Фарфоровый.

Глава 3.

Моё отражение. Пока трое отпевающих затяжно прощались с незнакомой им женщиной, просто потому что им заплатили, толпа грязно шумела беспорядочными эмоциями. Пухлые и не очень, похожие на черные лилии в цвету, женщины охали и ахали, вытирая, не менее темные от густо накрашенных тушью ресниц, слезы. Мужчины, обыденно жадные до эмоций, сохраняли изображение хладнокровия в своих движениях, стараясь не смотреть на "отбывающую". Цепеша удостоили самой отвратительной участи стоять у основания гроба, прямо утыкаясь вздернутым носом в осознание неизбежного. Всё такая же теплая и горячо любимая мать теперь лишь болезненное воспоминание и черты характера, воспитанные в мальчике за такое короткое время. "С днём рождения, дорогой"—говорили закрытые глаза и сжатые холодные губы. "Ты на год старше, милый"—подтверждали убранные всё в ту же косу пышные волосы и аккуратные руки, одетые в кружевные рукава самого красивого платья, что родственники сумели найти для умершей. "Я люблю тебя"—последнее что он услышал вчера от матери перед приездом машины скорой помощи. Цепеш стоял покачиваясь и не понимал что чувствовать. Выражение его лица беспорядочно перетекало в самые что ни на есть неожиданные эмоции. Слёзы уже иссохли и начинали неприятно пощипывать глаза и веки, а язык вязнуть в чем то надвигающемся. В чем то страшном и до безумия неверном. Когда певучие голоса умолкли и все присутствующие погрузились в тошнотворную видимость траура, лица вдруг обрели абсолютно не читаемые очертания. Поплыли страшными гримасами, а после и вовсе, просто размазались в нечто напоминающее собой те самые макароны по-флотски, с чуть сыроватым фаршем. Цепеш разразился весёлым, полным искренности смехом. Он глядел на голубое небо над своей головой и был так необъяснимо счастлив, что просто не знал как остановиться. Раскатистый хохот сменялся истерическими криками и возвращался в двойной степени беспамятства. Взрослые вокруг оцепенели от происходящего. Никто не решался выйти из ступора и прекратить мучения обезумевшего. Все просто смотрели рыбьими глазами и ждали кульминации торжества парня. Не возможно предугадать сколько бы ещё продлилось это буйство восторга, если бы не сильные руки отца, крепко вжавшие лицо сына в твердое плечо. Беззащитный перед обсуждениями Цепеш захлебывался, кричал что то абсолютно не связное и дёргался, тщетно стараясь упереться в грудь мужчины ослабевшими руками. Вдруг, чья то спасительная рука схватила юношу за плечо и выдернула из неосознанного самоуничтожения, а вместе с тем и из хвата отца. —Прекрати.—поступил четкий и спокойный приказ, тихим, но достаточно твердым относительно происходящего, тоном. Перед самым лицом Цепеша возник строгий взгляд темно-зеленых глаз под сводом нахмуренных бровей. "Виктор, что ты творишь? У Пеши эпилепсия! Ты сейчас просто доведешь его, конченый придурок!"—слышался откуда то издалека приближающейся голос Надин, но в её руки мальчик упал уже в судорогах. Возвращение в сознание сопровождалось запахом больницы, что не означало ничего хорошего. Пахло капельницей и стерильной ватой с йодовой пропиткой, вокруг суетились каблуки старшей сестры. —Пеша? Пеша ты меня слышишь?—в неясном свете лампы возникли знакомые женские очертания—слава богу....как твоя голова? Очень больно? Спрашивать подобное было весьма странным решением, учитывая открытую рану на самом затылке парня. Видимо, Надин все же не сумела должным образом подхватить родственника и тот расшиб голову о что то не самое мягкое. Виктор сидел на стуле в углу, скрестив руки на груди. На его плечах небрежно накинут халат и сумка через плечо. —Надин, ты действительно думаешь что он внятно ответит?