Бывает

Конечно же Миша не ограничивается простым мытьём: лезет всё время с поцелуями; по телу скользит ладонями, жадно исследуя тело, словно не знает каждый миллиметр наизусть; к кафельной стене прижимает нетерпеливо; толкается отчаянно, снова и снова дурея от податливого тела в руках, от того, как сладко стонет Андрей. А потом укладывается, с разморенно раскинувшимся на нём Андреем, в ванну и сам его моет, покрывая шею и плечи ласковыми поцелуями, уделяет особое внимание метке, вылизывая её с особой тщательностью. — Андрюш, ты такой сладкий, — урчит довольный Миша, по сотому кругу клеймя своими метками шею омеги, перекрывает старые. — На мне живого места к утру не останется, — мягко смеётся Андрей, запутывая пальцы в коротких волосах альфы, и прижимает его к себе ближе. — Когда же ты мной насытишься? — Никогда. Я никогда не буду тобой сыт, Княже, — шепчет Миша, ведя губами по шее, захватывает серёжку в рот и урчит. — Мне тебя всегда будет мало. — Надеюсь, — с какой-то потаённой грустью изрекает Андрей и поворачивает голову, ловит губы альфы своими, втягивает его в чувственный поцелуй. Миша не успевает спросить о хандре, что вдруг накатила на его омегу. Миша даже не успевает подумать о том, что тон слишком печальный. Всё его мысли и чувства сужаются до сладких искусанных губ. И Миша снова тонет в Андрее. Тонет в этом трепетном прикосновении губ. Хочется прижаться ещё ближе, заключить своего драгоценного омегу в крепкие объятия и нежить до скончания веков. Но с резким вздохом голова вновь включается. Они ведь вместе. Миша же Андрея любит очень сильно, что готов многое, но не всё, далеко не всё, отдать. Даже готов любить дни напролёт на любой поверхности, лишь бы Княже позволял. Миша Андрея не обижает, не бьёт, всерьёз не бьёт, а так они часто борются, но это ведь обычное дело между ними. Метка свежая алеет на шее у Андрея, и Миша готов обновлять её ежедневно, если не ежечасно. Но что-то с Князем не так. Он позволяет себя ласкать, отвечает с не меньшим пылом, стонет сладко-сладко, но глаза его голубые не сияют как прежде, как час назад. Взгляд у Андрея какой-то опустошённый, уставший, а Миша не понимает — почему? Он сделал что-то не так? Князь теперь жалеет, что дал поставить метку? Пожалел, что Горшок теперь его альфа? — Андрюш, — шепчет виновато Миша, хотя не понимает ничего, но внутри всё неприятно зудит и колет, а на душе становится неспокойно. — Что такое? Мягко разворачивает Князева к себе, заглядывает обеспокоенно в глаза, пытаясь увидеть на дне этих чарующих глаз-океанов ответ. Но у этих океанов, что полны множества сказочных существ, нет дна. Глаза Князя бездонны, а, возможно, дно всё-таки есть, но добраться до него пока никто не смог — тонули, израсходовав все силы. — Просто… Просто я вспомнил своего бывшего, — вздыхает Андрей, льнëт отчаянно поближе, к груди жмётся доверчиво и лицо прячет. — Разве мы похожи? — удивляется Миша, пытаясь попутно вспомнить хоть какого-то бывшего Андрея, но в голове почему-то всплывает Реник с его дурацкими ухмылочками. Князь с Реником не встречался никогда, Горшок бы заметил сразу. Почувствовал бы запах. — Нет. Нет-нет. Миш, просто… Он такой ласковый был сначала. Заботливый. Обходительный. В любви признавался. Но стоило ему поставить мне метку… — зашептал, вскинувшись, Андрей и неожиданно замолк, губы поджал, глаза стыдливо отвёл и голос его стал ещё тише и печальнее. — Стал относиться как к подстилке. Как к какому-то мусору. Унижал меня всячески. А я… Я не мог сопротивляться… Потому любил. Потому что метка. Потому что омега не может сопротивляться своему альфе. — Сколько тебе тогда было? — опешил Миша, тихо спрашивая. Внутри закипал гнев, но ответ на вопрос был важнее. Если он в училище просмотрел какого-то урода около Андрюхи, то грош цена ему тогда была как другу. А если до… Не его вина, но даже так… Не легче на душе будет от этого. — Пятнадцать, — выдохнул Андрей, поднимая глаза и сразу утопает в колдовских омутах, ощущая, как его пронизывают чужие эмоции и горько понимающе усмехается. — Я почти год терпел эти унижения. На учёбу пришлось