку выбраться, у неё почти не водилось. Расплачивались с ней за отвары и настои чем могли: яйцами, молоком, свежим караваем.       Вот ведь — хлебный дух покоя не даёт. Наверняка у Ива в сумке лежит, потому так и пахнет. Анюта отвела взгляд, чтобы не глазеть без конца парню в спину — до сих пор не верилось, что согласился её провести.       Как миновали подлесок, шли молча, а чего болтать. Дело решённое, тропа узкая, силы пригодятся. Что там в светлой ведьминой голове крутится, Ив не знал, и не хотел знать. Старался только ветви резко не отпускать, чтобы Анюту, — она бесшумно двигалась позади, — не стегнуло. И ветки сухой под ней не хрустнуло! Раз обернулся даже — не отстала? Нет, на месте — глаза подняла на него, серьёзные такие. Брови сдвинула, губы поджала.        Словно с укором, будто он в чём виноват! Сама за своим мелким недоглядела, бреди теперь на ночь глядя, ноги ломай. Ив пытался рассердиться, выходило так себе. Гусей, что служили Костяной Ведьме, сам он видел пару раз да и то издали, когда пролетали над кромкой леса. Раз Анюта сказала, что они долго выбирали её брата среди местной ребятни, значит так оно и было. Какие они, гуси, интересно — вблизи? Только спросить хотел, как потянуло гарью.       Нехорошо.       Остановился, принюхиваясь, огляделся. Девушка чуть в спину ему носом не ткнулась.       — Ты чего? Из-за дыма? Так может кто заночевать в лесу решил, да костёр развёл? Мало ли, охотник какой пришлый. Иному кому вроде не с руки — тракт далече. Дым сизой струёй поднимался в небо не так и далеко, прямо впереди. Свернуть, глянуть? Лесной огонь — страшный, а до заимки у озера далековато. Пока решал, спутница крутилась на месте, вот только не воздух носом тянула, а будто прислушивалась.       — Пошли что ли? — переступил Ив на месте.       — Не шуми, — девушка прижала палец к губам и, едва не бегом, свернула с тропки в лес, через заросли малины с треском продираясь. Только светлая коса замелькала меж берез.       — Вот же!.. — пришлось поспешать следом. Хотелось крикнуть, чтоб не отбегала от него далеко, но лес сдвигался по бокам, нависал тёмной громадой, словно упреждая — не надо. Не шуми. А потом словно расступился, открывая взгляду несколько старых домов.       — Выселки… — пробормотал Ив, стараясь не отставать.