Доверь мне свою душу

      Предо мной стоял Дэмиан собственной персоной. Не успев отойти от эмоций, я опешил, совершенно не понимая, как и зачем он тут оказался. Дэмиан подслушивал наш разговор? Но для чего? Как он вообще узнал, что я здесь?       — Что ты здесь делаешь? — Спрашиваю я, в панике. — Я же говорил, что вернусь домой сам...       Взгляд Торна был нечитаем; мне стало не по себе.       — Знаю, — бросает он, — я просто почувствовал, что ты не в порядке.       Я знал, что Дэмиан имеет вербальную связь со мной, это было подтверждено еще в тот самый день мести Картману: Торн, прознав о моей панике, смог сразу примчаться на помощь. Но, неужели, эта связь настолько сильна, что способна засечь даже самые малейшие отклонения от нормы? Неужели это честно?       — Я не нуждаюсь в помощи, Дэмиан.       — Извини, я, — начинает он, — слышал. Абсолютно все.       И вот опять я лишился земли под ногами: вся материя дала сбой уже в который раз за этот злосчастный день. Теперь Торн может убедиться наверняка в ошибочности собственных суждений. Я предал его доверие, обсудил за спиной. Было стыдно и больно осознавать, насколько я облажался. Быть может, именно поэтому у меня никогда и не было настоящих друзей? Люди попросту боялись довериться мне, разве нет?       — Прости, — замялся я, нервно перебирая пальцами лямку сумки-почтальонки, — я не хотел. Мне стало так интересно, что я не смог сдержаться! Я должен был спросить у тебя лично, но как всегда сделал все по-своему! Я—       Сию же секунду, не успев договорить, я оказываюсь в ловушке крепкой хватки Торна: он обнял меня, прижав к себе, словно тряпичную безвольную куклу.       — Что ты вообще несешь, Филипп?! — Выкрикивает он. Его голос странным образом подрагивает ни то от ярости, ни то от тревоги. — За что ты вообще, твою мать, извиняешься?       Мой разум дал сбой, а понимание Вселенной и вовсе покинуло сознание. Что это все вообще значит? Я не должен был извиниться? Но я ведь сотворил грех, я буквально нарушил личные границы Дэмиана, начав разговор о нашем темном прошлом без его ведома.       — Никогда, слышишь, никогда не извиняйся за что-то подобное.       — Но, — я отчаянно пытался восстановить дыхание, в надежде, что смогу глотнуть хоть немного свежего воздуха, — но я согрешил...       — В каком месте ты согрешил, Филипп?       — Я не спросил у тебя лично обо всем. Разве это не плохо?       Дэмиан слегка отстранился, всего на пару сантиметров, дабы ему представилась возможность заглянуть мне в глаза. Наверняка, прямо сейчас, я выгляжу, как полнейший неудачник, не стоящий ни гроша его внимания, не стоящий его трепетно-заботливых темных очей, так славно отражающих мерцание Луны. Я не достоин всего этого. Мне хотелось просто раствориться, погрузиться в абсолютное забвение и небытие.       — Это не грех, — говорит он с грустной, невероятно тоскливой, но теплой, полной заботы, улыбкой. — Грехом было умалчивать обо всем этом с моей стороны.       — Но, я знал, что эта тема болезненна для тебя. Я знал, что мне не стоило так поступать, но все равно поступил!       Его ладонь касается моих золотистых волос, и, как тогда, в школьном кафетерии, он аккуратно и нежно перебирает их бледными пальцами, с трепетом относясь к каждому локону; по телу прошелся ураган искр.       — Этот разговор был необходим нам обоим, — его умиротворенный томный голос убаюкивал, успокаивал каждую частичку моего тела. — Я рад, что ты наконец обо всем узнал.       Я замолкаю, размышляя над собственным ответом. Голосовые связки вновь сковали тиски, но в этот раз все было иначе — мне не хотелось нарушать тишину и момент, выстроенный Дэмианом. Мне хотелось простоять так вечность: ощущать его длинные пальцы, играющие с взъерошенным прядями, ощущать его теплое дыхание и слышать сердцебиение в груди. Мне было спокойно только от одного его присутствия рядом.       — А я рад, что ты изменился.