—немногословность этого одиночки всё детство возбуждала в Цепеше безумный интерес к дяде, который и без того невероятно редко бывал на родине. Именно таким холодным и грубым юноша помнил своего старого приятеля Виви. Юная особа бросила свой фирменный осуждающий взгляд на мужчину и фыркнула, давая понять оппоненту что тот глуп и беспомощен перед ней. Жаль, но женские чары никогда на него не действовали. Он и все окружающие прекрасно знали что хлопоты над хрупким тельцем продолжатся ещё длительное время. Прелестный день рождения. День выписки не заставил себя долго ждать, но стоило ли оно того...Отец отказался от опеки над родным сыном и уехал в Техас, сестра, как оказалось, была беременна и угодила в больницу с риском выкидыша, а Цепеш? Верно, он снова остался один. Парень стоял на пороге больницы с большой сумкой вещей и глядел на металлические ворота забора, ограждавшего здание, в голове абсолютная пустота и белый шум. В слабо сжатом кулаке затесался ключ от входной двери дома, куда ему сейчас предстояло, по-видимому, вернуться. Такси на деньги оставленные Надин, поворот ключа в замочной скважине. Тишина. Глухое, пугающее, всеми брошенное пространство опустевшего жилища остыло от не‌когда протикавшей в нем жизни. Мальчишка вошёл внутрь, ещё не осознавая своего положения. Поставил сумку, включил чайник и сел за стол. Пусто. Цепеш поднял светлые брови и уставился на противоположную стену. Словно стараясь отыскать отклик и совета хоть в единой крупице мира окружавшего его, парень цеплялся глазами за каждый миллиметр жёлтых обоев, среди которых прожил большую часть своей никчёмной жизни. Юноша прибывал в опустошённом расположении духа. Осознание реальности подкрадывалась нехотя, задевая собой ужасные воспоминания, выворачивая травмы наизнанку. Сознание скрипело, словно часовой механизм, который запустили спустя много лет. Единственным решением, посетившим в тот момент растерянные мысли, стало желание поговорить с зеркалом. Цепеш встал из за стола и, практически на цыпочках, совсем слегка тревожа воздух, направился в давно покинутую им же самим комнату. Зеркало. Оно оставалось все таким же прекрасным и неприкасаемым, гордо и надменно стояло на своем месте, опираясь на стену. Такая идеальная, безизьянная и манящая гладь, таинственные темные пятнышки и пара крупных царапин. Это чудо едва ли можно назвать вещью, именно в этом объекте вселенского совершенства, по уверениям мальчика, была заложена непостижимая умам людей история. "Я вернулся. Мне так одиноко. Что делать дальше? Я не понимаю..." И несчастный подошёл вплотную к своему искаженному переживаниями отражению, прислонился лбом к приятной прохладе поверхности и закрыл глаза. Шумела дорога. Завывал ветер. Моросящий дождь, начавшийся почти в ту же секунду что и пытка Цепеша одиночеством дома, медленно перерастал в самый настоящий, грубый ливень. Отражение, тем временем, роняло на отраженный пол свои беззвучные слезы, состоящие из безусловно искреннего, прискорбного мирского сочувствия. Колени предательски ослабевали, вынуждая позорно сползти на пол, в самые по‌лы такого величественного создания и рыдать, безуспешно надеясь на утешение. Наивные страдания бедолаги прервал звонок в дверь, подобно лучу света сквозь тучи, он пробился в мир эмоций мальчика, погрязнувшего во тьме. Пеша подорвался и, с трепетом в сердце взглянул в глазок, после чего последовало логичное действие. За распахнутой дверью нарисовалась высокая, складная фигура в дождевике. По короткостриженным волосам, после и по широкому лбу, строгим густым бровям, прямому выдающемуся носу и плотно сжатым губам, скатилась капля и приземлилась на сухой пол прихожей. В морщинках, выражающих непременный холод и статность, вдруг проскользнула ласка и неестественная забота. Виктор никогда не улыбался губами. Он делал это мимолётным взглядом, случайным жестом, а может и внимательным упрёком. Эту своеобразную, дистанционную любовь трудно описать словами.