Разреши себе больше

Рейстлин не паникует, когда кажется, что ритуал идет не так. Он не делает неверных движений и тем более не путает слоги в заклинании, и он слишком могущественен для такой банальной вещи, как испуг. У него хватит сил, чтобы взять под контроль разбушевавшееся волшебство. Магия завихряется, бьется в очерченный на полу круг, рвется наружу словно дикий зверь, попавший в капкан. Рейстлин стоит в самом эпицентре, незримая буря треплет одежду и волосы, в ушах свистит ветер, но он долгие месяцы готовился к этому вечеру, чтобы смалодушничать и отступить. Ощущение фатальной ошибки возникает исподтишка, подняв голову из самых темных закоулков души, обнажив подспудные страхи потерпеть поражение. Рейстлин знает, что правила соблюдены, ритуал проведен идеально, и эта уверенность не позволяет ему прерваться, так и не добившись результатов. Многое поставлено на карту сегодня. В неверном свете факела трудно разобрать что-то дальше собственного носа, но ему не нужно подсматривать в свиток: слова заклинания намертво впечатаны в память, а губы выговаривают их уверенно и звонко, и разгул стихии словно подтверждает, что он на верном пути. Он не может прерваться, терпеливо и скрупулезно выплетая паутину колдовства. Руки мелко подрагивают от усталости, голос начинает сипнуть из-за многочасового чтения волшебных слов, и с каждым из них на Рейстлина сильнее наваливается усталость. Он опирается одной рукой на посох, используя его как клюку, и говорит, говорит, говорит. Он устал, спину ломит от невозможности присесть, пальцы дрожат. Если все получится как надо… За магическим кругом сгущаются ломаные тени, страшные, безликие, голодные. Они внимательно наблюдают за проводимым ритуалом, жадно ловя каждое движение в надежде на ошибку. Рейстлин не видит их, но чувствует, и это присутствие — еще один знак, что у него нет права на сомнение. Он слишком часто рисковал жизнью и душой, чтобы потерять их в попытках сделать хоть что-то хорошее. Пусть и для самого себя. Его начинает трясти, когда подходит момент наивысшей концентрации. Волшебная сеть, которую он терпеливо плел слой за слоем, почти готова. От того, что он сделает в следующие мгновения, зависит результат. Он сглатывает сухим горлом, мечтая о теплом питье, и тонет в подрагивающем полупрозрачном мареве заклинания, которое готовится сработать по одному слову. И он произносит это слово, вкладывая в него остатки сил. Плотно сконцентрированная энергия сжимается, а потом взрывается, вырвавшись за пределы круга, проносится по маленькому круглому залу, взлетает под каменный свод и гремит как майская гроза. Факел с шипением гаснет, погружая Рейстлина в непроглядную тьму, запах озона распространяется вокруг, и ритуал срабатывает. Срабатывает. Рейстлин опускается на пол там, где стоит, потому что отказывают ноги. Ледяной пол больно врезается в колени, и Рейстлин охает, сильнее вцепившись в гладкую рукоять посоха дрожащей как в припадке рукой. — Даламар, — хрипит он в темноту еле слышно, не надеясь, что тот различит голос, но дверь распахивается незамедлительно, как будто эльф ждал все это время. По полу стелется холодный воздух. В кромешной непроницаемой тьме Даламар ориентируется не хуже, чем при свете сотен свечей: Рейстлин как наяву видит гибкие, экономные движения, как он осторожно ступает, перешагивая через стопки книг, и ловко обходит более значительные препятствия. Звук шагов привычный и успокаивающий. Чужое дыхание слегка сбивается, когда Рейстлин цепляется за его одежду в попытках встать. Его бьет мелкая противная дрожь, отвратительная слабость расплескивается по телу, как всегда после сильного колдовства. Рейстлин прерывисто дышит, не в силах подняться, даже когда Даламар крепко перехватывает его за руку. Помедлив, тот тянет его на себя, заставив опереться всем телом, и обхватывает за плечо. От него исходит приятное надежное тепло, и хоть Рейстлин не способен рассмотреть чужое лицо в темноте, ему чудится обеспокоенный излом темных бровей и тревожно поджатые губы. Рейстлин настолько выжат этими несколькими часами, что согласился бы и на медвежьи объятия Карамона, лишь бы его отвели в место, где можно вытянуться и расслабить мышцы. И поспать. Обязательно поспать… Он снова не может сладить с подгибающимися коленями, но Даламар держит крепко, непонятно из-за чего медля. — Надо… отдохнуть, — шепчет Рейстлин и чувствует, как на короткий миг крепкие руки сжимаются сильнее. — Сейчас, сейчас, — наконец торопливо шепчет рядом с ухом Даламар. Его дыхание заставляет длинную прядь упасть на лицо, и Рейстлин поднимает непослушную руку, чтобы убрать ее — и не может. Даламар делает это вместо него. — Посох, — напоминает Рейстлин. — Сначала отведу тебя в спальню, — возражает Даламар, и в этих словах есть резон. Наверное, он не может одновременно тащить и Рейстлина, еле передвигающего ноги, и посох. Рейстлин кое-как идет вместе с ним, и маленькая круглая зала кажется бесконечной. Он едва находит силы, чтобы переставлять ноги, путается в подоле собственной мантии, а когда они спустя вечность оказываются возле лестницы, возникает заминка. С Рейстлина по ощущениям сошло семь потов, в ушах шумит, и он с минуты на минуту готовится потерять сознание. Вспомнив, сколько ступеней придется преодолеть, он едва не стонет. — Я возьму тебя на руки, — предупреждает Даламар и, не дождавшись ни разрешения, ни запрета, приводит эти слова в действие. Реальность ускользает. Рейстлин с трудом понимает происходящее, мимолетная мысль, что Даламар мог бы их телепортировать если не в его спальню, то хотя бы в ближайший к ней коридор, вспыхивает и гаснет, как искра. Его положение в пространстве меняется: он чувствует, как его подхватывают крепкие руки, как чужое дыхание касается виска, как аромат лекарственных трав приятно щекочет обоняние. В сочетании с разлившимся после ритуала запахом грозы кажется, что они находятся на лугу, и сейчас должно выглянуть солнце. Этот запах такой успокаивающий и мягкий, что Рейстлин поневоле расслабляется и соскальзывает глубже в небытие. Его бережно держат в объятиях, и объятия эти не злят и не заставляют судорожно выдумывать кары на чужую голову. Последнее, что фиксирует сознание, прежде чем он окончательно проваливается в беспамятство, — его опускают на постель, знакомую, уютную, привычно пахнущую чистотой и безопасностью. Рейстлин отключается, так и не открыв глаза. Позже выясняется, что Рейстлин Маджере, величайший темный маг современности, пугающий людей одним существованием, все-таки умеет ошибаться. Степень его провалов по масштабам сравнима лишь с могуществом. Он не способен ошибиться ни в используемых ингредиентах, ни в магических словах, ни в трактовании заклинания. Не может Рейстлин неправильно поставить ударение и тем самым пустить ритуал по неправильному пути — потому что все было сделано филигранно точно, с огромным умением и приложением нечеловеческих сил. Дело в самом ритуале. И, возможно, в том, что его жизнь изначально складывается таким образом, чтобы он не получил желаемое, не извратив при этом самую суть. Проклятие больше не сковывает его глаза, заставляя видеть бег времени и увядание живого и неживого. Он больше не видит, как проносятся