Just pretend

Когда Эндрю просыпается, его охватывает непрошеный ужас от реальной возможности того, что снег за ночь стал выше его. Приподнявшись на локте, он выглядывает из-за спинки дивана и видит, что, хотя буря уже закончилась, небо по-прежнему остаётся ровным серым полотном. Хотя снег не выглядит таким уж высоким, как он, но, похоже, это близко к этому. Моргая от сонливости, он потягивается. Поднимаясь на ноги, он приходит к выводу, что сон на диване напротив Нила и Кевина был связан с теплом огня и совсем не с нежеланием оставлять этих идиотов одних. Один из этих идиотов ещё не остыл, его лица не видно под накинутым на него одеялом, но второго уже нигде нет. Эндрю едва успевает погасить искру беспокойства, как на него обрушивается запах кофе и звук движения в соседней комнате. — Вот, — говорит Нил и сует кружку в руки Эндрю, как только тот заходит на кухню. — Сегодня рано утром снова включили электричество. Эндрю смотрит на содержимое кружки. Чёрный, как у Нила. — Не знаю, почему ты думаешь, что мне это нужно. Но Нил уже выгребает из буфета сахар, насыпает его в количестве, соответствующем вкусу Эндрю, а потом ещё немного добавляет, потому что, похоже, чувствует себя милосердным. — Я налил его себе, пока не понял, что хочу вернуться в постель. Не очень хорошо себя чувствую. Это вызвало немедленный осмотр со стороны Эндрю, начиная с поиска явных признаков травмы и заканчивая пристальным изучением лица Нила. Мешки под глазами от ночного диванного сна не стали неожиданностью; он также выглядит бледным, но, опять же, сейчас середина зимы, и он проводит большую часть времени на корте. — Головная боль, — уточняет Нил. — Я просплюсь, доктор Миньярд. — Я пойду с тобой, — Эндрю ставит кофе с сахаром на стойку. — Может, мне стоит получить докторскую степень, — размышляет он. — Аарону не понравится, если мы оба будем докторами Миньярдами. Он ожидает, что Нил скажет что-то вроде: — Докторскую степень в чём? Притворяться, что тебя ничего не волнует? Если бы у них был хоть какой-то смысл, они бы исключили тебя из программы. Эндрю закатил бы глаза и пробормотал: — Триста пять процентов, — просто, чтобы извлечь свою любимую ухмылку Нила. Но Нил потирает глаза и говорит: — Нет, всё в порядке. Эндрю принимает это без раздумий. — Я думал, вы с Кевином собираетесь пойти покататься на лыжах. — Скажи ему, что мы можем пойти завтра. Если только ты не хочешь пойти с ним сегодня. Эндрю фыркнул. Его представление об отпуске включает в себя как можно меньше двигаться в течение стольких дней, сколько ему разрешено. Им придётся приставить пистолет к его голове, чтобы заставить его пойти на лыжи, и даже тогда он, возможно, примет пулю. — Вчера вечером я всё с ним обсудил, — продолжает Нил. — Пока ты был снаружи. Он сказал, что в прошлом году у меня была привычка преуменьшать его страх, что он не оценил. Но теперь у нас всё в порядке. Или, по крайней мере, близки к этому. Неприятный, непрошеный холодок, не имеющий ничего общего с сугробами на улице, оседает на Эндрю. Если бы только это было достойно холодного плеча, Кевин с такой же вероятностью поговорил бы с Эндрю, как и Эндрю провёл бы любую часть этой поездки на лыжах. — В моём рюкзаке есть ибупрофен, — переадресовывает Эндрю. — Почему—? — От головной боли, — уточняет он. — При условии, что она не исчезла волшебным образом за последние две минуты. — О. Нет, всё ещё здесь. Спасибо. Когда Нил поднимается по лестнице, Эндрю окидывает его спину изучающим взглядом, раздраженно морщась от неприятной пустоты, пронизывающей его насквозь. Эндрю был готов к тому, что летом ему придётся заглаживать неприятные отношения между ним и Кевином. Но оказалось, что чем ближе он присматривался, тем меньше убеждался в том, что кровь была — потому что, по его мнению, между ними вообще ничего не осталось. Когда их договор был нарушен, связи разорваны, мосты сожжены, Эндрю увидел лишь бесплодную пустошь на месте, где раньше