Just pretend

Где-то здесь есть метафора. Кевин, более склонный к разбору тонкостей образного языка, уподобил бы его чему-то жестоко прекрасному; чему-то брутальному, уместному и острому. Такого Кевина сейчас нет — нынешний Кевин, измотанный тем, что должно было занять четыре часа пути, но закончилось томительными тринадцатью, не терпит нюансов. — Это отстой, — говорит он. — Как доходчиво, — говорит Эндрю. — Продолжайте, сэр Дэй. Пойте нам серенады своими искусными стихами. Кевин с напускной агрессивностью скидывает с ног ботинки, заляпанные снегом, и с грохотом ставит на пол чемодан, который ему пришлось тащить вручную полпути в гору. — Это отстой. — Да, — соглашается Нил, почти надувшись. Эндрю указывает на него с явным предупреждением. — Только не начинай тоже истерить. Я могу справиться только с одним из вас за раз. Кевин никогда не слышал более жестоких слов, но решает не провоцировать их на семнадцатую ссору за день (предыдущие включали в себя ссоры по поводу места обеда, времени перерыва в туалете, привилегий места у окна, ответственности за ответы на тревожные сообщения товарищей по команде и управления наземным транспортом во время снежной бури). Вместо этого он убегает по коридору под знакомый саундтрек их препирательств, отчаянно желая, чтобы снегопад прекратился; чтобы остальные члены команды благополучно добрались до вечера и продолжили выполнять роль буфера между ним и группой Нила-Эндрю. По плану все должны были провести первую часть каникул со своими семьями, а затем собраться здесь, на горнолыжном курорте, с которым турагентство Элисон снова превзошло все ожидания, в дни, предшествующие Новому году. Все шло по плану, пока стена опасной ветреной погоды, обрушившаяся на центр страны, не приостановила все вечерние рейсы в Колорадо. Кевин останавливается в коридоре, выходящем в гостиную, отделанную гладким тёмным деревом, с полами, у которых подогрев, и причудливыми светильниками в форме произведений современного искусства. Все в точности соответствует экстравагантному и прекрасному вкусу Эллисон. Жаль, что ее здесь нет, думает Кевин, хотя отчасти это его эгоистичная мысль о том, что он остался один, чтобы смягчить надвигающееся несчастье… — Шикарно, — говорит Нил, подходя к Кевину. — Ты здесь отлично впишешься. Кевин хмурится. — Что ты имеешь в виду? Нил пожимает плечами. — Не знаю. Это элегантно. Как ты. Он не знает, что ответить — потому что, честно говоря, что он должен на это сказать? Кевин пробурчал: — Не говори таких вещей. — Ты бы предпочел «царственный»? — спросил Эндрю, оглядывая комнату. — Или это слишком даже для вас, Ваше Высочество? Кевин поморщился. — Неважно, — ему не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать разочарование, исходящее от Эндрю, или замешательство Нила, когда он направляется наверх. Сообщение от Эллисон с назначением комнат ожидаемо висит в списке непрочитанных, но Кевин не утруждает себя проверкой, просто выбирает первую попавшуюся комнату с двумя кроватями и ставит закрытую дверь между собой и своими бывшими соседями по комнате. Он потянулся за парой сухих носков, но тут же вспомнил, что оставил свой чемодан в прихожей. Ворча, он бросается к двери, но, открыв её, удивлённо моргает и видит, что Эндрю поставил чемодан на порог. — Тебе это может понадобиться, — сказал он многозначительно. И прежде чем Кевин успевает решить, что ему больше по душе — язвительность, благодарность или язвительная благодарность, Эндрю уже уходит. Соседняя дверь закрывается, что не полностью заглушает приглушённые голоса, доносящиеся через стену. Кевин со вздохом затаскивает чемодан в комнату. Конечно же, из всего этого ёбаного дома, в котором может поместиться не меньше десяти человек, Нил и Эндрю выбрали комнату прямо рядом с комнатой