Обитаемый остров

Эйн двигался неторопливо, замирая перед каждым шагом. В охоте на крупного зверя торопиться нет нужды, иначе это не охота, а сплошной идиотизм, а зверь тут был действительно крупный. Поэтому сперва он очаровал секретаршу. Старая дева — очки, сухощавые запястья, черно-белые однотонные костюмы, скорость печати кажется все две с половиной тысячи в минуту, сдалась на Брамсе. С Брамса эльф стал милым мальчиком, который может заглядывать в кабинет и получать кофе в неограниченных количествах. Неделю спустя, торопиться не стоит, в ее компьютере повеселился злобный вирус, вину за который Хинтерманн беззастенчиво свалил на бухгалтерию, хотя на самом деле сам полночи изобретал что-то способное обойти его собственную систему защиты. И Эйн, конечно, сидел за ее компом целый вечер, в поте лица восстанавливая «очень важные документы», которые до этого предусмотрительно переписал на свое хранилище. В результате он стал не просто милым мальчиком, а фактически единственным допущенным в святая святых, кабинет директора. И, конечно, однажды настал тот день, когда она не смогла выйти на работу, спасибо ребятам из лаборатории и их беззлобному маленькому бактериологическому штамму. Нет, Рейнар не был столь безалаберен, чтобы предварительно не проверить все последствия. Так что до этого от той же хвори маялся зловредный нач.мат.части, которого недолюбливал весь ИТ отдел, и выздоровел, мерзавец не за три, а за два дня. Итак, она не вышла, и Эйн героически предложил закрыть абмразуру собственной грудью, поскольку именно он, как никто другой, был в курсе всех дел господина директора. И только ему можно было доверить ее старый маленький ноутбук, такую древность, что с операционкой, которая на нем стояла, только они оба управляться, пожалуй, и умели. Она, конечно, посомневалась немного, но Эйн был так мил, а потенциальные последствия от гнева директора, который возвращался из командировки столь высоки, что… С утра Дитриха в его приемной встречал непривычно официально выглядящий начальник ИТ управления, весь запакованный в костюм, улыбку и непрошибаемое обаяние человека, который вот ни в чем не виноват и искренне желает помочь. Эйн и помогал. Он распечатал расписание. Заодно удалил из него все ненужные встречи и перенес их на другое время. Он принес чашечку кофе, добавив туда, исключительно для вкуса, конечно, капельку миндального ликера. Он организовал техническую катастрофу во время визита Дитриха в конференц-зал: костюм директора по возвращению обратно был безвозвратно испачкан водой из прорвавшейся трубы — современные нанотехнологии такие ненадежные, что вы. И принес еще кофе, исключительно чтобы согреться, право, а что там капелька афродизиака, ну это такие мелочи, исключительно потому, что он согревает лучше чем спиртное. Эйну говорили. И как-то так случилось, конечно, само собой, что замок в приемную заблокировался как раз тогда, когда Рейнар заботливо помогал начальнику снять пиджак и настойчиво советовал воспользоваться душем. Даже пальцы на пряжке ремня чужих брюк при этом смотрелись вполне естественно. А после… А после губы вот так по краю челюсти и сердце невольно дергается, сбиваясь с ритма, от легкого покалывания щетины, от сомнения, что ответят… А после чертово сердце бьется, как сумасшедшее, от тепла чужих губ, от влажной ласки языка. Толкнуться, провести по кромке, слизывая кофейный привкус с ноткой миндаля. И возбуждение, свивающееся тепло и мягко внизу живота ничего общего не имеет с добавками в кофе, это свое, собственное, жаркое, темное, стыдное. Руки шарят торопливо по бледной коже, рубашка выпростана и мешает добраться дальше, увидеть, какого цвета ареол соска. Должно быть бледный, кровь, разбавленная молоком, у блондинов всегда так. И что ж у тебя, сволочь, пуговки такие мелкие, много, и еще галстук, вот нахрена он тут, и не снимешь быстро. А после… спину от столкновения со стеной выгибает сладко, солоно на губах, горячо, и ладони скользят по коже вперемешку с каплями воды и соски да, бледные, и отпечаток зубов на коже, надо же. Вспышка удивления такая мимолетная, что даже не стоит внимания. Потому что после… Пол под коленями жесткий, стоять неудобно, и губы неожиданно тянет непривычной болью, неумело, ладно, хрен с ним, обучающие ролики на ютубе не говорили об этом, и все равно жадно и солоно, и сладко на языке, когда капля, набухшая на головке, растворяется под движением языка, и чужая ладонь на затылке давит, заставляя взять глубже, подавиться собственным стоном и вдохнуть длинно, жадно, потом зная, что после… Или не зная. После дыхание, тяжелое, бьется о стенки, вместе с паром. Вода, почти кипяток, но никому не нужна, разбивается вместе со стонами на капли, разбрызгивает их по небольшому пространству душевой, и мир качается, качается и, кажется, перевернется сейчас вместе с очередным толчком. И собственное лицо в зеркале, в смазанном отпечатке ладони, будто незнакомое: пятна румянца на щеках, губы припухшие, слева уголок чуть надорван, надо бы железо, надо… сам взъерошенный, взгляд темный… и перед глазами темно, и окошко снова затягивает паром, дышать тяжело. Как хорошо, господи. И собственная ладонь дрожит, мелкие волоски на предплечье стоят дыбом, когда чужая ложится на член, ласкает, медленно черт как же медленно, давай уже к … После… после мышцы тянет вымороченно и сладко, горячо, влажно внутри, и хорошо, что вместо зеркала одно слепое пятно, затянутое белым, страшно оглянуться и увидеть взгляд. Остается молчать, дышать тяжело, успокаивая ходящие ходуном ребра. Вглядываться в туманную глубину, не смея отнять собственную ладонь, чтобы в этой ряске было хотя бы одно окошко. Потому что в охоте на хищника никогда, никогда не стоит поворачиваться к нему спиной.