было всё. В то время как они с Нилом весь семестр обменивались язвительными комментариями, Кевин едва ли удостаивал Эндрю мимолётным взглядом вне площадки. Даже на площадке Кевин перестал ругать его за недостаток стараний. Ему не нравилось, что он скучает по нему. Он опустился так низко, что стал использовать свои старые, капризные приёмы: класть ракетку у ног во время схваток, ложиться звездой на центральную линию корта, когда наступало время суицида, намеренно уходить с пути летящего мяча, который мог оказаться в его ракетке из-за плохого прицела. В попытке вызвать в себе прошлогоднего Кевина — краснолицего, кричащего, бросающего ракетки, бьющего, праведно разъярённого. Каждый раз Кевин просто смотрел в сторону Эндрю с безразличным выражением лица и шёл дальше, как ни в чем не бывало. В тот вечер в Бингемтоне Эндрю нарушил нечто большее, чем просто сделку. Он понял это, когда широко раскрытые зелёные глаза Кевина встретились с его глазами, когда он боролся за воздух, и понял это сейчас, когда воспоминания о тех мгновениях впечатались в его мозг так отчетливо, словно они произошли несколько секунд назад. Кевин прав, что не простил его. Эндрю не заслужил бы этого.

__________________

После того как Кевин ворчливо встал, они с Эндрю провели весь день, уклоняясь друг от друга. Только когда Эндрю в третий раз проверяет Нила, он обнаруживает его проснувшимся, пристроившимся в самом дальнем углу кровати. Перегнувшись через край одеяла, Нил искоса взглянул на Эндрю. — Головная боль прошла, но я просто устал. Последние пару ночей я плохо спал. — Если ты будешь спать еще больше, то нарушишь свой график сна. — Все будет хорошо. Курица-мать, — ласково бормочет Нил. — Паршивец, — Эндрю возвращается на кухню. — Спускайся, если хочешь позавтракать. Спустившись вниз, он осматривает бутерброды из магазина, сложенные в холодильнике, решает, что мясо на завтрак ему уже надоело, и тянется за ингредиентами для макарон, которые, как он знает, купил Кевин. Пока он заливает воду в кастрюлю, Кевин сам заходит в дом, погрузившись в мир того, что играет в его наушниках с шумоподавлением. Это либо экси-подкаст, либо классическая музыка, которую он притворяется, что не любит, и Эндрю ненавидит то, что он знает эту информацию, но ничего не может с ней сделать. Кевин стягивает наушники и хмурится, заметив коробку с макаронами, кастрюлю и руки Эндрю. — Что? — говорит Эндрю после очень долгой паузы. — Нил всё ещё в постели? — Он говорит, что нагоняет сон. Твой храп не давал ему спать всю ночь, если мне нужно было угадать. Кевин не клюнул на очевидную приманку. — Ну да. Ну, я собирался приготовить завтрак, но, наверное, вернусь, когда ты закончишь. Эндрю ставит кастрюлю и включает конфорку. — Ты мог бы помочь мне с этим. Когда он оглядывается через плечо, то видит очень сомневающегося Кевина. — Тебе… нужна помощь в приготовлении пасты? — Нет, — признается Эндрю. Он ожидает, что Кевин выйдет из комнаты, но вместо этого он издаёт звук, похожий на рассматривание, и направляется к холодильнику. Он нагибается — и Эндрю не пользуется возможностью оценить, как футболка Кевина обтягивает мышцы спины, потому что у него есть чёртово достоинство — и вытаскивает пакет замороженных овощей. — Я приготовлю это. Я серьёзно отношусь к тому, чтобы цинги не было ни у кого. Эндрю хмыкает в ответ, хотя какая-то часть его души звенит от осознания того, что Кевин почти пошутил с ним. Пока Эндрю ждёт, когда закипит вода, он прислоняется к стойке и наблюдает за Кевином, восхищаясь его лёгкой грацией движений. Он всегда был таким, как на корте, так и вне его: не тратит энергию впустую, эффективен даже в таких обыденных делах, как поиск разделочной доски, сковороды, масла, основных специй, имеющихся в шкафчиках, а затем, разогрев сковороду, нарезал овощей, словно он, мать его, Гордон Рамзи. — Я не знал, что ты умеешь готовить. Кевин замирает, как будто не ожидал, что су-шеф потребует