Кевина. Идеально. Он слушает, как они стоят с минуту, две и после всё-таки спускаются по лестнице, не зная, чего ему больше хочется — разрыдаться или радоваться. Подавление обоих чувств приводит его к прискорбному открытию, что, хотя он не может полностью их искоренить, он может создать новое, худшее чувство, которое сочетает в себе оба. Наконец, получив чистые носки, Кевин достаёт телефон. — Я сейчас умру, — заявляет он и, как только звонок соединяется, падает лицом на кровать. — Не надо так драматизировать, — отвечает Аарон. — Я серьёзно. Я буду бродить на улице и заблужусь в снегу. Вы не найдёте моё тело до весны. — О нет, — категорично заявила Кейтлин. — То есть теперь тебе действительно придётся разговаривать с ними, а не жаловаться нам? Какая трагедия. Кевин переворачивается и смотрит на свой телефон. — Не смотри на меня так, — говорит она, и он не знает, обижаться ли ему на неё или досадовать на себя за предсказуемость. — Он просто капризничает, потому что устал, — добавляет Аарон, на что Кевин поднимает средний палец. Хотя никто из них не видит, ему становится легче. Немного. В начале учебного года Кевин столкнулся с проблемой: его неизбывная ненависть к одиночеству и вновь обретённая потребность в отдалении от Нила и Эндрю. Половина решения заключалась в том, чтобы переехать в общежитие к Мэтту и Аарону, а вторая — в том, чтобы вычеркнуть Эндрю и Нила из своей жизни везде, кроме случаев крайней необходимости. Аарон и Кейтлин появились на новом месте его и без того минимальной социальной жизни прежде чем Кевин понял, что происходит. Всё было просто: Аарон заставлял его с ненавистью смотреть документальные фильмы самого низкого качества и играть в видеоигры — даже опустился до того, что купил игру с экси-тематикой, — а Кейтлин заходила к ним, чтобы присоединиться к их тихим учебным вечерам, которые превращались в посиделки за ужином, киносеансы и частые приглашения на вечеринки от её титанического круга друзей. — Он просто раздражён, потому что двое парней, на которых он злится и в которых влюблён, застряли с ним в этом домике на непонятно сколько времени, — поправляет Кейтлин, и Кевин поднимает второй средний палец в знак молчаливого одобрения. — Мерзость, — говорит Аарон. — Не говори так о них. Это неправда. — Что? — спрашивает она с напускной невинностью. — Ты имеешь в виду, что они не застряли там вместе? Наш рейс волшебным образом не отменят? Снег растает, и Кевин сможет сесть на самый быстрый автобус и вернуться в аэропорт? Как ещё ты хочешь переписать реальность сегодня, Аарон? — Я имел в виду, что ты утверждаешь, что он влюблён в них, гений. — О, детка. Мне нравится, когда ты называешь меня ласковыми именами, — говорит она с сарказмом и чуть повышенным тоном. — Я не ошибаюсь. Кевин это знает. Ты тоже это поймёшь, если перестанешь вести себя как ребёнок. — Это отвратительно, — возражает Аарон. — Пойти на поводу у моего брата — это уже херово, но Джостен? Имей хоть какие-то чёртовы стандарты, Кевин. — Я уже сказал тебе, что не буду ни с одним из них, — наконец заявляет Кевин. — Мы с Эндрю до сих пор не поговорили об… этом. Нил — ну, это другое дело, но они с Эндрю стали такими… — Созависимыми, — предлагает Аарон. — Близкими? — предлагает Кейтлин. — Трахающими друг друга, — усмехается Аарон. — Неразделимыми, — заканчивает Кевин, — что я не могу вернуться к нормальной жизни с Нилом, потому что куда бы он ни пошёл, Эндрю не отстаёт. И ещё, — добавляет он неубедительно, — я их не люблю. — Конечно, — неубедительно говорит Кейтлин. Она одновременно и права, и не права. С марта всё стало таким запутанным. Кевин был уверен в своих отношениях и с Нилом, и с Эндрю, несмотря на то что они были очень близки. Но, как он уже понял, всегда есть «до». Он жил с матерью, пока она не умерла. Он