годы, как старится его собственное отражение в зеркале, а после истлевают выбеленные временем кости. Больше не видит Рейстлин стремительной смены времен года, разрушения гор, как леса обращаются в пустыню, как гаснут звезды и сталкиваются луны. Он больше совсем ничего не видит. Открыв глаза впервые после того злополучного вечера, Рейстлин думает, что на улице непроглядная ночь. Вытянув ослабевшую руку из-под одеяла, он пытается найти посох, но рука хватает пустоту, а после натыкается на то, чего в спальне быть не должно: пальцы нащупывают гладкие прохладные волосы, а после и остального Даламара, прикорнувшего у постели, будто он караулил больного и боялся оставить его даже на миг. Под ладонью вздрагивает крепкое плечо, скользит мягкая ткань рубахи, и эльф долго и устало выдыхает, просыпаясь. — Учитель, — бормочет он, а потом вскидывается, волосы снова скользят по вытянутой руке Рейстлина. — Ты очнулся! В темноте не видно и тени движения, но Рейстлин делает вывод, что Даламар и впрямь уснул в страшно неудобной позе, подтащив стул к кровати и умостив голову на краю. — Что ты здесь делаешь? — хрипит он, вскидываясь. — Что случилось? Мой посох… На плечи давят чужие руки, и Даламар заставляет его снова лечь. Чужие волосы снова раздражающе мажут по коже, и Рейстлин отмахивается от них, порываясь встать. Он ощущает бесконечную слабость, тело болит так, словно его била толпа, а еще хочется в туалет и… и вымыться. — Ты двое суток не приходил в себя, — говорит Даламар, начиная деловито подтыкать под него одеяло. — Кажется, заклинание совсем тебя истощило, и… — Даламар. Чужие руки замирают, крепко вцепившись в край одеяла. Рейстлина грызет подспудное ощущение неправильности, и впервые за много лет ему действительно страшно. Потому что невозможно не чувствовать, как теплый солнечный квадрат ложится на лицо. Нельзя не слышать шелест сухих листьев в роще. Потому что даже в самую темную ночь глаза способны различить движение. Даламар всего лишь эльф, а эльфы, хоть и обладают острым зрением, не способны видеть в кромешной темноте. Он снова вытягивает из-под одеяла руку и прикасается к лицу, надеясь, что его глаза закрыты повязкой. Пальцы нащупывают лишь покрытую испариной кожу. — Даламар, — шепчет он еле слышно. — Я ничего не вижу. Это провал. Лишь слабая надежда на исправление ситуации не позволяет назвать случившееся катастрофой. Рейстлин долго ломает голову, гадая, что именно вышло из-под контроля: Даламар раз за разом перечитывает свиток с описанием ритуала, и он убеждается, что следовал инструкции до последней мелочи. Значит, дело в ритуале. Сам ритуал оказался фальшивкой, подделкой, мистификацией. Или, что еще хуже, с ритуалом все в порядке. Просто проклятие, наложенное на его глаза, настолько могущественное, что избавиться от него можно только ослепнув. Он не знает, каково теперь ему будет жить. Как привыкать к потере зрения. Одно решает твердо и неколебимо: лучше вовсе не видеть света, чем наблюдать старение и умирание. Долго он смотрел, как все превращается сначала в гниль, а после — в пепел. Даламар ходит вокруг него в скорбном молчании, не осмеливаясь сказать лишнего слова. Он обращается с Рейстлином так, будто боится, что тот развалится от неосторожного движения. Старается производить меньше шума, не понимая, что именно этого — шума — Рейстлину не хватает сильнее всего. Знать, что жизнь вокруг не умерла. Чтобы убедиться, что сам еще жив. Что ж, Даламара можно понять. В один момент ты счастлив, что твоим наставником будет сильнейший маг поколения, и вот этот маг становится беспомощен, как ребенок. Это разочаровывает. Рейстлин каждый день проводит в ожидании: когда же он придет и скажет это. Как это прозвучит? «Учитель, мне больше нечему у тебя учиться, раз теперь ты калека. Я, пожалуй, пойду и найду другого наставника». Но день проходит за днем, а Даламар продолжает кружить возле Рейстлина, окутывая его неловкостью и еще большей заботой. В какой-то момент Рейстлин спорит сам с собой, сколь быстро это произойдет. Он и сам старается не сидеть на месте. Ощупью изучает такие привычные, как казалось раньше, коридоры и комнаты. Учится различать фактуры. Запоминает расположение предметов, расстояние между мебелью, приказывает призракам башни сопровождать его. Ему необходимо привыкнуть к этому раньше, чем он останется один. А пока… — Учитель, я принес свежую одежду, — говорит Даламар, вкладывая в руки сверток, теплый от солнечного света, на котором белье сохло после стирки. — Позволь помочь. — Давай я заплету тебе волосы, — предлагает Даламар, ловко перехватив гребень. — Никогда не видел тебя с косой, но думаю, ты оценишь, как это удобно. — Вот ты где, — говорит Даламар, застав его, растерянного и злого, на кухне. — Прости, что навел тут свои порядки, сейчас покажу, где лежат нужные для отвара травы. Он ни голосом, ни движением не выдает собственного разочарования. Действует так же предупредительно и бережно, с точно отмеренной лаской беря чужую руку и начиная таким образом показывать, чем одни травы на ощупь отличаются от других. Словно ничего не изменилось, но при этом изменилось все. Как будто увечность Рейстлина сделала его ближе. Сместила с пьедестала, до которого раньше было не добраться. Как будто… Рейстлин и сам осознает, что это не будет продолжаться вечно, и поэтому, смирив гордость, позволяет эльфу вольности. Ему даже приятна забота — ненавязчивая, своевременная и не удушливая. В глубине души он радуется вниманию, даже если виной тому ненавистная беспомощность. Даламар рано или поздно найдет силы сказать об уходе. Рейстлин понимает, насколько теперь жалко его положение, как непосильны становятся для него повседневные дела. Он и сам, будучи амбициозным человеком, не хотел бы лишиться своих планов и целей. В прошлой жизни врачевание казалось ему подходящим занятием, возможностью обзавестись последователями и поклонникам, добиться обожания тех, кому помогал, но Даламар… У Даламара другая страсть, он не лекарь, он — маг. Глупо будет похоронить такой талант в заботах о наставнике. Да и шпионить тоже нет нужды: какой теперь из Рейстлина коварный злодей? Он усмехается этой мысли, растирая между пальцами сухой листочек перечной мяты. Усмешка получается горькая, словно пепел. Он заново изучает себя и пределы собственных возможностей: раньше магу и в голову не приходило, что простейшие действия требуют так много неочевидных на первый взгляд усилий. Отыскать гребень. Умыться. Одеться как полагается. И лестницы. Чертовы бесконечные лестницы. Которых в башне столь много, словно ее проектировали не маги, способные ходить невидимыми коридорами, а сумасшедший архитектор, и лестницы с большим количеством ступеней были его тайной страстью! Рейстлин не представляет, сколько придется жить во тьме. Всю жизнь он боролся с обстоятельствами, плыл против течения, на злости и упорстве двигался вперед, доказывая, что чего-то стоит. Он не планирует похоронить себя, его ум ясен и крепок, и он сосредоточен как никогда. Он день за днем оттачивает умение ориентироваться в пространстве. Он знает, что и где располагается в башне. Он научился без помощи глаз определять растения и их пропорции. Он почти не