***

      — И все же, как работает твоя сила?       Дэмиан предложил прогуляться по ночному Южному Парку, отчего я не смел отказаться. Мне был необходим воздух и вид на звезды. Расслабиться после тяжелого дня — хорошая идея, даже если завтра я просплю школу. Это все уже не имеет никакого значения. Существовали лишь я, Дэмиан и бесконечные галактические просторы, расстилающиеся на кристально-чистом южно-парковском небе. Даже в этом городе есть свои плюсы, как оказалось.       — Я же рассказывал, — спокойно отвечает Торн. Я слышу характерный звук зажигалки, после чего Дэмиан, в своей привычной манере, прикуривает. — Разве нет?       — Да, но, — инстинктивно, я морщу нос, как только начинаю чуять запах паленого табака; Дэмиан тут же меняется со мной местами, дабы дым не унесло ветром в мою сторону, — спасибо, — бормочу, улыбаясь, я. — Так вот, я помню все то, о чем ты мне рассказывал, но мне просто интересно… как ты понимаешь, когда именно мне стоит помочь?       Торн призадумался, изогнув темные брови.       — Я ощущаю это всем телом. Мы с тобой заключили контракт, а это значит — все твои чувства передаются и мне. Будь то радость или печаль. Я чувствую это. Приглушенно, но чувствую.       — Это... странно, — бормочу я. — Точнее, разве это не лишает меня конфиденциальности?       — Я же не читаю твои мысли, — резонно подмечает Дэмиан, — просто чувства, не более. К тому же, как я уже говорил, ощущаются они приглушенно. Я, все-таки, не чистокровный демон, — Торн делает затяжку, — а значит — просто хороший психолог.       — Это эмпатия, а не психология.       — Я, что, похож на эмпата? — Прыскает с моего замечания Дэмиан. — Так меня еще никто никогда не обзывал!       — Но, в эмпатии нет ничего плохого, верно?       — Эмпатия делает людей слабыми, — вновь затяжка, — она лишает их собственной воли. Вот ты, например, — его взгляд вновь переметнулся на меня, изучая, — ты точно не слабый человек, учитывая все трудности, через которые тебе пришлось пройти, но, когда дело касается чувств какого-то там Баттерса, ты первый бежишь его оправдывать и прощать.       Точно. Дэмиан же в курсе нашего разговора...       — Но, он попросил прощение! Какой смысл злиться на него, если он признал вину? Да, много плохих вещей натворил, но только потому, что был дурного мнения обо мне.       — Он поверил сказкам жиртреста и только на их основе начал судить тебя. Разве это поведение заслуживает прощения?       — Лео правда ошибся, — с грустью бросаю я, — правда. Он такой же как я, просто попал в компанию к этому... жиртресту.       — Воу, воу, — смеется Дэмиан, — попридержи коней, матерщинник!       — Я часто матерюсь! — Защищаясь от сарказма, вскидываю руками. — И это даже не мат!       Торн продолжает заливаться смехом, чуть ли не согнувшись пополам, в то время, как я, подхватив чужое веселье, тоже начинаю хохотать. Как же все это глупо!       — Ладно-ладно, я тебя понял, святоша, — Дэмиан ловко смахнул слезинку с уголка глаза, — можешь не продолжать.       Я был счастлив проводить время с Торном. Каждая секунда наших совместных разговоров творила очень странные вещи с моим организмом. В момент, когда мы вдвоем, я не задумываюсь о собственных чувствах — просто ощущаю их каждой частичкой тела, о чем в будущем буду сильно жалеть, но в моменте это все не важно, разве нет? Мне нравилось слушать Дэмиана, мне нравилось делиться с ним улыбкой и переживаниями. И больше всего на свете мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.       — Знаешь, — начинаю я; слова конвертируются в речь без участия мозга — сердце само диктует, что стоит говорить, — я рад, что все так сложилось.       — О чем ты?       — Я боялся, что ты станешь моим другом только из-за контракта, — было неловко делиться собственными опасениями, но я все равно продолжил: — я переживал, что тебе будет скучно со мной.       Дэмиан призадумался над моими словами всего на секунду, после чего произнес:       — Честно, не понимаю почему у тебя до меня не было друзей, — начинает он, — это большое упущение для всех остальных.       — Ты правда так думаешь?       — А то, — Торн выбрасывает окурок в рядом стоящую урну, — я урвал джекпот.       Я неловко улыбаюсь; на душе вновь стало так тепло и невесомо. Дэмиан явно умел подбирать нужные слова поддержки.       — Тебе не стоит переживать по этому поводу, — говорит он, — оно и хорошо, что ты никак не связан с этими идиотами.       — Думаю, ты прав, — отвечаю на резонное подмечание Дэмиана.       Город казался таким нереальным. Воспоминание, вернувшееся благодаря напоминанию Лео, погрузило меня в раздумья. Мы были детьми, совсем юными, без каких-либо глобальных целей: все наше существование сводилось к безделью, а сейчас, спустя столько лет, мы все еще в этом же месте, но с иной головой. Все изменилось и нет одновременно. Повернув головой влево, я замечаю ту самую детскую площадку, на которой когда-то я впервые заговорил с Дэмианом. И сейчас, когда прошло уже восемь лет, мы находились в этом же месте. Снова вдвоем.       — Помнишь это место, да? — Подает голос Торн, замечая мой заинтересованный взгляд, направленный на ту самую детскую горку. — А что еще ты помнишь, Филипп?       В его голосе отчаянно чувствовалась надежда, что, быть может, я вспомню и все остальное, но, к сожалению для нас обоих, я вовсе не знал, как проходили наши детские приключения.       — Мне жаль, но, кажется, ничего.       — А твои воспоминания, — Дэмиан кладет руку мне на плечо, аккуратно ведя в сторону площадки, — они на что похожи?       — В каком смысле?       — Как я понял, иногда те события вновь появляются в твоей голове. Как они выглядят?       Я призадумался. И правда, некоторые вещи все-таки сохранились в памяти, но их нельзя назвать полноценными воспоминаниями. Всего-лишь обрывки чего-то важного, и, как мне казалось, глобального.       — Чаще всего это просто образы. Я помню, как выглядел маленький ты, помню твой голос и те чувства, что испытывал в момент.       — А площадка? — Дэмиан, еле заметно, стискивает мое плечо ладонью; по спине прошлись мурашки. — Ты же правда ее помнишь?       Неужели для Торна так важна мелочь, вроде детской горки? Он стоял позади, но я ощущал его эмоции на каком-то ментальном уровне: Дэмиан раздосадован. Быть может, это просто из-за ностальгии?       — Ну, — я улыбнулся, пытаясь вселить оптимистичный настрой другу, — кстати, да! После напоминания Лео о том, что было, когда ты переехал сюда, я вспомнил все очень детально.       — То есть, ты помнишь даже—       — Да, я помню как ты поджег собственные штаны, Дэмиан.       Он отпрянул, наконец отпустив мое плечо; без его касаний мне стало неуютно и холодно. Обернувшись, я пожалел, что рядом со мной не оказалось отцовской камеры: Дэмиан согнулся пополам и прикрыл рот рукой, задыхаясь от смеха. Его лицо было красным, почти огненным.       — Ты в порядке?       — Да, просто... — его смех раздался эхом, нарушая тишину вечернего города, — блять, Филипп, почему именно это ты помнишь, а то, как мы летали вдвоем — нет.       — Погоди, мы летали?!       — Да, Шерлок, — с сарказмом бросает Торн, — за то короткое время слишком много успело произойти.       Я потерял дар речи, пытаясь переварить полученную информацию. В голове предстал образ Дэмиана с крыльями: он крепко держал меня на руках, вздымаясь все выше и выше к звездному небу, на миг мне показалось, что еще немного и мы смогли бы коснуться целого космоса. Но это не было воспоминанием. Лишь фантазия, возникшая в сознании.       — Стой, подожди, — у меня вовсе не выходило собраться с мыслями, — как это было? Может, ты расскажешь мне, а я смогу вспомнить? Я же помню эту площадку!       Дэмиан остановился на полушаге, задумавшись.       — Мы летали на твоих крыльях? А как ты мог удержать меня в детстве? То есть, получается, мы летали ночью, чтобы никто не увидел?       — Тише, Филипп, — говорит Торн. — Иди, я кое-что покажу.       