был братом Рико, пока не стал им. Он был одинок, пока Эндрю не заинтересовался его сломанными крыльями и не заключил сделку. Кевин верил, что Эндрю снова проявит к нему интерес, пока — обратный отсчёт, звонок с неопознанного номера 410, руки на горле, уходи от нас, признание, что было «мы», в котором Кевин не участвовал. Кевин верил, что Нил позволит единственному поцелую, который они разделили, превратиться в нечто реальное, пока — ты больше не можешь его бояться; трус, трус, трус, как будто восемь лет оправданного страха перед Рико были не более чем одеждой, которую он мог с готовностью сбросить. — Он больше зол на них, чем влюблён в них, — говорит Аарон с ядом, влитым в слово любовь. — Как и должно быть. — Я бы предпочёл, чтобы ты перестал говорить обо мне так, будто я тебя не слышу. — Тогда говори, — говорит Аарон. — Если бы ты хотел погрязнуть в пучине, тебе не следовало бы нам звонить. — Я не… ну, я как бы… сука. Я не хочу больше говорить об этом. Просто позволь мне пожаловаться, — стонет Кевин. — Дайте мне пожаловаться, а потом умереть. — Ты можешь, — говорит Кейтлин, — пожаловаться. Но не умирать. Тебе пока нельзя умирать, потому что ты обещал помочь мне с моим дурацким зачётом по истории в следующем семестре. Кевин тяжело вздыхает. — К чёрту все это. К чёрту их. Я не хочу быть здесь. Я должен был остаться у отца, а они должны были остаться в Колумбии, и я чертовски ненавижу их обоих за то, что они сделали со мной, и за то, как они со мной обращались, но больше всего за то, что никто из них и не подумал извиниться, и ещё я ненавижу то, что всё это не заставило меня перестать хотеть их, хотя должно было бы. И они выбрали комнату рядом с моей, и если я сейчас перееду, это будет означать, что они выиграли, а я не собираюсь, блять, позволять им выиграть. А ещё у меня чешутся глаза и мне холодно. — Чувствуешь себя лучше? — спрашивает Аарон. — Нет. — Я надеюсь, — говорит Кейтлин, растворяясь в спокойной серьёзности, — что если ты надумаешь выпить по этому поводу, ты позвонишь. Любому из нас. Твоему отцу. Мэтту. Кому-нибудь. — Я знаю, — отвечает Кевин, в равной степени радуясь, что им не всё равно, и стыдясь того, что с ним всё ещё обращаются, как с ребёнком, когда дело доходит до этого. — Я позвоню. Когда они вешают трубку, Кевин с досадой смотрит в потолок. Это должна была быть весёлая поездка в ответ на его заявление о том, что он никогда не катался на лыжах. Но с учётом того, что Дэн и Мэтт в Нью-Йорке с Рэнди, Кейтлин и Аарон в Огайо с Лимами, Рене и Элисон в Северной Дакоте со Стефани, а Ники застрял в Германии, эта поездка превзошла все худшие сценарии и прочно заняла место худшего кошмара Кевина Дэя. За окном фонарные столбы мерцают с наступлением ночи, освещая свежий слой снега на тропинках, пересекающих гору. Глядя на неустанно падающие хлопья, трудно представить, что они могут когда-нибудь растаять. ____________________ — Скудный набор, — комментирует Нил. — Что думаете о строгой диете из арахисового масла и желе на ближайшие несколько дней? Я и на меньшем выживал дольше. Если бы это зависело от Кевина, он не стал бы выходить из своей комнаты, а тем более из дома. Но Нил постучал в его дверь через двадцать минут после того, как он поговорил с Аароном и Кейтлин, и сообщил, что единственная еда в доме — это скудные закуски, которые они набрали в аэропорту. Кевин, совершенно ненастроенный ужинать бутербродами и сырными крекерами, пробирался сквозь метель, скрежеща зубами, чтобы остановить их дребезжание, когда вокруг него завывал ветер, — и всё это ради того, чтобы Нил и Эндрю не совершили набег на магазин при лыжном домике и не вернулись в хижину с одной лишь вредной едой. — Ни в коем случае, — огрызнулся Кевин. — Если у них нет свежих продуктов, это не значит, что