забить и… Собственно, мне было плевать на оценки. А потом я закончил восьмой класс и спешно забрал аттестат, покинул школу. Я целое лето провёл у бабушки старался забыть этот кошмар. — Когда я с тобой познакомился, то ты себя достаточно дерзко вёл. Вечно шутил и игнорировал преподавателей, — озадаченно выдал Миша, смотря неверяще. Разве с его Княже так кто-то мог поступить? В первый день Андрюха прославился на всю группу тем, что рисовал похабные картинки и писал пошлые стишки на всех занятиях. Даже не побоялся нарисовать карикатуры на преподавателей и на замечания лишь безразлично фыркал, будто его это не касается и он делает большое одолжение всем, что присутствует на парах. Улыбался широко и задорно одногруппниками и свободно общался с каждым. Совсем не ощущалось, что альф он хоть немного остерегался. — Да. К осени я немного подуспокоился, — неведомо из-за чего смутился Андрей, предпринимая попытку снова спрятать свою мордашку где-то в ключицах Миши. — Но альф избегал, побаивался. — Но меня ты же подпустил к себе. Не шарахался, — недоуменно продолжает Миша, решая не отлеплять от себя омегу, начал ласково гладить его по голове. — Сначала ты меня очень напряг. Что забыл такой пай-мальчик в реставрационке? Причёсанный, в рубашечке застёгнутой на все пуговицы, в выглаженный брючках со стрелками, — искренне поделился Андрей, весело фыркая. Мишка оказался далеко не тем робким послушным мальчишкой, который учился на одни пятёрки и ходил на занятие по игре на фортепиано. Уж точно не такой тепличный цветочек, каким показался на первый взгляд, а настоящий репейник, многогранная и яркая личность, что фанатела от панк-рока. — Так это мама. Заставила напялить этот костюм, как какого-то задрота, — беззлобно заворчал Миша, но чувствовалось по голосу, что на маму он ничуть не обижается. — Это я потом узнал. А тогда… — хмыкнул Андрей, пряча тёплую улыбку в шее альфы и задумался, подбирая правильные слова. — Подозрительный ты был, в общем. — Так это… Я ж ничего такого не делал, — растерялся Миша, недоуменно разглядывая русую макушку, словно пытался заглянуть внутрь головы омеги и найти там ответ. — Да. Ржал с моих шуток, тетрадку вернул и предложил стать частью группы. Я тогда напрягся, но… — закивал Андрей, прижимаясь плотнее к сильному плечу, и не смог сдержать широкой влюблённой улыбки. — Ты с таким искренним восхищением смотрел, улыбнулся ещё так… Ну дурак дураком же. И я сразу влюбился в тебя. Такого несуразного, эмоционального, но честного в своих желаниях, мечтах и намерениях. Ты хотел делать панк-рок, и я просто последовал за тобой. — Ты не хотел играть панк-рок, что ли? Так чë ты сразу не сказал! — завозился Миша, начиная возмущённо пыхтеть. Такой подставы от возлюбленного он совсем не ожидал. — Чего сразу не хотел? Просто я не так сильно загорелся этой идеей, как ты, — мягко зашептал Князь, положив ладонь на вздымающуюся грудь, чуть приподнялся, чтобы заглянуть в глаза альфе. — Я не панк, но я искренне ему предан, как и нашему делу. Сказав это, Андрей замер, вглядываясь в кофейные глаза напротив, и ожидал ответа или хоть какой-то реакции. Миша молчал пару минут, сверля взглядом в ответ, а потом медленно потянулся к Андрею, бережно, будто омега у него очень хрупкий, обхватил его лицо своими горячими ладонями и прижался к губам. Это не был поцелуй страсти с громкими причмокиваниями и настойчивыми проникновениями языка в рот. Напротив, это был чувственный и нежный поцелуй, в котором можно было утонуть от переполняющей любви. — Андрюш. Давай вылезать уже, — вдруг попросился Горшок, нехотя отрываясь от манящих губ, и поёжился. — Я уже свои яй… Коки отморозил в это воде. Как ты-то не мёрзнешь? — Я люблю воду, — пожал плечами Андрей и вновь прильнул к широкой груди альфы, мурлыкнул довольно. — Плюс, ты меня греешь. — Давай уже выбираться, — положив руки на плечи омеги и отстранив его от себя, сказал Миша и поспешил покинуть остывшую воду. Князь последовал его примеру: очень медленно вылез из ванны, будто вода не хотела выпускать из прохладных объятий своё любимое дитя. Так же медленно подошёл