ошибается, переодеваясь с утра в повседневную одежду. Ему есть, чем гордиться. Он справится. Даламар ходит за ним по пятам, считая, раз он ослеп, то ничего не замечает. Не слышит легких шагов, тихого дыхания, не чувствует запаха солнца и трав. Рейстлин сам не знает, чего в нем больше: раздражения или иронии. Пожалуй, поровну. — Хватит сверлить мой затылок взглядом, — приказывает он в один из теплых вечеров, когда самочувствие настолько удовлетворительно, что он лично открывает окно в библиотеке. — Как ты… ничего я не сверлю, — отзывается Даламар после заминки. Голос у него хриплый после продолжительного молчания и слегка смущенный, будто его застали за чем-то неприличным. — Ты, видно, считаешь меня беспомощным и слабым, ученик, — бросает Рейстлин небрежно, и по сгустившемуся в воздухе напряжению чувствует, как тот подобрался, готовясь защищаться. — Я не… — Побудь лучше полезным: принеси книгу, которую я отложил перед ритуалом, — перебивает Рейстлин, не желая слушать оправдания. Книгу он видит как наяву: переплет из мягкой темно-синей кожи, шершавый, кое где потертый. Ладоням от нее тепло, и тепло это нежное, согревающее, словно прикосновение старого друга. Даламар ненадолго уходит к стеллажам, шуршит тканью, переставляет стопки с места на место, а потом, найдя искомое, возвращается. Вкладывает книгу в протянутую ладонь, и Рейстлин открывает ее, наслаждаясь прикосновениями к шершавым страницам. Радостное предвкушение быстро сменяется затапливающей с головой горечью: перед глазами темнота, а читать при помощи прикосновений он не умеет. Сердце больно жмется в груди, а в легких клокочет — не приступ, но его предвестник. Чтобы читать и черпать новые знания, все-таки необходимы глаза. Руки начинает сотрясать мелкая дрожь, пока Рейстлин мягко гладит страницы и переплет. Так прощаются с верным товарищем, зная, что больше не придется встретиться снова. Он задыхается, впервые за долгие и долгие месяцы. Легкие сжимаются до микроскопических размеров, в горле клокочет. Он отстраненно думает, что было бы гораздо лучше, умри он здесь, не успев разочароваться в новой жизни еще сильнее. Его рук касаются чужие ладони, сжимают крепко и горячо. Потом отпускают, но обхватывают лицо, заставляют поднять голову, и Рейстлин даже не пробует сопротивляться: он мелко, часто дышит, сдерживая кашель, и в этот момент Даламар спокойно, задумчиво произносит: — Дыши, шалафи. Дыши. Я оставлю тебя, чтобы сделать отвар, а после мы серьезно поговорим. Книга мягко падает на ковер возле ног, тут же разразившись трескучей молнией, и Даламар, судя по ругательствам, сноровисто затаптывает занявшийся пламенем край мантии. Он намеренно не считает дни, чтобы не давать себе ложных надежд и не разочаровываться. Отстраненно замечает, что теплые дни сменяются обжигающими, а потом снова теплыми. И вот уже в воздухе разливается промозглая свежесть, прозрачная и звонкая. Дожди идут дольше, а солнце выходит реже. Заплетенные Даламаром в аккуратную косу волосы становятся длиннее, а глаза по-прежнему ничего не видят. Рейстлин раньше не заботился о том, как выглядит. Знал, что никак не станет похожим на Карамона, пусть они и близнецы. С самого детства между ними пролегла пропасть, и с годами она становилась только шире. Никто не обращал на него внимания, а если и обращал, то это заканчивалось катастрофой. Рейстлин знает, что это ничего не решит, но теперь, стоит примириться с новой жизнью, он испытывает жгучее любопытство. Он слишком давно не видел людей такими, какими они были здесь и сейчас. Проклятое зрение отбивало охоту задерживать взгляд на ком-либо. Вместо собственного отражения он видел в зеркале стремительно стареющего мужчину — не слишком привлекательного, с острыми чертами, излишне худого и болезненного, — который вскоре рассыпался прахом. Он слышал, что у него жуткие глаза, и Рейстлин понимал, почему. Медленно вращающиеся песочные часы вместо зрачков далеко не то, что захочет увидеть любой человек. Но… теперь? — Даламар, — не удерживается он за завтраком. — Как я выгляжу? Он спрашивает намеренно небрежным тоном, словно его больше интересует содержимое тарелки. Вкус еды становится ярче и полнее, когда не приходится отвлекаться на ее внешний вид. Раньше Рейстлин постоянно недоедал. Если до проклятия он ел мало и избирательно из-за того, что в целом редко испытывал голод, то после — потому что видел перед собой сплошную отвратительную гниль. С трудом преодолевал омерзение, убеждал себя в том, что остальные едят — значит можно и ему, что запахи не обманывают, что нужны силы. Так что теперь он страшно радовался тому, что пища не разлагается под его взглядом, и с удовольствием наверстывал упущенное. Возможно, он даже снова полюбил бы готовить. Он в задумчивости пьет ягодный настой, ароматный и душистый, и вспоминает о вопросе только потому, что перестает слышать Даламара. Тот как будто даже не дышит — так затих. Рейстлин настороженно наклоняет голову. — Если все плохо, то лучше и правда молчи, — произносит он, надеясь, что капля иронии заставит Даламара расслабиться. Тот наконец шумно выдыхает. — Почему ты вдруг спросил об этом, учитель? — осторожно уточняет эльф, с негромким стуком ставя чашку на стол. Его голос, мягкий и вкрадчивый, звучит ровно. Слишком ровно для того, кто пытается не показать заинтересованность и волнение. И это странно. Почему он вдруг разволновался? Рейстлин хмурится, поджимая губы. Его питье пахнет малиной и смородиной, и греет ладони сквозь глиняные бока кружки. — Я давно не имею представления о том, как выгляжу, — признание дается неожиданно легко. — Ты знаешь, как работало мое проклятое зрение. Я видел себя глубоким стариком, и то ненадолго. Гораздо чаще из зеркала на меня смотрела истлевшая мумия. — Это ужасно, — бормочет Даламар, и судя по голосу, он содрогается от отвращения. Рейстлин усмехается. Никто из них не представляет, насколько это страшно — жить окруженным стремительно стареющими людьми. Сидеть в таверне, боясь поднять капюшон, потому что если осмотреться и неосторожно задержать на чем-то взгляд — все тут же начнет меняться, подчиняясь стремительному бегу времени. И вот ты уже сидишь за столом не в окружении добрых друзей, а их веселящихся мертвых тел, которые двигаются, кричат, радостно обнимаются и с аппетитом пожирают гниль из своих тарелок. — Так избавился я от чертовых песочных часов, Даламар? — повторяет он настойчиво. — Как я выгляжу? Тот молчит долго, и отчего-то это молчание заставляет Рейстлина нервничать. Он сильнее сжимает пальцы вокруг кружки, но тут его собеседник глубоко вздыхает и твердо произносит: — Ты выглядишь куда лучше, чем когда мы только познакомились. Эти слова заставляют Рейстлина нахмуриться. — Но… — Ты действительно выглядишь очень хорошо, — с нажимом перебивает Даламар, и Рейстлин мог бы заподозрить его во лжи, однако голос звучит так убежденно, так искренне, что возражения умирают, не успев родиться. — И если бы я не знал, что ты слеп, то никогда бы не заподозрил ничего подобного. Вдруг твои глаза еще можно спасти? — Нет гарантий, что проклятие не вернется вместе со зрением, — криво усмехается Рейстлин. — Значит, мы будем искать способ его снять, — решительно отзывается