мы должны питаться как дети. — Некоторые из нас, возможно, захотят, — говорит Эндрю, запихивая несколько пакетиков чипсов в многоразовую сумку, которую им тоже придется купить. — Это должны быть каникулы, Дэй. — Если ты думаешь, что я позволю тебе добровольно заразить себя цингой… — Нил обычно ест достаточно фруктов, чтобы цинга вымерла из пугливости. Я сомневаюсь, что он в большой опасности. Кевин хмыкнул. В прошлом году он бы поспорил. Он позволил бы Эндрю одёрнуть его, склонился бы к их специфическому варианту подшучивания, позволил бы Нилу вмешаться и раззадорить Кевина или оспорить основы сухих утверждений Эндрю. Но сейчас не прошлый год. Сегодня двадцать седьмое декабря, девять месяцев прошло после Балтимора, девять месяцев, как ничего не изменилось. — Делай что хочешь, — говорит Кевин и отворачивается. Зная, что те двое наберут достаточно закусок, чтобы пережить эту зиму и следующую, Кевин ищет ингредиенты для еды. В магазине при домике представлен странный ассортимент товаров, напоминающий студенческий рынок Пальметто: готовые бутерброды и обёртки, а на соседних полках — оливковое масло, лекарства от кашля и Pocky. Это не супермаркет, но Кевину удаётся найти макароны и соус, а также обнаружить в глубине морозильной камеры пакет с непросроченными замороженными овощами, так что надежда умирает последней. Эндрю и Нил, похоже, довольны тем, что оставили его за главного, чтобы не умереть от передозировки натрия, пока сами обсуждают вкусы мороженого. Когда Кевин подходит к полкам, заставленным алкоголем от пола до потолка, он не ожидает, что кто-то из них заметит, как дёргается его свободная рука; как он автоматически, с лёгкостью, свойственной опыту, ищет нужную ему марку водки; как он начинает размышлять, стоит ли прятать выбранную бутылку. Вряд ли кому-то из них есть до этого дело. — Я думал, у тебя дела идут получше. Кевин вздрагивает — вот и Нил, настороженно застывший на расстоянии вытянутой руки. — Так и есть. — Тогда почему ты стоишь здесь? — Мне нельзя смотреть? — ехидно ответил Кевин. — Наверное, лучше не смотреть, да? Какой в этом смысл? Кевин скрипит зубами. — Как насчёт того, чтобы заняться своими грёбаными делами? Нил пристально смотрит на него, давно привыкнув к вспыльчивости Кевина. Кевину хочется встряхнуть его за плечи, хочется плюнуть ему в лицо… Эй, придурок, я на тебя действительно чертовски зол, неужели не видно? — Аарон и Кейтлин помогли тебе, — говорит Нил. — Откуда ты это знаешь? — Я догадался. Ты проводишь с ними много времени. Кевин пожимает плечами. — Я живу с Аароном. Кейтлин часто бывает рядом. Просто так получилось… — Просто? — Быть их другом. Нил издаёт звук, похожий на недоверие — то ли он сомневается в том, что они друзья, то ли в том, что Кевин способен заводить друзей, то ли ещё в чём-то, но это неясно. Прежде чем он успевает ответить, из ниоткуда появляется Эндрю, нагруженный таким количеством закусок, которое было бы комичным, если бы четыре пинты мороженого, сложенные у него под подбородком, не заставляли Кевина до боли стиснуть зубы. — Ты собираешься пить, чтобы впасть в кому, или мы можем идти? Подъём домой становится темнее, ветренее и холоднее. Тишина, только ветер в ушах и далекий скрежет бесполезной снегоуборочной машины. Кевин держит подбородок в воротнике, аккуратно ступая по следам Эндрю, следуя за тёмной фигурой, чётко очерченной на свежем снегу. К тому моменту, когда их дом оказывается в поле зрения, Кевин теряет всякую чувствительность в нижней части тела, и единственное, что его удерживает, — это мысль о том, чтобы принять душ, съесть купленный на ужин цезарь и погрузиться в постель. В голову ударяет что-то, по ощущениям напоминающее экси-шарик. Кевин вслепую тянется назад и смахивает кристаллики льда с капюшона своей куртки, не