светской беседы. — Я не умею, — говорит он. — В основном я узнал основы, наблюдая за Эбби. — Удивительно, что она не предложила научить тебя. — Я бы не согласился, — отвечает Кевин. — Я и так многого от неё прошу. Втайне Эндрю уверен, что Эбби разрыдалась бы, если бы Кевин попросил у неё уроки кулинарии в своей неловкой, но вызывающе искренней манере. Но Кевин всегда боялся занять слишком много места, попросить больше, чем, по его мнению, он заслужил. Это такой значительный контраст с тем, как он занимает корт, словно он единственный человек на нём — как будто он тратит там столько своего присутствия, что, когда он уходит, ему остаётся только сжаться в себе. Именно поэтому, считает Эндрю, они зашли в тупик: Кевин не желает полностью разрывать отношения с Эндрю; Эндрю отчаянно хочет, чтобы Кевин использовал тот хребет, который, как знает Эндрю, у него есть, и устроил драку, хотя бы одну, пошумел, занял место… — Ой. Бля. В считанные секунды Эндрю приходит в состояние повышенной готовности, обращая внимание на кровь, запёкшуюся на указательном пальце правой руки Кевина. — Видимо, Эбби не дала тебе достаточных уроков безопасности на кухне, — говорит Эндрю, протягивая Кевину руку. — Дай-ка посмотреть. Несколько секунд колебаний жалят так, что Эндрю предпочёл бы не выражать их словами. Опасения в позе Кевина возвращают Эндрю в прошлый год, когда Эндрю был первым человеком, к которому он обратился и без вопросов предложил свою искалеченную левую руку. Самая ценная и уязвимая часть себя, доверенная Эндрю, — а теперь ему не разрешают даже взглянуть на крошечный порез. Он отдёргивает руку, но затем Кевин говорит: — Нет, подожди, — и позволяет Эндрю смыть кровь, позволяет ему остановить кровотечение, крепко прижимая бумажное полотенце, подчиняется, когда Эндрю говорит ему продолжать надавливать, пока он ищет бинты. Эндрю ненавидит и любит его. Он хочет, чтобы Кевин кричал. Он хочет, чтобы Кевин закричал, чтобы это зазубренное, рычащее существо, которое он видел лишь фрагментарно, ворвалось в комнату и заполнило её, но он также эгоистично хочет, чтобы Кевин обратился к нему за помощью, чтобы он доверился ему, чтобы быть таким нежным. Это ужасно, оксюморонно и настолько пропитано чувствами, что Эндрю слегка подташнивает. Предсказуемый и послушный до последнего, Кевин оказывается там же, где оставил его Эндрю, когда тот возвращается с аптечкой из ванной комнаты внизу, послушно отклеивает окровавленное бумажное полотенце, снова промывает порез и клеет пластырь. Поскольку он занят наведением порядка на прилавке, Эндрю не сразу замечает, что, похоже, у Кевина начинается приступ паники. — Эй, — резко говорит Эндрю. Широко раскрытые глаза Кевина смотрят на него. — Ты в порядке. — Извини, — выдохнул Кевин. — Это… мои руки. Мне не нравится, когда с ними что-то не так. — Это очень маленький порез, Кевин. — Я знаю. Эндрю не знает, в его ли это власти — утешать Кевина. А ведь раньше так и было. Когда-то он был единственным, какими бы нежными ни были его методы. А теперь? Как бы ни было тревожно осознавать, что Аарон и девушка, скорее всего, стоят впереди Эндрю в списке людей, которых Кевин хотел бы видеть рядом с собой в панике, Эндрю — его единственный выход. — Вот, — говорит Эндрю. — Вода закипела. Положи макароны. Достаточно для нас и Нила. Потом найди дуршлаг. Я займусь всем остальным. Кевин кивает, неуверенно и шатко, но Эндрю, прекрасно понимая, как работает мозг Кевина, знает, что наличие конкретной задачи помогает ему справиться с волнением. Некоторое время Эндрю наблюдает за тем, как он открывает коробку с макаронами, как пытается контролировать дыхание, а затем поворачивается к размораживающимся овощам Кевина, чтобы проверить, не попала на них кровь. Он собирает свои опасения и откладывает их в сторону. Слушает, как ритм дыхания Кевина входит в привычную каденцию. На одну эгоистичную секунду притворяется, что тишина не вызывает дискомфорта.

