Фарфоровый.

Глава 2 Остывший ужин. Ужин в доме Логиновых сегодня более обыденного походил на поминки. На массивном, деревянном столе, в самом центре, стояла крупная корзина с хлебом, возле неё мутный графин с водой и лимоном, тут же солонка с перечницей. Тёмная, потёртая древесина столешницы только в некоторых местах была закрыта салфетками, а на них - битая по краям, но всё такая же симпатичная посуда, похожая на ту, которая обычно хранится в сервизе, презентовала скромное блюдо. Цепеш осторожно перебирал кончиками зубцев вилки обмазанные маслом макароны, словно среди фарша он мог найти что-то чуть более привлекательное и аппетитное. Слегка надкусанный кусочек чёрного, мягкого хлеба лежал на самом краю его тарелки, тёмная ароматная корочка прикрывала собой трещину на эмали, расписанной фантазийными цветами и птицами. Никому из троих присутствующих в этой комнате не лез кусок в горло, казалось, будто каждый безмолвно надеется услышать голос соседа за столом, но никто не смел нарушить царящий покой. С каждой новой минутой тишины и надоедливого лязгания приборов о посуду семейный круг становился все строже, наращивал углы, приобретал очертания треугольника. Угрюмый отец семейства в идеально выглаженной рубашке, со слегка оттопыренным карманом, опустил густые темные брови. Морщины на его лице выражали глубокую тоску и чувство безысходности. Помутневшие от возраста, ну или же от изнурительной работы, глаза осторожно прокрались ко взгляду Цепеша. Юноша тут же ответил живым, чувственным взором. Отец отложил вилку и сложил пальцы перед своим лицом, опирая грузные локти на край стола, а после кашлянул. Возможно, он собирался сказать что-то, может быть хорошее или напротив, в любом случае, сделать этого не сумел. Затянувшуюся липкую паузу прервал звук частых, неумелых, абсолютно детских, но одновременно с тем болезненных и наивных шагов. Надин, старшая сестра Цепеша, тут же подскочила со своего места, шумно сдвинув стул назад. На секунду её русые локоны подпрыгнули, но тут же опустились на усталые плечи. Надо сказать, девушка выглядела гораздо старше своих лет и при всём этом обладала необыкновенной красотой, такой простой, неясной, как незаконченный пейзаж. Внешность Надин была настолько странной и непонятной, что никто из её знакомых точно не смог бы припомнить хоть одной выдающейся черты. В дверном проём е, ведущим в кухню, показался хрупкий силуэт женщины лет 46, в длинном, свободном, одним словом - домашнем платье, с убранными в косу растрёпанными волосами и босыми ногами. Она улыбалась самой искренней улыбкой, ровно такой, какой улыбается маленькая девочка, держа в руках верёвку от воздушного змея. Её суховатые, слабые руки наивно опирались на ближайшую стену и дверной косяк, пока та, словно решаясь сделать следующий шаг, оглядывала присутствующих. Надин сделала два крупных решительных движения в сторону матери, подхватывая её под локти, и подала голос. —Ма... Зачем ты встала? Почему не позвала меня или Пешу?—тут же взгляд ее строгих серых глаз метнулся в сторону юноши за столом, побуждая к действию. Тот поспешно встал и придвинул четвертый стул, накинув на сидение подушку, сервировал ещё одну порцию макарон по-флотски и вернулся на место. Как раз этого времени хватило для того, чтобы женщина сделала тройку другую шагов и приблизилась к столу. Глава семейства прикрыл рот рукой и отвернулся, пока его жена с трудом уселась и взяла в руки прибор. Горячие, скупые, мужские слезы неконтролируемо устремились по щекам. Невыносимую обстановку всё же решился прекратить Цепеш. Юноша обдумал каждое слово, предположил всевозможные виды реакции родных и наконец тихо подал: —Как ты себя чувствуешь, мам? Врач приходил сегодня? Женщина тепло прищурилась и, с любовной улыбкой, протянула к грубым волосам сына свои нежные руки. Перебирая каштановые пряди, она продолжила улыбаться и тихо хмыкнула— я чувствую себя просто превосходно, вот сейчас покушаю в кругу семьи и станет совсем замечательно—вся комната стремительно заполнилась необъяснимым теплом и уютом, напоминающим жар камина. Холодное дерево столешницы теперь казалось невероятно родным и приятным, а еда в тарелках запахла аппетитными специями и томатами, а тихое радио, играющее на фоне, наконец было услышано. Семья в сборе. Этому ужину было суждено кончиться так же печально как и многим другим вечерам доселе. Приступ у матери, паника, скорая и вот, Цепеш уже лежит в своей комнате. Он снова лежит на спине, пусто глядя вверх, опухшие от слёз щёки изредка подрагивают... "Некоторыми моментами я начинаю ощущать себя таким пустым и хрупким. Кажется, будто у меня просто нет шанса быть счастливым. Почему именно мне дарованы все эти кошмары. Я не могу повлиять ни на что из того, что заставляет проливать слезы меня и близких. Отец кашляет...снова астма обострилась... Для чего родители дали мне это странное имя? Ответа я не смог добиться ни разу за свои 14 лет... Мама постоянно говорит одно и то же в последнее время. Она убеждает нас в том что мы сможем жить без нее дальше. Это бред...просто бред. Ясное дело, жить мы сможем и если она сама так в этом уверенна, так для чего же повторяет снова и снова? Люди часто прячут свою неуверенность за попытками утешить тех, кому это не требуется. Если бы я умирал, наверное, было бы легче ни с кем не разговаривать вообще... Хотя...чисто технически, я тоже при смерти? Что означает это понятие? Быть при смерти—значит иметь яркую тенденцию приближения к концу...но ведь вся жизнь— это и есть череда событий, медленно подходящая к неизбежному. Тогда зачем придавать этому такое глобальное значение? Как же сложно задавать вопросы самому себе..." И юноша сел. Перед ним стояло большое зеркало в полный рост, потускневшее от старости в некоторых местах, оно напоминало грязное отражение в озёрной глади. Месяц назад Цепеш сам принес его сюда с местной барахолки. Что то было в этой вещице такого, чего он не мог найти ни в одном собеседнике. " Ну чего ты опять бледное такое? Слышишь?" И отражение отозвалось полными глубокой тоски глазами. Мягкие узкие плечи висели словно ветки у ивы, продолжаясь не менее худыми руками в ссадинах и потёртых рисунках черной гелевой ручкой. Растянутая толстовка покрывала неприглядное тело и раскрытую душу. По лицу мальчика по ту сторону поползла кривая улыбка. Бессознательная любовь к тому, что парень видел перед собой затмевала все несчастья и боль. Именно в эти секунды можно было прикоснуться к чему то гораздо более сложному, неясному, к чему то, что просто не способен воспринять человеческий мозг, к четвертому измерению, временному течению, бесконечности и забвению. Протянуть руку и ощутить как её сдавливает незримыми потоками материальности. По спине побежали мурашки, в лёгких похолодело. Цепеш снова опустил лопатки на пол и отключил зрительную связь с миром. Звуки вокруг убеждали уставшего подростка погрузиться в сон, подавая в качестве повода фальшивую тишину, но он слушал глубже, значительно глубже. Ритмичный стук собственного сердца, размеренный гул далёких трасс с автомобилями, шуршание света настольной лампы и наконец, любимое звучание неба. Через открытую форточку можно было услышать как гордые облака перебираются, медленно и статно пересекая небосвод. Грудная клетка маленького мечтателя взволнованно прыгала то вверх, то вниз, жадно впитывая свежий прохладный воздух. Пора бы уже уснуть...вот только ещё минутку...