желая доставлять Нилу удовольствие своей досадой. Почти на месте. Эндрю на вершине лестницы, Кевин не отстаёт. Он — Нил быстро бросает в него ещё два снежка: один в голову, другой в центр позвоночника. — Нил, — начинает Кевин, не оборачиваясь, стоя одной ногой на самой нижней ступеньке. — Прекрати. Единственный ответ — ещё один снежок с большей силой, чем три предыдущих вместе взятых, прямо в его задницу. Свет с крыльца освещает лёгкую забавную ухмылку на лице Эндрю, который остановился с ключами в руках. — Так говорит парень, который знает, что проиграет в снежки, — насмехается Нил. — Мы не будем играть в снежки. — Не будем? Тогда что это? — бьет его по голове. Кевин изо всех сил набрасывается на Нила, пробираясь через более чем футовый слой снега. — Перестань вести себя как ребёнок. Ты чертовски невыносим. Нил хмурится. — В чем, блядь, твоя проблема? Это должны быть каникулы. Ты ведь слышал о таком, верно? Они должны быть весёлыми. Я понимаю, что мы не так планировали, но даже если мы застрянем здесь без поля и без других, мы хотя бы будем вместе. — В этом-то и проблема. — Что это значит? — Я не хочу говорить об этом сейчас, — пробормотал Кевин, делая ещё один шаг, чтобы увеличить расстояние между ними, прежде чем он успеет нанести Нилу удар, за который он или Эндрю, несомненно, ответят. — Знаешь, трудно не заметить, что ты ведёшь себя как ещё больший идиот, чем обычно, — продолжает Нил, бросая в Кевина слова с такой же силой, с какой он бросал снежки. — Сначала я думал, что это из-за Эндрю, но потом понял, что ты всё ещё злишься, даже рядом со мной. Я пытался не обращать на это внимания. Я думал, что это из-за стресса, вызванным университетом, или сезона, и решил, что если подожду, то ты придёшь в себя. Но это новый минимум, даже для тебя. Эндрю выпустил один сухой смешок. — Только не говори мне, что ты настолько невнимательный, что не заметил, что Кевин избегает нас с лета. Нил колеблется — едва заметно, но Кевин улавливает неуверенность в его следующих словах. — Он был занят. — Ты прав, — беззвучно говорит Кевин. — Я был занят. Теперь, когда он находится на вершине лестницы, он может уловить недоверие, промелькнувшее на лице Эндрю, которое то появлялось, то исчезало. — Это занятость заставила тебя сменить общежитие? Вот оно, думает Кевин. Если Эндрю всегда понимал причину избегания Кевина, то Нил до последнего не замечал этого, готовый винить в поведении Кевина всё, что угодно, но только не себя. Повисла тишина, более холодная, чем ветер, треплющий их пальто. Одна часть Кевина хочет зайти в дом и навсегда зарыться в одеяла. Другая хочет закричать во весь голос. Третья, стыдливая часть, хочет, чтобы он мог забыть об этом. Притвориться, что этого никогда не было. Вернуться к тому, что было, — вернуться к безопасности, к нормальной жизни, к дружбе с Эндрю и Нилом. — Не нужно скромничать, Кевин, — говорит Эндрю. — Нилу нужно, чтобы ему все объяснили — я думал, ты это знаешь. Взгляд Нила устремлён на лицо Кевина. — Кевин? — Невероятно, — пробормотал Кевин. — Ты даже не догадываешься. — Тогда скажи мне, — требует Нил, но Кевину уже надоел этот разговор, надоело стоять на холоде. Он протискивается мимо Эндрю, научившись делать это, не прикасаясь. Ветер захлопывает за ним дверь, и, хотя он этого не хотел, ему доставляет удовольствие представлять себе, как они возмущаются тем, что дверь захлопнулась прямо у них перед носом.