к вешалке с полотенцами и бросил мимолётный взгляд в сторону Горшка, что обмотал вокруг бёдер полотенце, а сейчас усиленно вытирал голову. — Что будем делать? — осторожно спросил Андрей, деловито вытирая грудь и плечи, и совсем не смущался, что тылы у него не прикрыты. Ну что там Миха не видел? Особенно после сегодняшней ночи. — Спать, — вздохнул тяжко Миша, всем своим видом показывая, что как раз спать-то он и не хочет, но надо. — В автобусе эти гоблины нам нормально поспать не дадут. — Что верно, то верно, — покивал согласно Андрей, наклоняясь, чтобы обтереть щиколотки и ступни, да так и замер. Его прохладных бёдер коснулись горячие ладони и Андро успел только удивиться тому, что у Мишки они вечно горячие, а зимой ещё и шершавые. А ещё оценить то, что подобрались к нему бесшумно, что при Михином громком и шумном образе жизни — чудо редчайшее. Даже к тридцати годам он умудрялся забывать, как правильно пользоваться теми или иными конечностями так ещё и то, что он далеко не пятикилограммовый кот, а восьмидесятикилограммовый мужик. — Мы спать собирались, зараза ты этакая, — заметил с нотками возмущения Андрей, тем не менее не спеша выпрямляться. Поза была чуть неудобная из-за того, что созерцать можно было только собственные ступни и пол, а не наглую рожу Горшка, но вопреки всему, подобное заводило. — Одно другому не мешает, — хрипло выдохнул Миша, присаживаясь на корточки и подул на нежную кожу ягодиц, отчего Андрей вздрогнул. Не теряя времени, а также пользуясь чужим ступором, Миша деловито развёл ладонями сочные половинки омеги, открывая себе вид на интимную часть тела возлюбленного. Пару секунд полюбовался судорожно сжимающейся дырочкой, словно Андрей пытался закрыться, и размашисто лизнул между ягодиц. — Зараза, — прошипел Андрей, упираясь руками в пол и попробовал отодвинуться, но пальцы альфы больно впились в бёдра, не давая сделать ни шагу в сторону, а головой Миша толкнулся следом за задницей, дразняще обводя края ануса кончиком языка и незамедлительно толкнулся внутрь. — Твою ж… — всхлипнул Андрей, утыкаясь пылающим лицом в дрожащие колени. Миша, судя по движению губ, торжествующе ухмыльнулся и снова засунул свой язык в зад омеги, оглаживая пульсирующие ребристые стеночки. Дожили… Андрей Князев, как новорождённый телёнок, трясётся на ватных ногах и неразборчиво мычит, старательно глуша стоны в себе. В ванной офигенная акустика и Князь каждый раз смущался от звука своих бесстыдных и жалобных стонов, а Горшка такие звуки заводили, и он начинал усиливать напор, чтобы услышать эти дивные звуки снова и снова. Вот и сейчас, уловив сдавленный стон, Миша сместил ладонь ближе к талии, покрепче ухватился за бёдра и уверенно толкнулся вперёд, пропихивая свой язык дальше. Андрей всхлипнул, инстинктивно сжимая коленки, но невольно открыл ещё больший доступ, и Миша благодарно заурчал, посылая вибрации, задвигал языком в разные стороны. Андрей вновь застонал, перемежая стоны тихими проклятиями. Они вроде как до такого с Мишей не доходили. Ну как-то не встречались особо его задница с Михиным языком. Было может пару раз, что Миша его вылизывал, но, в основном, такое случалось только тогда, когда альфа в качестве извинений вылизывал припухшую натруженную дырочку Андрея. А сейчас просто так, в порыве страсти и неистового желания, полез. Так и до минета недолго. — Миш-Миш-Миш, — зачастил умоляюще Андрей, ощущая, как вокруг его возбуждённого члена оплетаются длинные пальцы. Как плотное кольцо скользит по его изнывающему органу в такт толчкам в заднице. Сам не понял как отклячил зад, чтобы вошли глубже, достали наконец до заветной точки и дали ему кончить. — Твою ж… — свистящим шёпотом вылетело изо рта Миши, что спешно отстранился. — Нет, ну я так больше не могу. Он поспешно вскочил на ноги, убрал ладонь с члена омеги под его разочарованный стон, и поспешно приставил свой член, толкнулся в умопомрачительный жар. Сорвавшись на рык, он стал с бешеным напором вколачиваться в Андрея, впечатываясь каждый раз с громкими шлепками, что разносились по ванной вместе со стонами омеги, переходящими в скулёж.