Даламар, будто ставя точку в этом странном и неловком разговоре. От этого «мы» одновременно становится и тепло, и больно. Рейстлин не может назвать себя доверчивым человеком. Его жизнь полна историями, когда он доверился кому-то и после сильно пожалел об этом. Он сомневается, проверяет на прочность, ждет, что у каждого имеется камень за пазухой, и искренне считает, что его нельзя винить в чрезмерной осторожности. Он не привык к доброму отношению. Он не понимает такого. Собачья преданность Карамона в прошлом виделась ему насмешкой. Горькой шуткой, издевательской компенсацией за то, что во всем, за что ни возьмись, Карамон лучше. Его забота была полезной, и Рейстлин научился ею пользоваться. Но она душила, сковывала, ограничивала. Когда ты умен, амбициозен и знаешь, как устроен этот мир, подобные люди раздражают. Тянут на дно. Даламар тоже заботится о нем. Самое страшное, что Рейстлин зависит от него куда больше, чем от недотепы-брата, и его мотивы до сих пор не до конца ясны и понятны. До неудавшегося ритуала Даламар был для Рейстлина открытой книгой, пусть и с вырванными страницами. Юный последователь темного колдовства, могущественный, одаренный, преданный магии — и Конклаву. Предупредительный, исполнительный, дотошный и скрупулезный, не лишенный стремления покрасоваться, готовый многое вытерпеть ради цели. Даламар не понаслышке знает, каково быть слабым и униженным, его стремление к могуществу и власти достойно восхищения и поощрения. Не будь в нем этих черт, Рейстлин не принял бы его, не согласился бы делать вид, что до сих пор не догадался о его маленькой работе для Конклава. Но теперь… Время идет, а Даламар упорно делает вид, что ничего не изменилось. По-прежнему берет на себя львиную долю забот о башне, ходит в Палантас за покупками, выполняет поручения. Всеми силами старается оберегать Рейстлина, и масштабы его заботы возросли настолько, что становится не по себе. Что получает сам Даламар? Возможность находиться рядом с величайшим магом, который старается вести обучение на прежнем уровне? Доступ к бесконечным знаниям, заточенным в библиотеке? Что удерживает его от попыток убить конкурента и завладеть этими бесконечными знаниями в одиночку? Почему он, такой упорный, честолюбивый и талантливый, предпочитает ухаживать за ослепшим учителем вместо того, чтобы пойти дальше? Почему ведет себя так, словно это временные трудности, а потом случится чудо, и все снова станет как прежде. Рейстлин долго гоняет в голове эти мысли и единственный подходящий ответ ему не нравится. Потому что невозможно, чтобы Даламару был нужен Рейстлин. Рейстлин Маджере, сильнейший маг на Кринне, просто потому что он привык к нему и, возможно, считает его кем-то вроде друга. Не бывает у Рейстлина Маджере друзей. И как прежде тоже уже никогда не будет. В морозный вечер, когда в камине весело потрескивают поленья, а по телу распространяется благословенное тепло, Даламар аккуратно берет его под руку и подводит к креслу, загадочно молча в ответ на недоуменно поднятые брови. Рейстлин не видит, но легко представляет хитрую улыбку и задорно поблескивающие глаза. — Что произошло? — не выдерживает он, послушно опускаясь на мягкое сиденье. — Подарок, шалафи, — отвечает Даламар, отходя и начиная деловито шуршать и стучать. Рейстлин в растерянности хмурится, отчасти из-за странного тона, отчасти из-за того, что поймал себя на мысли: прикосновения Даламара ощущаются настолько привычными, будто по-другому у них никогда и не бывало. — Подарок, — бесцветно повторяет он за эльфом и непроизвольно сжимает подлокотник. Сложно отключить взращенную годами подозрительность: зная, что с Даламаром он в безопасности, Рейстлин все равно не прекращает выдумывать самые кошмарные варианты. "Подарок" может оказаться кинжалом, воткнутым между ребрами. Отравленной конфетой. Артефактом, прикосновение к которому остановит сердце. Письмом от брата. Даламар в стороне возбужденно подтверждает, и не подозревая о его мыслях: — Думаю, тебе придется по душе. Он долго возится, ругается сквозь зубы, а потом стремительно приближается к Рейстлину и ставит ему на колени деревянную коробку, в которой… Рейстлин озадаченно моргает, трогая гладкие статуэтки. Они различаются не только формой, но и фактурой, и не сразу маг осознает, что это… — Шахматы, — выдыхает он еле слышно. Горло перехватывает, и он с усилием сглатывает. К голове приливает кровь, в ушах шумит, тело становится невесомым и легким. Он недоверчиво перебирает фигурки, безошибочно узнавая, и чувствует себя оглушенным. Реальность отдаляется, уплывая в сторону, и только... — Все нормально? — встревоженно уточняет Даламар, и снова касается его руки теплой ладонью. Прикосновение заземляет. Рейстлин снова возвращается в здесь и сейчас, и только в груди странно ноет. — Ты принес шахматы, — произносит он недоверчиво, вцепившись в чужую ладонь. Коробка на коленях кажется бесконечно тяжелой и огромной, а рука Даламара — надежной и теплой. Он слышит шорох одежды и вздох, потом Даламар отвечает на пожатие своим — уверенным и крепким. Рейстлин надеется, что его на самом деле не трясет. — Да, — отвечает Даламар, не отстраняясь. Он так близко, что почти касается его лица. — Я принес тебе шахматы. Заказал в Палантасе, когда ходил за покупками. Они отличаются не цветом, а материалом, чтобы было проще различать, где твои, а где чужие фигуры. Как же я буду играть, растерянно думает Рейстлин, ведь я же… ничего не вижу. Видимо, эта мысль ясно читается на лице, потому что Даламар смягчившимся голосом добавляет: — Уверен, мы приспособимся. Если ты доверяешь мне, то я буду делать ходы за двоих. — Если я доверяю тебе? — улыбается Рейстлин, поднимая лицо и почти касаясь его носа своим. Ладонь Даламара на его руке почему-то дергается. — Да ни за что. Даламар задерживает дыхание. — Обещаю не жульничать, — почему-то слегка задохнувшись говорит он. — Учитель, ты… — Что? — Тебе нравится? — выпаливает его ученик взволнованно. — Ты улыбаешься, и тебе… — Даламар, — тихо и торжественно произносит Рейстлин. — Не поверишь, но я абсолютно не умею играть. Они, наверное, красивые, но я из бедной семьи, и у нас не было шахмат. Я видел только как другие играют. Тот замирает, и Рейстлин с неожиданным разочарованием осознает: сейчас эта странная волнующая атмосфера разрушится. Даламар расстроится, скажет что-нибудь уместное, а коробка с гладкими фигурками будет задвинута в дальний темный угол. Но эльф, помолчав, вдруг издает короткий облегченный смешок, и упирается лбом Рейстлину в плечо. Тот замирает, не зная, как реагировать. — Похоже, пришло время мне становиться учителем, — мягко произносит Даламар, с неохотой, как кажется Рейстлину, отстраняясь. — Я отлично играю. И тебе очень идет улыбка. — Не подлизывайся, — отмахивается Рейстлин, вцепившись в коробку с бесценными фигурками так, будто кто-то грозится ее отнять. — Все равно не буду поддаваться. Иногда ему кажется, что он снова видит. Тень движения, размытая, неясная, призрачная. Как отголосок. Эхо в пустой комнате. Каждый раз сердце заходится в бешеном ритме, с грохотом пробивая клетку из ребер, и каждый раз — зря. Иногда ему снятся сны. Снится Утеха — та потерянная Утеха, которой уже не