_____________________

Кевин ведёт постоянную войну против обвинений в «королеве драмы» со стороны своих товарищей по команде, но даже он может признать, что приступ, который он устроил из-за того, что забыл упаковать раствор для контактных линз, немного чересчур драматичен. У Эндрю найдётся немного. Но мысль о том, что он попросит его одолжить и обнаружит его свернувшимся калачиком с Нилом, вызывает у Кевина смутную тошноту. Он решается на очки и устраивается в постели с ноутбуком, смирившись с тем, что вечер придётся провести в своей комнате. С компьютером, книгами и закусками он сможет прятаться здесь до конца поездки, если понадобится. Через сорок пять минут ветер завыл так громко, что Кевин вздрогнул. Свет мигает раз, два, и Кевин успевает подумать, что, чёрт побери, он остался в темноте. Он издаёт болезненный звук, пока его ноутбук проигрывает все предварительно загруженные фрагменты экси-матча, после чего зависает, взывая к Интернету. Несколько минут он ждёт в раздражении. Конечно, такое шикарное место выше таких плебейских проблем, как перебои с электричеством. Чем дольше он ждёт, тем больше его раздражение перерастает в тупую панику. С тех пор как он приехал в Пальметто, он всегда спал с включенным светом. Батарея его телефона, нуждающаяся в зарядке и ставшая единственным средством защиты от скуки задержки рейсов, вряд ли выдержит ночь в режиме фонарика. Кроме того, есть ещё вопрос температуры. Уже сейчас кажется, что здесь холоднее, и Кевин понимает, что это ему кажется, потому что изоляция не может быть настолько плохой. Мозг услужливо напоминает ему о газовом камине в гостиной. Кевин отбрасывает эту мысль с той же силой, с какой он отбивает мяч на корте — он не слышал, как Нил и Эндрю поднимались наверх, и отказывается пытаться спать на диване напротив, где они ведут себя как странные, но не обидчивые люди. Кевин задремал, не сводя глаз с полной темноты, но через час проснулся от кошмара, дрожа в кромешной тьме. Дыхание перехватывает, и он бежит по коридору, пытаясь обогнать сон. Он благодарен себе за то, что не помнит почти ничего из этого, но сон был таким же тёмным, как и его комната, забрызганная кровью, синяками и ножами. Он ожидает, что Эндрю и Нил уже перебрались в свою спальню, но они оба ещё не спят: Нил — на одной стороне Г-образного дивана, Эндрю — у очага рядом с камином. Не говоря ни слова, Кевин занимает место на диване, расположенном перпендикулярно Нилу, и натягивает на себя вязаное одеяло, сложенное на спинке дивана. Он утыкается лицом в подушку и закрывает глаза, пытаясь убедить себя в том, что тепло, свет и присутствие других людей не являются невыразимо утешительными. — Ух ты, — комментирует Нил. — Не могу поверить, что королева снова соизволила спать в нашем присутствии. — Заткнись, — бормочет Кевин, его голос заглушает подушка. — Я не хочу сейчас слушать твои неубедительные попытки оскорблений. — Ой, извини, — говорит Нил с такой прозрачной искренностью, что Кевин чуть не смеётся. — Я разговаривал с Эндрю, так как думал, что мы теперь игнорируем друг друга. Кевин переворачивается, смотрит сначала на безразличного Эндрю, потом злобно смотрит на Нила. Без очков он видит нечётко, но у него достаточно практики, чтобы выдать прищуривание за угрожающий взгляд. — Когда я говорил, что игнорирую тебя? — Когда ты отказался сказать мне, что я сделал не так, а потом закрылся в своей комнате на четыре часа. Удушающий взгляд Нила настолько резок, что Кевин чувствует, как он проникает глубоко под кожу. Проблема Нила в том, что он знает Кевина лучше, чем кто-либо другой. И именно он сидит в двух шагах от него и молча наблюдает за происходящим. Самое страшное, считает Кевин, что, несмотря на свой гнев, несмотря на наличие других людей и вещей, которые его волнуют, он продолжает стремиться к ним двоим. Ему нужен Нил и их лёгкая беззлобная перепалка — такая, когда они проводили всю ночь вдвоём, разрывая друг друга в клочья, чтобы на следующее утро явиться на командную тренировку единым фронтом. Ему нужен Эндрю и то доверие, которое у них было, умение читать молчаливые сигналы друг друга, то, как Эндрю встал между