__________________

Овощи без крови, но Эндрю выбрасывает половину из них, как он утверждает, из чувства осторожности, но на самом деле это наглость. Предсказуемо, это вызывает претензии со стороны Кевина, а когда Эндрю напоминает ему, что они с Нилом всё равно вряд ли стали бы их есть, Кевин ворчит и по этому поводу. После того как они поели и упаковали остатки для Нила, Эндрю складывает посуду в раковину и с сигаретами в руках отправляется на балкон. Кевин, устроившись на диване с книгой по истории толщиной с бедро, издает презрительный звук. Эндрю приостанавливается, держа руку на дверной ручке. — Проблемы, Дэй? — Никаких, — он переворачивает страницу с ненужной пышностью, а затем добавляет более низким мрачным тоном. — Кроме проблемы того, что ты намеренно разрушаешь свои лёгкие. — Что это было? Говори, Кевин. — Я знаю, что ты меня услышал. — Не мямли, — говорит ему Эндрю. — Если ты хочешь мне что-то сказать, то убедись, что я это слышу. — Ладно, — огрызается Кевин. — Курение — это отвратительно и вредно для здоровья, и тебе действительно следует прекратить это делать. Эндрю подходит ближе и останавливается на краю дивана, чтобы Кевин мог видеть его из-за огромной обложки своей книги. — Хорошо. — Хорошо? — повторил Кевин в лёгком шоке. — Что, значит, ты бросишь? — Нет, — говорит Эндрю, довольный тем, что удивление Кевина сменилось хмурым выражением лица. — Я имел в виду, что хорошо, что ты говоришь то, что имеешь в виду. Никому не нравится пассивная агрессия, Кевин, и уж тем более мне. Я не читаю мысли, и у меня нет никакого желания становиться таковым. Если ты хочешь, чтобы я что-то знал, ты должен мне сказать. Кевин наклоняет голову в сторону, как это иногда делает Нил. Эндрю приходит в ярость от того, что он находит это очаровательным для них обоих. Не успевает Кевин ответить, как шаги на лестнице заставляют их обоих обернуться и увидеть в дверном проёме гостиной сонного, но ясноглазого Нила. Он одет в помятые треники, из-под которых видны икры, и Эндрю думает, что викторианцы, считавшие лодыжки скандальными, могли в чем-то ошибаться, и безразмерную кофту, от которой у Эндрю сводит живот, когда он понимает, что она принадлежит Кевину. — Есть новости от остальных? — спросил Нил, перекладывая свой вес то на одну, то на другую сторону. Непонятно, заметил ли он напряжение, в которое попал, или нет, но, проходя мимо, он задевает плечом плечо Эндрю на их безмолвном языке привязанности. — Весь день в групповом чате все присылали свежие новости, — говорит Кевин. — У меня он отключён, — беззастенчиво отвечает Нил. — Делаешь выводы? Кевин ухмыляется маленькой, но доброй улыбкой. — Конечно, ты выключил звук. В бесконечном ролодексе своего мозга Эндрю хранит словарь перевода манерных выражений Кевина Дэя. Из него Эндрю узнал эту улыбку. Несколько раз она была направлена на него. Он слегка напрягается, когда Нил устраивается на диване. Эндрю тянется к балконной двери, думая о том, когда же ему попадётся именно эта улыбка, в те времена, когда он находился в состоянии лекарственной мании и вынужденной амбидекстрии. Их отношения были построены на обещаниях, в выполнении которых никто не верил — Кевин, отчаянно желавший довериться Эндрю, но сомневавшийся, что тот действительно сможет удержать Морияму; Эндрю, никогда не веривший, что Кевин даст ему повод жить, но надеявшийся, что его попытки будут хотя бы забавными. Они оба ошибались. В те дни между ними возникли отношения, похожие на сделку между «защитником-покровителем», которые перешли в нерешительную дружбу, которая превратилась или переросла, в зависимости от того, кого из них спросить, в нечто большее. Тайные прикосновения в ночной раздевалке или над центральной консолью GS на тёмных парковках, приглушённые звуки за закрытой дверью спальни, когда Ники и Аарон были погружены в яркие краски какой-то игры. Прошло много времени с тех пор, как они занимались чем-то подобным. С тех пор как они стали такими, какими были раньше. Эндрю