существует. Полусказочная, из детства, времен могучих валлинов, подпирающих кронами небо. Времен простых и безоблачных, когда проблемы решались с помощью драки или жалобы Китиаре. Когда его самого не ненавидели за одно существование. Снится мама. Отрешенная, спокойная, как всегда отсутствующая — она вся в видениях, в своих мирах, и там она счастлива и беззаботна. Рейстлин сидит возле ее ног, и прохладная узкая ладонь рассеянно перебирает его волосы. Снится Испытание — и это плохие сны. В воздухе разливается тошнотворный запах крови, он теряет силы и слышит пугающий шепот на границе сознания. Иногда кажется, что этот шепот реален, что он всегда в его голове, просто Рейстлин научился его игнорировать. Снится ревность, удушающая, безрассудная, заставляющая крушить все на пути. Карамон, пользующийся магией с легкостью, когда как он учился годами. Снится смерть. Ему снится башня — не та мрачная громадина, которую он подчинил и заставил признать себя, а другая, не существующая в этой реальности. Где тихо, уютно шепчут духи и пахнет книжной пылью. На кухонном очаге булькает котелок, а в воздухе стелется аромат травяного настоя. Слышен мерный стук ножа о разделочную доску. Крепкие руки с ловкими пальцами перебирают пучки трав, придирчиво отбирая лучшие. Снится Даламар с заплетенными в небрежную косу длинными волосами, в расстегнутой из-за жары рубахе, сосредоточенно пытающийся заколдовать сундук с припасами так, чтобы он оставался холодным круглый год. Снится брат, укачивающий его в своих громадных руках, словно ребенка. Даламар, прячущий только что доставленную записку. Рейстлин делает вид, что не замечает ни записки, ни виноватого взгляда, ни дрожащей улыбки, предупредительной и осторожной. Потом он снова открывает глаза в темноту и единственное его желание — каким-то образом вернуться туда, в сон, где они читают в библиотеке каждый свою книгу, а потом обсуждают прочитанное. В воздухе пахнет грозой, потому что Даламару достался на удивление сварливый экземпляр, но все заканчивается хорошо. Снится, что все хорошо. Рейстлин до фанатизма любит контроль. Возможно, именно из-за этого он в итоге оказался здесь: ослепший, одинокий, ожидающий, когда сбежит последний человек, компания которого ему нравится. Быть сильнейшим магом на Кринне, конечно, здорово, но это не гарантия долгой и счастливой жизни, исключающей неприятности. — Ничего не хочешь рассказать? — интересуется он, когда стражи башни предупредительно открывают перед ним двери библиотеки. Обоняния касается едва заметный запах, и этого хватает. Даже открытые окна, из которых тянет мокрым весенним воздухом, ничего не маскируют. Судя по торопливому топоту, Даламар спешит навести порядок, но попытки проваливаются. Он замирает на месте, и Рейстлин в воображении выстраивает картину: разнесенная библиотека, мечущийся вспотевший от страха Даламар. И лицо его, красивое, с правильными чертами, выражает первобытный ужас перед возможными карами за самоуправство. — Прости, шалафи, я… — начинает он покаянно, но Рейстлин взмахом руки его прерывает. — Не стоит, — мягко отзывается он. Эта мягкость обманчива, как прикрытый бархатной тканью остро заточенный клинок, и Даламар об этом знает. Рейстлину нравится держать в руках чужую жизнь, он упивается этим чувством. Да, сейчас он полностью зависит от преданности Даламара, но тот, что удивительно, по-прежнему трепещет перед ним. Это приятно. Это почти возвращает его в прошлое, во времена, когда он внушал страх одним видом. Он медленно пробирается к креслу, надеясь, что оно не пострадало. С помощью посоха ему удается добраться почти до середины пути, не споткнувшись о рассыпанные книги, статуэтки, коробки и побитые склянки. Потом на пути неожиданно вырастает эльф — сначала Рейстлина касается порыв воздуха, потом — чужая ладонь, бережно, но бескомпромиссно подхватывающая под руку. Отстраненно Рейстлин размышляет о том, насколько сильно привык ощущать на себе эти прикосновения, что даже не отшатнулся и не дрогнул. Даламар окутывает его запахом солнца и трав, почти прижимаясь. — Позволь помочь. — Я знаю, где кресло. Даламар смеется, и этот звук… приятный. Рейстлин в задумчивости отмечает, что за последний год нечасто его слышал, и это немного расстраивает. — Ты раньше знал, где кресло, — поправляет его Даламар, а потом озабоченно добавляет. — Обещаю, скоро оно вернется на обычное место. Он ведет Рейстлина знакомым путем, только предупреждает, что под ногами тут и там валяется мусор и книги. — Я думал, что уже готов открыть одну из твоих книг, — Даламар с еле слышным страданием выдыхает. — Но я ей не слишком понравился. Видимо, был бесцеремонен. Его усаживают в кресло, а после, судя по звукам, Даламар опускается на пол напротив, рядом с его ногами. — Прости, что сделал это без спроса. Рейстлин расслабленно откидывается на спинку, поглаживая мягкую обивку на подлокотнике. Он смотрит прямо перед собой, силясь рассмотреть светлое пятно или тень движения, но тщетно. И пусть глаза не способны ничего различить, он достаточно изучил Даламара, чтобы представить чужое лицо: опущенные глаза в обрамлении темных ресниц, притворное спокойствие и слегка ироничную покорность. И внутреннее напряжение, скрываемое за уверенным тоном, такое сильное, что можно потрогать руками. — Научить тебя кое-чему? — так же мягко, как и до этого, интересуется Рейстлин. Чужое дыхание сбивается. Вот оно. Слабость — тяга к познанию, к новому, вот крючок, который его удерживает. То, что делает их похожими друг на друга. Рейстлин позволяет себе удовлетворенно улыбнуться. — Ты просишь прощения за то, что открыл без спроса книгу. Что она сделала? Судя по запаху, прожгла что-то молнией. И призвала ураган. Или был взрыв? — Всего понемногу, — с некоторым замешательством признается Даламар. Он сдвигается, и Рейстлин чувствует, как берут его ладони. А потом… потом он ощупывает рукав рубахи Даламара — и впрямь прожженный в нескольких местах. Кожа в прорехах ткани теплая и покрывается мурашками под его прикосновением. Он торопливо отдергивает руку. — Что ж, теперь ты должен попросить у нее прощения, — пряча неожиданно нахлынувшее смущение, произносит Рейстлин. — У книги? — недоверчиво уточняет Даламар. Что-то с его голосом — он будто расстроен, что Рейстлин убрал руку, и не очень умело это скрывает. Об этом лучше подумать позже, когда он останется в одиночестве. — У книги. Если будешь просить искренне, то появится шанс открыть ее еще раз. Он почти смеется, когда Даламар отходит и начинает показательно вежливо и велеречиво просить прощения за то, как непозволительно грубо себя повел. — Ну прямо как с девушкой, — вздыхает Даламар, и книга снова начинает угрожающе потрескивать. Позже Рейстлин думает, что к этому шло с самого начала, просто он в силу своей неопытности упускал сигналы. Да и как было их прочесть, если судьба с удовольствием наблюдала за его падениями, набиванием шишек и страданиями, но ни разу не позволила ему понять, каково это — быть объектом чужого интереса? В том, что Даламар приближается вплотную или касается его, нет ничего необычного: теперь понятие личных границ весьма размыто и условно. Без прикосновений, направляющих, поддерживающих, оберегающих, ему