Дэмиан подбежал к той самой горке, которая служила напоминанием о нашем знакомстве, приманивая к себе. Он сел на холодную землю, облокотившись спиной о металлический каркас сооружения. Заметив мою неуверенность в его желании разделить со мной промерзшее место, Торн снял кожаную куртку, постелив ее около себя, словно одеяло для пикника.       — А ты не замерзнешь? — С тревогой интересуюсь я. — У меня есть сумка, я могу подложить ее, если ты хочешь.       — Брось, — кивает он, — давай уже!       Я повинуюсь и усаживаюсь на место, так любезно оставленное Дэмианом. Он носил куртку даже в школе, не удосуживаясь снимать ее даже на занятиях. Было очевидно, что Торну чужды любые температуры, но было ясно одно — кожанка придавала ему солидности. Мне нравился этот стиль. Сейчас же мне предстала возможность разглядеть друга более детально: его плечи, руки, торс целиком. Он был одет в черную водолазку, изящно подчеркивающую рельеф подтянутого тела. Было очевидно, что Дэмиан не занимается спортом, судя по его неприязни к ребятам из школьной команды, и я ему по-настоящему завидовал. Иметь такое тело, не прилагая к этому никаких усилий — нечестно.       — Смотри, — произносит он. — Сейчас покажу фокус.       Он вытягивает одну руку вперед; приглушенный свет уличного фонаря аккуратно освещает его ухмыляющиеся лицо. В момент, появилась вспышка. Яркая и завораживающая, прямо как искры зажигалки Торна, когда он ловко прикуривает дорогую сигарету в зубах. Спустя мгновение, словно по волшебству, в его руке оказывается книжка, которую ранее мне не доводилось видеть.       — Знаешь что это?       — Эм, — я разглядываю кожаную обложку бордово-красного цвета, — впервые вижу эту штуку.       Дэмиан грустно усмехается, протягивая незнакомую вещицу мне в руки. Я аккуратно рассматриваю книжонку, щуря глаза в вечернем сумраке. Обложка гласила что это...       — Фотоальбом.       — Именно.       — Погоди-погоди, у нас все это время был совместный фотоальбом?! И ты мне про него ничего не рассказывал?! Почему?       Дэмиан неловко отводит взгляд — он устремился прямиком ввысь. Губы Торна содрогнулись в нервной улыбке, после чего он еле слышно произнес:              — Стеснялся.       — Что там может быть такого, чтобы даже ты застеснялся... а.       Я удивленно проглатываю собственные мысли, стоило мне лишь очутиться на первой странице альбома. Это не просто фотографии. Это фотографии с записями под ними.       — Ты оставлял записи под каждой фотографией? — Интересуюсь я, не веря собственным глазам.       — Не только я. Там и твои были.       Приятное тепло растеклось в груди, обволакивая. Было необычно держать в собственных руках столь ценную вещицу. Ведь... этот альбом — послание детей им самим же в будущее. Что-то сокровенное, что-то, что не имеет материальной ценности. Это чувства и переживания, это воспоминания и мысли, сохранившееся сквозь года. И сейчас, находясь в месте нашего знакомства, сидя рядом с человеком, разделяющим с тобой что-то духовное и неосязаемое, как совместное прошлое, моя душа трепетала в предвкушении.       Я попытался приглядеться к грязному почерку, очевидно принадлежавшему Дэмиану, но все безуспешно. Я с трудом мог разглядеть саму фотографию, не говоря уже о кривых каракулях, больше напоминающих язык, используемый в пучине самого Ада. Быть может, это он и был?       Увидев мое замешательство, Торн быстро смекнул в чем дело. Уличные фонари были настолько тусклыми, что вовсе не могли помочь справиться с вечерним сумраком города. Дэмиан аккуратно обнял меня и притянул ближе, сокращая дистанцию до минимума. Я удивленно вздохнул, в то время как Торн лишь ухмыльнулся, вновь протягивая свободную руку. Огонек. Его ладонь вспыхнула ярким пламенем. Приятный жар обдал мои красные от холода щеки, но не только они оказались в тепле и уюте: все мое тело изнывало от несвойственных ощущений. Мне было не просто хорошо — я чувствовал себя самым счастливым человеком во Вселенной.       Я взглянул в глаза Дэмиана, прелестно отражающие каждую искринку шального огонька. Он по-доброму улыбнулся, склонив голову набок; мое сердце начало биться чаще. В его взгляде читалась нежность и абсолютное доверие. Я глупо улыбнулся в ответ.       — Итак, — Торн прокашливается, после чего продолжает: — две тысячи шестнадцатый год, двадцатое декабря. Мы с Филиппом нашли эту дряхлую камеру на чердаке. Отстой. Но ему нравится.       Я улыбнулся. Дэмиан зачитывал текст, написанный им же в далеком детстве, с интонацией рассказчика, делающим вступления к сказочным фильмам. На фотографии, приложенной к надписи, виднелось мое лицо. Смазанное и глупое. Очевидны были только две вещи: снимок сделан Торном, и эта камера — его собственность. Камер с мгновенной печатью у моего отца никогда не имелось.       — Знаешь, — усмехается Дэмиан, — я вообще был против идеи альбома, и всего такого чувственного дерьма, но у тебя и правда получались неплохие снимки.       — И, несмотря на то, что тебе не хотелось, ты все равно хранил эту штуку столько лет.       — Это воспоминания, — вздыхает Торн, — они важны для меня. Смотри, — Дэмиан быстро листает страницы альбома, пока не натыкается на одну конкретную фотографию, — отсюда начинаются твои записи.       Обычное фото одуванчика. Желтый цветок проклевывается сквозь снежную пелену, минуя южно-парковский холод. Подпись гласила:              «Сегодня я увидел нечто странное — одуванчик в марте! Дэмиан сказал сфотографировать его. Разве в это время у нас начинает хоть что-то цвести?»       Следующий снимок оказался более интересным: на нем виднелась моя спальня и Дэмиан, вальяжно развалившийся на кровати с книгой в руках. На стенах все еще виднелись плакаты, снятые мной лишь год назад из-за упреков со стороны сестры.       «Мы делаем домашку вместе! Дэмиану нравится пластинка, которую я поставил на фон. Скоро будет школьная дискотека. Может, там будет играть эта же песня?»       — Там не было этой песни, — вырывает меня из раздумий Торн, — и вообще мы свинтили оттуда через десять минут после начала.       — Отстой, — усмехаюсь я.       Я листал фотографии, мельком вглядываясь в текст и содержание самих снимков: здесь мы вместе пьем чай, тут играем в автоматы у школы, а там... фотографии заканчиваются. Оказалось, что и четверть альбома не заполнена. Снимков, если постараться, можно было насчитать двадцать от силы. Дэмиан забирает вещицу из моих цепких рук. Грустно склонив голову набок, он облокотился об мою макушку.       — Ты не хочешь поговорить на этот счет? — Шепотом произносит он.       — А ты хочешь?       Торн неуверенно проглатывает воздух, еще крепче прижимая меня к себе.       — Я не знаю.       Тон голоса Дэмиана пронзил мое сердце ржавым копьем. Я слышал и понимал, насколько ему тяжело и больно вспоминать собственные ошибки.       — Тебе не нужно оправдываться, — я звучу тише, чем мне бы того хотелось. — Я тебя уже давно простил за все.       Улыбка на моем лице выглядит вымучено, неуверенно, что в корне разнится от слов, сказанных на полном серьезе.       — Но как мне простить самого себя?       Огонек, созданный демоническими силами, погас, оставляя нас двоих в полнейшей темноте. Даже фонарь, и без того слабо освещающий площадку, потух, забирая последнюю каплю света в ночном городе. Мы погрузились в тяжелое молчание, лишь собственное дыхание нарушало безмолвную атмосферу. Я не знал, как вести себя и что говорить. Неужели, все эти годы, Дэмиан винил себя за детский проступок, который даже я не в силах был вспомнить? Были ли у него друзья, кроме меня, кому можно было бы высказаться? Он и правда нес в себе весь этот груз, не в силах ни с кем поговорить?       — Дэмиан...       Он молчал, все так же не в силах дать ответа, склонивши голову и обнимая меня крепко настолько, что, казалось, скоро я и вовсе буду неспособен сделать вдох.       — Я не хочу тебя больше никогда отпускать, — шепчет он, — это глупо?       — Нет, — отвечаю я, — вовсе нет.       Не успев понять произошедшее, я оказался прижат к груди Торна, крепко и чувственно. Все что я мог сделать — обнять в ответ, вложив в это действие всю свою боль и переживания.       — Я тоже не хочу тебя отпускать.