Кевином и опасностью, и то, как Кевин вырвал у Эндрю способность заботиться из-под прорези этой лекарственной улыбки. Легче всего, если он вспомнит слово «трус», произнесённое голосом Нила. Легче всего, если он посмотрит на руки Эндрю, чтобы воскресить в памяти ту ночь, такую яркую и свежую, что дыхание сбивается в предвкушении воспоминаний об удушьи. С этим словом, впившимся в него, с этими пальцами на горле, он может скорректировать курс. К сожалению, Кевин всегда умел забывать боль — он хорошо натренировался за долгие годы отмахиваться от всего недоброго, что делал или говорил ему Рико, потому что альтернатива означала признание самому себе, что он не был ни счастлив, ни в безопасности. А здесь, сейчас, ему приходится прилагать усилия, чтобы вызвать в памяти воспоминания о том, как Нил и Эндрю причиняли ему боль, — так глубоко похоронил их его мозг. Понимаешь, они причиняют тебе боль, но ты любишь их, скучаешь по ним, и не проще ли таким образом вытеснить яд, а не позволять ему гнить? Не так ли? В мерцающем свете Кевин изучает руки Эндрю. Раньше он считал их красивыми. Бледные, странно нежные для их жестокой репутации, умеющие делать своё дело. Они и сейчас являются таковыми, пока занимаются тем, что трогают Нила, крутят сигареты и вытягивают информацию из людей, которых должны были защищать. Теперь в этих пальцах находится пачка сигарет. Эндрю проходит мимо дивана, направляясь к балконной двери, и Нил садится, словно намереваясь последовать за ним, но Эндрю останавливает его, легонько тронув за плечо. Если Нила это и смущает, он не показывает этого, а просто опускается обратно на подушки. Далее следует тяжёлое молчание, которое возникает, когда оба собеседника не знают, с чего начать. — Я понимаю, почему ты злишься на Эндрю, — наконец говорит Нил. — Но я не понимаю, что я сделал. Кевин знает, что должен сесть, встретиться с Нилом лицом к лицу, распутать этот клубок ниток. Но он остаётся на месте — глаза в потолок, руки вцепились в одеяло. — Подумай, Нил. Я не должен объяснять тебе всё по буквам. — Если бы я знал, за что ты хочешь, чтобы я извинился, я бы уже это сделал, — говорит Нил. — Это из-за того, что сделал Эндрю? Ты, как никто другой, должен знать, что я не контролирую его. Блять, Кевин, меня там даже не было. — Я знаю, — злобно прошипел Кевин. — Но ты знал. Ты видел синяки, ты видел, что я не подхожу к нему, и ты ничего не сказал мне об этом. Ты был готов притвориться, что мы втроём можем снова стать друзьями. Как будто ты не знал, что он сделал со мной. Как будто это было не из-за твоего имени. — Я не сторож Эндрю, — ответил Нил. — Я не могу извиняться от его имени. Я думал, что ты единственный человек, который понимает, что я не могу указывать ему, что делать… — Я не прошу тебя извиняться за него. Я… — он прерывается, прыская. — Эндрю причинил мне боль. А ты, кажется, был не против. Я думал… Мы были друзьями, Нил. — А разве это не так? — голос Нила стал совсем тихим. — Друзья не относятся друг к другу так, как ты относился ко мне, — теперь Кевин сидит, свернув одеяло на коленях. — Когда ты вернулся из Балтимора, ты был в ужасе. Я никогда не видел тебя таким испуганным. Я знал, что ты боишься своего отца, но не понимал, что это значит, пока ты не вошёл в комнату мотеля. Он был мёртв, а ты всё ещё оглядывался через плечо, как будто не верил, что находишься в безопасности. Я понял, что это за страх — такой, который ты носишь с собой годами. Тот, с которым ты вырастаешь. Нил прищурился. — Ты злишься потому, что я боялся своего отца-серийного убийцу? — Ты всегда называл меня трусом, говорил, чтобы я перестал бояться Рико, как будто это что-то, что я могу сделать по своему желанию — когда всё это время ты боялся своего собственного монстра. Ты понимаешь? Рико для меня то