сложно. Он уже почти смирился, что всю жизнь от кого-то зависит — раньше для выживания у него был готовый пожертвовать собой брат, теперь — готовый пожертвовать кем угодно ученик. В том, что Даламар прикасается к нему аккуратно и умело, нет ничего подозрительного. В другой жизни он мог бы стать прекрасным лекарем. Необычно, что Рейстлин привыкает к прикосновениям. Ждет их. Желает. Наслаждается ими. Словно в качестве компенсации за потерянное зрение на него дождем обрушивается несвойственная ему ранее чувственность, желания, которые он всегда подавлял. Рейстлин всегда старался не брать ничего сверх необходимого. Да, он любил комфорт, но комфорт был нужен ему. Плохо выспавшийся боевой маг может совершить фатальную ошибку или отреагировать слишком поздно, поставив под удар воинов, за которых несет ответственность. Если не беречь и без того хрупкое здоровье, то станешь обузой для остальных. Нельзя переохлаждаться. Нельзя пренебрегать возможностью хорошо позаботиться о себе. И все же. Есть не больше необходимого, потому что прямо на глазах еда превращается в несъедобную мерзость. Не позволять себе излишеств. Ругать себя за лишние полчаса в постели, ведь нужно сделать столько всего за день. Не заварить еще одну чашку чая. Не позволять себе хотеть ласки. Рейстлин привыкает к ограничениям, они становятся частью его личности, и это к лучшему. Невозможно сразить того, у кого нет слабых мест. Он чувствует, как под мягким, ненавязчивым давлением Даламара его броня истончается. — Попробуй, учитель, — и губ касается что-то сладкое, сочное, одуряюще пахнущее. Клубника. Рейстлин осторожно забирает ее губами и чувствует не прикосновение чужих пальцев, но его призрак. Вероятность. На языке разливается солнечная сладость пополам с освежающей кислинкой, и он жмурится от удовольствия, раскладывая вкус на составляющие. — Я… купил немного, — хрипит Даламар и почему-то поспешно отступает. — Сейчас принесу остальное. Или… — Волосы так отросли, — бормочет Даламар, когда Рейстлин появляется в лаборатории. Волосы после мытья тяжелые и влажные, вьются у лица и раздражающе лезут повсюду. Рубаха на спине мокрая из-за них, и Рейстлин то и дело неуютно поводит плечами. Слова Даламара заставляют его задуматься. — Сможешь подстричь меня? — угрюмо спрашивает он, снова отведя надоевшую прядь от глаз. Обзору они не мешают, но злят прикосновениями. — Если ты так этого хочешь, — неохотно отзывается Даламар. — Но тебе очень идет. И… мне нравится тебя заплетать. Рейстлин хмыкает задумчиво, на ощупь доставая из мешочков нужные травы. Позже Даламар стрижет его, и с каждой прядью к Рейстлину возвращается легкость, которую он не ощущал уже очень давно. Ножницы щелкают вокруг головы, руки Даламара бережно прикасаются к волосам и коже, а сам он то и дело укоризненно вздыхает, но молчит. Длину Рейстлин оставляет на его усмотрение — ему сейчас это не важно, главное, чтобы было удобно. — Что ж, — после резюмирует Даламар. — Косы уже не заплетешь, но так ты выглядишь… неплохо. Он осторожно ерошит его волосы, придавая им форму, и хмыкает: — Становясь короче, они начинают виться сильнее. Так странно. Странно не то, что у него вьются волосы, а что Рейстлин ловит себя на желании потянуться вслед за чужими руками. Сначала он не придает этому значения. Не обращает внимания. Думает, что обманывается. Надеется, что обманывается. И все же. Оглядываясь назад, он понимает, что раньше Даламар не был настолько тактильным. Или был, но Рейстлин не давал ему возможности это проявить? Постоянное присутствие, дающее о себе знать дыханием, шорохами, постукиванием и позвякиванием предметов. Разговоры — простые, важные, о жизни города под стенами башни и о магии. Теплые ладони, расправляющие залом на мантии. Мягко направляющие руки, осторожно поддерживающие под локоть — без нужды, ведь есть призраки башни и посох. Ловкие пальцы, то и дело касающиеся кожи — в обычных, совершенно бытовых ситуациях. Задержавшиеся на плечах и скользнувшие вниз, по рукам. Осмысленно, осознанно, с точно отмерянной лаской. Вкрадчивый шепот почти на ухо: — Если ты и дальше будешь спать в кресле, то утром все тело будет болеть. Теплый выдох. Мазнувшая по щеке прядь чужих волос, прохладная и гладкая. Рейстлин фиксирует все эти моменты. Раскладывает их на детали, обрабатывает, делает выводы, опасаясь, что ошибается. Что все это проявления заботы. Как в свое время Карамон таскал ослабевшего брата на руках или старался накормить чем-то вкусным. Но Карамон точно не касался так его кожи, не гладил его по плечу и не убирал упавшую на лицо прядь. Карамон никогда не приближался вплотную, не выправлял воротник рубахи таким долгим и соблазняющим движением, не будил ласковым прикосновением к щеке. Он всегда был плох во всем, что касалось отношений между людьми, и теперь с удивлением и раздражением осознает, что в его знаниях зияет огромный провал. Он не знает, как реагировать. Не знает, не принимает ли простую заботу и вежливость за… И все же когда Даламар снова берет его руки в свои и помогает ощупать шахматную доску — желоба, расчертившие ее на одинаковые квадраты, разницу фактур, разную высоту клеток, — он не выдерживает: — Даламар, — произносит он ровно, хотя сердце колотится так сильно, что он почти задыхается. — Я… нравлюсь тебе? Фраза звучит в корне неверно, неправильно, неуместно. Он сжимает губы. Он не планировал этот разговор, он не готовил речь, не… Даламар вздрагивает, и Рейстлин чувствует это всем телом. Инстинктивно хватает его за рукав, не позволяя отстраниться. Они сидят рядом, соприкасаясь бедрами и плечами, и Рейстлин поворачивает голову, глядя предположительно туда, где находится лицо эльфа. Даламар высокий, поэтому ему приходится задирать подбородок. Скорее всего его взгляд направлен мимо, но сейчас это кажется неважным. Даламар застывает, даже на какое-то время прекращает дышать. Он словно превращается в каменное изваяние, бесконечно далекое и отстраненное. Даже мягкое тепло, которое Рейстлин ощущает от него сквозь слои одежды, кажется теперь приглушенным. Он жалеет, что спросил. А еще больше жалеет, что не может посмотреть ему в лицо. — Забудь, — быстро облизнув пересохшие губы, приказывает он. — Не знаю, зачем я спросил. Просто забудь. Даламар дергается снова, и со свистом набирает в легкие воздух. Рейстлин отпускает его рукав и отстраняется, начинает шарить вокруг в поисках посоха. Все, что ему сейчас нужно — оказаться как можно дальше отсюда, в одиночестве. Горло сжимает дурнота. Рейстлин торопливо поднимается с дивана, неуклюже обрушивает столик с расставленной шахматной доской, и фигурки с грохотом падают на пол. Где же чертов посох, когда он так нужен? В ушах нарастает панический гул. — Учитель, — надтреснуто выдавливает Даламар, не делая попыток помешать. И — все. Голос его выдает. Дыхание его выдает. Шорох одежды его выдает. Рейстлин как наяву видит эти неловкие попытки принять непринужденный вид. Этот взгляд исподлобья — угрюмый, больной, уязвимый, как у бродячей собаки. — Учитель… — снова сипит Даламар. — Рейстлин. Я… Рейстлин стоит столбом, не зная, как на такое принято отвечать, правильно ли он понял, и нужно ли в принципе что-то говорить. Он стоит