помнит — помнит, помнит, он всегда, чёрт возьми, помнит, он просто существо, созданное из воспоминаний, которые никто и никогда не сможет отнять, — когда Кевин впервые улыбнулся ему. Это было после того, как Кевин впервые успешно выполнил все упражнения правой рукой, и Эндрю был горд, но не хотел показывать этого, но Кевин, похоже, всё равно прочитал это по его пустому лицу, и тогда он улыбнулся, немного ласково и немного знающе, и Эндрю почувствовал себя неуютно от того, что его увидели, и он возненавидел Кевина в тот момент, но больше всего он возненавидел то, как ему хотелось пойти за ним в раздевалку и поцеловать эту глупую штуку на его лице. Сейчас, выходя в морозный вечер, Эндрю оглянулся через плечо. Кевин и Нил сидят вместе, как будто так и надо. Похоже на их бесчисленные ночи, проведённые вместе за просмотром этих проклятых игр, похоже на то, как одна тёмная голова и одна рыжая голова склонились над схемами игры, похоже на то, как одинаковые тренировочные формы подгоняют друг друга на площадке. Эндрю не знает, как Кевин вообще мог быть частью пары, в которой вторая половина не была Нилом. Там, где есть площадка, есть Кевин, значит, должен быть и Нил. Эта мысль не вызывает у Эндрю ревности. Их совместная жизнь не исключает Эндрю. Он стоит в сторонке, когда они уходят с корта, или за их спинами, если его присутствие на нём необходимо, или в соседней комнате, отключающей их непрекращающиеся комментарии, так что он слышит только знакомые интонации их голосов. Он задаётся вопросом, о чём говорит то, что Кевин использует эту специфическую улыбку в отношении Нила, и имеет ли значение то, что он хочет, чтобы Кевин использовал её в отношении него в какой-то момент в ближайшее время.

___________________

— ...и она немного растаяла, а затем замерзла, так что всё стало ещё хуже, чем было раньше, — объясняет Рене. — Они говорят, что, возможно, ещё день, пока дороги не будут в лучшем состоянии. — Мм, — мычит Эндрю безразлично. — Эллисон постоянно заставляет Стефани смотреть ужасные ром-комы, — продолжает Рене, зная, что если бы Эндрю надоело слушать, он бы уже повесил трубку. — Не стоит и говорить, что я много пеку, чтобы занять себя. Чем вы все занимаетесь? — Отдыхаем. — Вы уже катались на лыжах? — Завтра. Они, а не я. В голосе Рене звучит улыбка, которую Эндрю терпеть не может. — И как у них дела? — Ужасно. — Правда? — улыбка не сходит с лица. Эндрю хочется дотянуться через экран телефона и стереть её. — Да. — Понятно. Застрял в огромном роскошном доме со своим парнем и своим… Кевином. Должно быть, это очень непросто для тебя. — Они хуже всех, — соглашается Эндрю, долго терпя. — Мм, — с сомнением говорит Рене. — Ты поговорил с Кевином? — Я постоянно разговариваю с Кевином. — Эндрю. — Рене, — передразнивает он. — Я знаю, как ты к нему относишься, — ровно отвечает она. — Сомневаюсь. — Я просто хочу сказать, — продолжает она, — что это может быть хорошей возможностью для тебя выяснить с ним отношения. Я не могу представить, как ты хочешь провести остаток поездки — или учебного года, или всей жизни, если быть честной, — без него. Эндрю невыразимо близок к тому, чтобы бросить трубку. — Ты ни черта не знаешь. Почувствовав, что его палец завис над кнопкой завершения вызова, она с удовольствием соглашается: — Я ни черта не знаю. — Детка? — раздаётся голос Рейнольдс на другом конце линии. — С кем это ты разговариваешь? О, это Эндрю? — теперь она ближе, слова звучат чётче. — Спроси его, помогла ли им вынужденная близость разобраться с говядиной. — Я не думаю, что мы должны… — Скажи ему, что, по-моему, они должны просто заняться сексом втроём. Я действительно думаю, что это их исправит. Неразрешённое сексуальное напряжение просто зашкаливает. — Эллисон, — назидательно произносит Рене, когда Эндрю выполняет свою угрозу повесить трубку, мысленно отмечая вновь возникшую потребность заживо изрезать Рейнольдс, как только она войдёт в дверь, независимо от того, насколько Рене в неё влюблена.