же, что твой отец для тебя. Демон, преследующий дом твоего детства. То, от чего ты не можешь убежать, потому что он следует за тобой повсюду. Я никогда, никогда не скажу тебе, чтобы ты перестал бояться своего отца. Я знал, кем он был. Кевин тяжело сглотнул. В горле заныли фантомные синяки от рук, которые не прикасались к нему ни в каком виде, ни в какой форме с той ночи. — Ты знал, что такое Рико. Ты мог не бояться его сам, но это не давало тебе права пренебрежительно относиться к моему страху. Ты был у него две недели. Я был у него десять лет. Свет костра отбрасывает на Нила оранжевый отблеск, и он становится похож на задумчивого человека. — Я не думал об этом в таком ключе. — Тогда как ты об этом думал? — Ты перекрыл свою татуировку. Я думал, что на этом всё закончилось. Я думал, что ты перестал позволять ему управлять тобой — я думал, что ты покончил с ним. Но даже после того, как он умер, ты вёл себя так, будто ожидал, что он вернётся к жизни и заберёт тебя. А потом ты пошёл на его похороны и как будто снова стал таким, каким был в начале года. — Да, — сказал Кевин слово, прокисшее у него во рту. Он был безутешен, и не помогло то, что пока он справлялся с горем и облегчением, все остальные праздновали. — Ты не назвал меня трусом, но я знал, что ты так думаешь. — Я просто думаю, — тихо сказал Нил, — что ты слишком долго боялся. — Ты не имеешь права говорить мне это, — возражает Кевин. — Если я не скажу, никто не скажет. Нил наклоняет голову, тени играют на его покрытом шрамами лице. Кевин сомневается, что он когда-нибудь перестанет задаваться вопросом, мог ли он что-нибудь сделать, чтобы предотвратить появление этих шрамов или четвёрки, или шрама на месте четвёрки. Ответ всегда был и будет отрицательным, но Кевину нравится мучить себя вопросом «что-если». Наконец, Нил продолжает: — Есть некая храбрость, которая заключается в том, что ты продолжал смотреть в лицо всему, что заставляло тебя бояться. Неважно, сколько водки тебе пришлось выпить, чтобы сделать это, ты делал это. Каждый раз. Трусы так не поступают, Кевин. Кевин привык читать неявные извинения — а может быть, переосмысливает он, он привык придумывать извинения, когда хочет их видеть. (Ни разу Рико не извинился перед ним с какой-либо степенью искренности. Ни разу он не подумал, что есть за что извиняться. Кевин всё равно прощал ему проступки). Однако он видит искреннее извинение, скрывающееся за словами Нила. — Я знаю. Но я понимаю, почему ты так подумал. Нил кивает, сдуваясь. — Может быть, в следующий раз ты просто скажешь мне, почему ты на меня злишься, чтобы нам не пришлось снова проходить через всю эту историю с избеганием? Кевин поднимает бровь. — Будет следующий раз? — Когда это мы не ссорились? — Если только не как в этот раз. — Нет, — соглашается Нил. — Ничего подобного. Его выражение лица пылает спокойной свирепой решимостью. Это согревает Кевина больше, чем огонь, разжигая знакомое чувство, которое впервые возникло, когда Нил бросился на его защиту, когда Рико вышел из кошмаров Кевина на сцену Кэти Фердинанд, когда Нил попросил Кевина учить его, зная, что не доживёт до мая. И вот снова это ощущение: ещё одна вещь, которую ему нельзя иметь, болтается совсем рядом. Как бы он ни привык к этому, но невозможность этого всё ещё жжёт. К тому времени, когда Эндрю заходит в дом, Кевин уже на грани сна. Они с Нилом оба легли, на этот раз их головы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, там, где две секции дивана сходятся в виде буквы V. Пол скрипит под уверенными шагами, и Кевин просыпается, чтобы различить фигуру Эндрю, застывшую в пространстве между ними. В сонной дымке Кевин представил, что его присутствие образует перекошенный треугольник, но не успел он догнать эту мысль, как снова погрузился в сон.