оглушенный, растерянный, истерзанный сомнениями и противоречивыми эмоциями, и чертов посох, где чертов посох. Даламар впервые называет его по имени, и звучит он так виновато, словно сделал что-то ужасное, непоправимое, колоссально неправильное. Действуя на автопилоте, он делает шаг вперед. Упирается коленями в поваленный столик, наступает на фигурку, но вовремя успевает перенести вес, чтобы не раздавить ее. Спотыкается, с трудом ловя равновесие. Он впервые действительно кому-то нравится, и это чувство его пугает. Оно ему не по душе. — Рейстлин, — снова произносит Даламар, и это подстегивает. Ему надо бежать, бежать, бежать. Куда угодно, лишь бы подальше. В голове колотится сказанное виноватым тоном «Рейстлин», и горло перехватывает от осознания, от мысли, что… Рейстлин несколько раз наталкивается на препятствия, пока поспешно уходит, едва не разбивает лицо, столкнувшись с внезапной выпрыгнувшей ему навстречу стеной, а после сбивчиво шепчет заклинание и телепортируется, изо всех сил надеясь, что слепота не помешает ему оказаться там, где хочет. Мгновенное перемещение дезориентирует, он шарит руками вокруг, потом нащупывает прохладную стену и жмется к ней спиной. Сгибается, упираясь ладонями в колени, и дышит. Дышит, дышит, дышит. Рейстлин не помнит, как пролетают следующие дни. Тело горит, плавится, сходит с ума из-за нестерпимого жара, что охватил его с ног до головы. Лихорадка будто бы ждала подходящего момента, чтобы наброситься на него, и дождалась. С трудом ориентируясь в пространстве, он как-то добирается до уборной, где его долго и мучительно выворачивает наизнанку. Дрожащими руками плещет в лицо ледяной водой, глотает ее, сипло дышит. Он не издает ни звука, но каждое действие кажется оглушительно громким. — Господин, — слышится позади шелестящий шепот призрака, — позвать помощь? — Нет, — в ужасе отзывается он. — Нет! Не нужна ему помощь. Ему необходимо побыть одному, совладать с собой, понять, что делать дальше, как быть. Он оставил Даламара наедине с признанием, и кто знает, что тот теперь думает. Он растирает лицо и ощущает, как дурнота снова подкатывает к горлу, сжимает кольцом, перехватывает дыхание. Легкие горят из-за нехватки воздуха, и он всхлипывает. Руки трясутся. Рейстлин кое-как вытирает мокрые волосы и, дрожа от холода и паники, добирается до спальни. Падает на кровать, забирается под одеяло, сжимается под ним в комок и долго лежит, не способный согреться и уснуть. А потом проваливается в черное ничто и просыпается четыре дня спустя — истощенный, обессиленный, едва способный приподняться на локтях. Сделав это, он слышит дрожащий хриплый выдох. Даламар с паническими нотками в голосе сипит: — Слава всем богам, ты жив. — Даламар, — шепчет он и обессиленно падает обратно на подушку. Лучше было бы лишиться памяти, забыть, как отреагировал на… что бы это ни было. Рейстлину мучительно стыдно и неловко, и так плохо, что хочется снова вернуться в это безопасное ничто, в мягкую бессмысленную пустоту. Он ничего не добавляет, и Даламар развивает бурную деятельность: судя по звукам, сдвигает шторы и открывает окно, и в комнату врывается порыв свежего воздуха. Рейстлин ежится и зарывается глубже в одеяло. Что-то звякает, стучит, льется, а после его заставляют приподняться и прижимают к губам гладкий край чашки. Он безропотно делает глоток, радуясь возможности смочить горло. Яркий вкус бульона разливается на языке, и он с удивлением осознает, что страшно голоден. Он перехватывает чашку и выпивает до конца, поддерживаемый за плечи надежной рукой. Даламар сидит рядом, заставив опереться на себя, гладкие волосы щекочут висок. Рейстлин делает вид, что его это не волнует. — Я должен кое в чем признаться, — когда бульон кончается, а чашка отставляется в сторону, виновато произносит Даламар. Эти слова заставляют выпитое снова устремится наружу, но Рейстлин подавляет приступ тошноты. Он осторожно выдыхает и слабо двигает трясущейся рукой, побуждая продолжать. Даламар мнется, потом отстраняется и начинает расхаживать по спальне. Высокий ворс ковра почти заглушает легкие шаги. Рейстлин догадывается, что услышит. Не так уж много вариантов: «Я следил за тобой по поручению Конклава магов». «Мне надоело быть твоими глазами, поэтому я хочу уйти из башни». «На самом деле ты мне совсем не нравишься, ты отвратителен, мне неприятно, что ты принял мою заботу за любовный интерес». Он кусает нижнюю губу, с горечью поздравляя себя: он знал, что это случится, можно только порадоваться собственной дальновидности. Как хорошо, что он не отказывался от помощи и научился жить в темноте. Он не пропадет. Придется нанять в Палантасе слугу, чтобы башня не зарастала в грязи и паутине. Он даст Даламару рекомендации. Вряд ли они многого стоят — его дурная слава, разумеется, распространяется и на ученика, даже бывшего. Жаль, ведь Даламар очень толковый маг. И все же. Он поговорит с Ладонной. Пусть подберет Даламару наименее раздражающего и глупого наставника. Погруженный в эти мысли, он не сразу осознает, что Даламар что-то сказал. Встрепенувшись, Рейстлин переспрашивает: — Что?.. И тот, оробев, еле слышно повторяет: — Мне пришлось позвать сюда Элистана. Рейстлин застывает в полнейшем непонимании. Светлый жрец? Здесь? Зачем? Видимо, растерянность отражается на его лице, потому что эльф торопливо продолжает: — Прости, учитель… Ты был так плох, а моих познаний в медицине не хватало, чтобы поднять тебя на ноги, и я отчаялся. Он говорит еще и еще, оправдывается, спорит сам с собой, приводит аргументы, защищая себя. Мягкий голос становится громче, настойчивее, злее, и когда Даламар почти кричит, Рейстлин в тупом оцепенении прерывает его. — Ты ходил к Элистану. И привел его сюда. — Да, и не раскаиваюсь! — восклицает Даламар, и в его голосе столько неприкрытой горечи и надлома, что становится больно. Они молчат. Рейстлин хмурится, не представляя, как реагировать. Он… с симпатией относится к Элистану. И благодарен ему. И… Даламару, пожалуй, тоже. Он долго выдыхает, а потом трет обеими руками глаза, но натыкается на плотную тканевую повязку, обмотанную вокруг головы. Отдергивает пальцы и застывает. — Это?.. — Элистан сказал, что не всесилен, — с горечью отзывается Даламар. — Но обещал молиться. Медленно разматывая слои ткани, Рейстлин со страхом ждет… чего-то. Сам не знает, чего. И все равно сердце опускается, когда он видит перед глазами темноту, как и целый год до этого. Что ж, если чудеса и случаются, то только не для него. Возможно, так даже лучше. — Я хотел обсудить еще одну вещь, — после продолжительного молчания выдыхает Даламар. «Вот оно», — догадывается Рейстлин. Теперь он скажет, что уходит. Маг криво улыбается, аккуратно складывая снятую с глаз повязку, и качает головой. — Нет нужды в объяснениях, Даламар, — шепчет он удовлетворенно. — Я понимаю. Ты и так порядком задержался возле меня. Тот молчит, и тишина эта нехорошая, неудобная, напряженная. Рейстлин продолжает разглаживать бинты. Его разум горит в лихорадочном огне, сердце колотится так сильно, что причиняет боль. Он страшно слаб после этих дней беспамятства, но сейчас он чувствует себя туго натянутой струной, тронь — зазвенит. — Ты меня прогоняешь, — бесцветным