Лицо, полное сожаления

      Размытая комната пульсировала перед глазами Мадары, словно неясный мираж. Казалось, будто кто-то водил паяльником по каждому нервному окончанию его тела. Он был не мертв — и это то, что, по его мнению, уже хорошо, — но только стук в голове и то, как желудок вздымался при малейшем движении, заставляли его желать смерти.       Все болело. Мышцы спины и плеч жалобно ныли из-за скрюченного положения, в котором он отрубился. Джинсы, которые он надел прошлой ночью (и в которых заснул), были порваны, колени — исцарапаны и покрыты засохшей кровью, размазанной по коже. Проклиная себя за то, что испортил свои самые удобные джинсы, Мадара вытянул тяжелую руку, чтобы почесать грудь. От этого жгущий зуд только усилился.       Когда он попытался встать, все тело протестующе завопило, и Мадара просто сел на край кровати, зажав голову между колен в попытке унять тошноту. Несколько минут глубокого дыхания и торжественная клятва никогда больше не пить помогли — наконец он смог подняться на ноги без ощущения, что его вот-вот вырвет. Однако его по-прежнему сильно шатало.       К черту Пьяного Мадару и все те ужасные решения, последствия которых обрушились на сегодняшнего Трезвого Мадару.       Болело абсолютно все, но хуже всего гудела голова, бурлил готовый очиститься в любой момент желудок и зудело раздражающее жжение на груди.       Собрав усилием воли все силы, о существовании которых он и не подозревал, Мадара дотащил себя до ванной. Он сел, чтобы отлить — не верил, что сможет устоять на ногах, да и вообще не собирался потом ничего убирать. Затем, осознавая ломящую мучительную боль, осторожно стянул рубашку с липкого тела. Он просто бросил ее на пол — уборка могла подождать, пока он либо не протрезвеет, либо не помрет.       Глаза казались слишком большими для своих глазниц, пульсировали в такт с сердцем, словно зажатые в тиски. Мадара не открывал их, позволяя холодной воде стекать по ноющему телу. Вслепую нащупал шампунь, кондиционер, а затем и мыло, и вполсилы натерся, пока не почувствовал себя хоть немного чище. Болезненное место на груди саднило, когда он провел по нему мочалкой, но смотреть вниз не стал. Не говоря уже о том, что и колени выглядели достаточно паршиво, чтобы не захотеть их разглядывать. Он еще не был готов увидеть, какую глупую травму умудрился получить вчера ночью.       Слишком уставший и измученный, чтобы нагибаться, Мадара бросил полотенце на пол и вытер о него ноги. Затем накинул на плечи еще одно, сразу после того как отжал волосы — настолько, насколько вообще можно было ожидать от него сегодня. Отвратительное сочетание утреннего дыхания и вчерашней выпивки — следующее, от чего нужно было избавиться, поэтому он поплелся к умывальнику и пристально посмотрел на свое изможденное отражение в зеркале. Из-за неприятного болезненного першения в горле он, вероятно, не сможет говорить как минимум год, поэтому воздержался от строгой беседы с самим собой, которую, несомненно, заслуживал.       Он чистил зубы — с силой, явно не одобренной стоматологами — и полоскал рот чуть дольше минуты. Сплюнув пену, подтянул конец полотенца, покоящегося на плечах, чтобы вытереть рот... и долго-долго вглядывался, пока его заторможенный мозг наконец не сообразил, на что он смотрит.       Татуировка.       Пьяный Мадара сделал гребаную татуировку.       И она была отвратительна.       Она занимала всю левую часть его груди. И это лицо. По-настоящему жуткое, грубо вытатуированное лицо. Да и вообще, кто это, черт возьми, такой?       Тошнота, чуть отступившая после холодного душа, вернулась с новой силой. Мадара едва успел опуститься на колени перед унитазом, исторгнув содержимое пустого желудка. Когда удалось подняться, он снова почистил зубы, прежде чем проглотить горсть обезболивающих.       Сидя голым на краю кровати, он заставил себя спокойно оценить ситуацию. Ну, он сделал татуировку. Что в этом такого? По крайней мере, не на видном месте. Слава богу, что не на лице.       Но всё равно. Сколько бы он ни пытался убедить себя, что это «ничего страшного», внутри все кипело от осознания собственной тупости. Он снова посмотрел вниз, изучая это уродство, надеясь хотя бы приблизительно понять, кого счел достаточно важным, чтобы навсегда запечатлеть на своей груди. Но без толку. Лицо практически не имело отличительных черт. Закрытые глаза. Ни улыбки, ни хмурого взгляда — вообще ничего. Оно лежало на его сердце, как дремлющий паразит, которого он не мог сбросить. Безразличное. Насмешливое.       Разумнее всего было бы просто скрыть эту гадость и больше никогда не появляться без рубашки. Но Мадаре не терпелось разгадать эту чертову тайну. Чье это лицо? И, главное, что вчера ночью происходило у него в голове, если он решил, что украсить им свою грудь — хорошая идея?       Он встал, шатаясь уже чуть меньше, чем раньше, и натянул темные джинсы и черную футболку.       Телефон показывал 12:15. Изуна, скорее всего, уже проснулся. Возможно, он поможет заполнить пробелы в памяти.