__________________

В тишине их спальни Эндрю прижимает Нила к себе и несколько долгих минут осыпает его шею поцелуями, прежде чем сказать: — Полагаю, это означает, что твоя головная боль прошла. — Нет, она здесь, — криво усмехнулся Нил. — Интересно. Если уж на то пошло, то ты — моя головная боль, — отвечает Эндрю. — Я имею в виду ту, из-за которой ты прятался здесь весь день. — Опять же, она здесь. Эндрю раздраженно вздохнул. Нил вздрагивает, когда он щекочет ему шею. — Это не имеет отношения к делу, — говорит Нил, — но вы с Кевином сегодня хоть раз разговаривали? Поскольку рядом не было никого, кто мог бы вас отвлечь…? — Ах ты, маленький засранец, — сразу же говорит Эндрю, отстраняясь, но продолжая держать запястья Нила над его головой. — А я-то думал, что забочусь о твоём здоровье. — Нет, правда, я устал, — признается Нил. — Но я проснулся, чувствуя себя хорошо, около одиннадцати. Остаток дня я практически только смотрел экси на телефоне. У нас тут было достаточно закусок, чтобы мне не нужно было спускаться. — Ты был ещё в постели, когда я проверял тебя в пол шестого. — Я услышал, как ты поднимаешься по лестнице, — пожал плечами Нил. — Ты угроза, — говорит Эндрю, — и лжец. Я думал, мы с этим покончили. — Когда это начало иметь значение, — отвечает он. — Так ты поговорил с Кевином? — Мы поговорили, Пиноккио. Похоже, он ждал, когда я затрону эту тему. А я жду, когда он проявит твёрдость. Мы оба остались разочарованы. — Эндрю… — начал Нил, но был заглушён поцелуем. — Хватит. У тебя достаточно своих проблем, чтобы не пытаться решить мои. — Я не пытался решить твои, — говорит он. — Я пытался… дать тебе возможность. — Я понимаю, — говорит Эндрю, затем опускает руки ниже, ниже. — Давай сейчас прекратим говорить о Кевине. Нил всё ещё выглядит обеспокоенным, но Эндрю уже знает, как лишить Нила способности говорить, заменив её придыхательным хныканьем. Несмотря на то, что он сказал, Эндрю думает о Кевине на периферии. Всепоглощающий огонь прикосновений к Нилу не сжигает холодный карман, в котором хранится знание о Кевине Дэе, находящемся рядом с ними. Какая-то часть его сознания думает о Кевине, когда он снимает с Нила брюки. Пока половина его занята тем, что оценивает звуки, которых он добивается от Нила, другая вспоминает, как он когда-то делал то же самое с Кевином. Он надеется, что Кевин слышит, как Нил произносит имя Эндрю. Он не может понять, хочет ли он утвердить своё собственническое отношение к Нилу или напомнить Кевину о том, как он сам хныкал под Эндрю, или какая-то его бредовая часть хочет, чтобы Кевин присоединился. (К чёрту Рейнольдс, думает он с местью, за то, что он пустил эту мысль в мир). Его разум недостаточно связен, чтобы понять, какая из мотиваций вернее — он даже не задумывается о том, что Нилу может не понравиться, что он так много думает о Кевине до тех пор, пока они оба не кончат.