голосом констатирует Даламар. Рейстлин молчит. У него осталось немного гордости, чтобы признать поражение, и он не намерен уговаривать эльфа остаться. Позже он постарается вырвать из себя то, что Даламар своей заботой прорастил в нем, а сейчас… — Ты меня прогоняешь, — повторяет Даламар, и в его голосе звучит обида, которой никогда не было места из-за его преклонения перед чужими могуществом и властью. — Я думал… — Что? — тихо спрашивает Рейстлин. — Что сумел стать к тебе ближе. Что ты позволишь мне и дальше находиться рядом, — не выдерживает тот, и в мягком низком голосе снежным комом нарастает гнев. — Что мои чувства не мешают нашей работе. Что ты отвечаешь на них, вот что я думал! Рейстлин сидит, оглушенный, открывает рот, чтобы ответить, но не находит слов и просто отворачивается. — Я должен умыться, — твердо произносит он, снова выбирая привычный способ ухода от проблем. — Ты должен сказать мне! — запальчиво отзывается Даламар, и Рейстлина прорывает. — Должен? — ядовито шепчет он, наклонившись в сторону, где предположительно застыл его ученик. — А что еще я тебе должен? Может, ты решил, что я на самом деле ранимый гений, которого все неправильно понимали, и только сила любви способна растопить мое сердце? Или ты думаешь, что раз я теперь калека, то мой характер внезапно изменится? Он шипит, как гадюка, зная, как сильно способны ранить слова. После он пожалеет об этом, но сейчас он чувствует себя загнанным в угол, и единственное его оружие — острый язык. — Поверь, Даламар, образ, который ты нарисовал у себя в воображении… — Совпадает с реальностью до малейшей детали, — перебивает тот ледяным голосом, и Рейстлин осекается, тяжело дыша. Он израсходовал слишком много сил, и теперь хочет одного — остаться одному. Однако Даламар садится рядом с ним и крепко сжимает его руку. — Ты самый безжалостный учитель, который у меня только был, — чеканит он, и его рука кажется Рейстлину нестерпимо горячей. — Ты давал мне ужасные поручения. Я ночами не спал, пытаясь понять, с какой стороны подойти к твоим заданиям. Ты оставлял меня наедине с голодными духами. Ты использовал мое тело для уроков анатомии, и я до сих пор содрогаюсь от ужаса, вспоминая об этом. Он коротко выдыхает и продолжает куда спокойнее. — И знаешь, я был к этому готов. Я был готов к большему, лишь бы ты оставил меня. Только бы продолжал обучать. Понимаешь? Еще как. Рейстлина мелко трясет. Магия — вот важнейшее в жизни. Доступ к знаниям. Даламар был бесконечно алчен, когда дело касалось получения знаний. Мог терпеть любые лишения. Буквально рисковал собственной жизнью. — А еще, — безжалостно спокойно продолжает Даламар. — Раз уж такой откровенный разговор. Знаешь, почему меня отправили сюда? Потому что я умолял Конклав об этом. Несколько месяцев я был самым страшным кошмаром для них. Просил, угрожал, обещал им… чего только не обещал. — В том числе преданность, — улыбается Рейстлин. — Да, и не горжусь этим, — подтверждает Даламар голосом человека, стоящего на эшафоте. — И первые месяцы исправно слал отчеты. А потом прекратил. Знаешь, когда это случилось? Ты похвалил меня, когда я наконец заколдовал сундук, чтобы он был холодным круглый год. Воспоминание вспыхивает безошибочно: Рейстлин помнит. И это было… — Так давно, — изумляется он. — Но я же видел… — Я знал, что для тебя моя тайная работа не секрет, — удовлетворенно говорит Даламар. — Ты сразу понял, не так ли? — Не думай, что я глуп, ученик. — Ну конечно же нет, — и в его голосе столько нежности, что Рейстлину становится физически плохо. Они молчат, и чужая рука немного сдвигается, чтобы переплести их пальцы. Рейстлин позволяет. Этот странный разговор тянется и тянется, и он уже не понимает, к чему он приведет. — А еще я, уж прости, дорожу твоим обществом так сильно, что готов на все, лишь бы остаться. Если ты меня прогонишь, я все равно найду способ вернуться. Поверь, я очень настойчивый. Рейстлин запрокидывает голову и издает мучительный стон. Даламар в ответ на это хмыкает. — А вот теперь, когда я обозначил свою позицию, можно заняться умыванием, — говорит он спокойно. — Подожди немного, я все подготовлю. Уверен, ты умираешь от желания нырнуть в бочку с теплой водой. Теперь, когда между ними почти не остается секретов, жизнь в башне становится… странной. На первый взгляд ничего не меняется. Они по-прежнему ставят опыты, вычитанные Даламаром по указанию Рейстлина из рассыпающихся древних книг, осваивают и совершенствуют рецепты снадобий, коротают вечера за чтением и попытками научить Рейстлина играть в шахматы. По ночам расходятся каждый к себе, и Рейстлин в смятении думает: зачем было вытаскивать на свет чувства, которые ни на что не влияют? Теперь сложно не думать о руках Даламара, когда тот бескомпромиссно отбирает у него гребень и пытается соорудить на его голове что-то эстетичное и при этом удобное. Сложно не вздрагивать, когда тот берет его под локоть привычным, обыденным жестом, и ведет по лестнице, по пути рассказывая о новостях из Палантаса. Все жесты приобретают иную окраску. Даламар ведет себя как раньше, но у Рейстлина создается впечатление, что его давно окружили, и круг только сужается. И теперь, когда карты раскрыты, Даламар словно получает сигнал к действию и пользуется этим, придавая каждому движению новую, интимную окраску, и Рейстлину ощутимо не по себе. Не то чтобы он не желает этого. Близости. Отношений. Того, чего у него никогда не было. Но как позволить себе что-то, когда привык этого бояться и сторониться. Когда вся жизнь строилась вокруг убеждения, что сильные эмоции не приводят ни к чему хорошему. Рейстлин помнит, как влюбился впервые в жизни, как готовился бросить свои цели и планы, лишь бы быть с той девушкой. Помнит, как испугался самого себя, когда осознал это. И все же Даламар представляет собой слишком серьезное искушение. Он ничего не просит и не предлагает, действиями демонстрируя, что в их жизни все остается по-прежнему. И при этом… При этом его руки такие же теплые и предупредительные. Он так же ходит за Рейстлином по пятам, хотя множество раз видел, как легко тот обходится без провожатого. Не упускает ни единой возможности прикоснуться, потрогать, пригладить, выправить, скользнуть ладонями. Даже не пытается держать дистанцию. Когда Рейстлин снова застает его за попытками заколдовать свиток, чтобы тот произносил вслух написанное на нем и записывал, что ему проговаривают, Даламар настолько забывается, что обнимает его, укладывая голову на плечо. Рейстлин замирает, напрягшись всем телом, но Даламар, будто не замечая чужой скованности, невнятно бубнит в его мантию: — Создавать артефакты — явно не мое. От его дыхания, тепло оседающего на шее, по коже стайкой сбегают мурашки. — Глупая затея, — деревянным голосом отзывается Рейстлин, не зная, чего хочет больше — отстраниться или запустить пальцы в гладкие прохладные волосы. Даламар крепче сжимает его и мучительно стонет в плечо. Это тоже не способствует спокойствию и умиротворению — у Рейстлина, кажется, волосы на теле становятся дыбом. — Ничего не глупая, — протестует эльф. — В нашей ситуации это бесценный помощник. — Какой смысл в этом свитке, когда есть стражи башни? — резонно напоминает Рейстлин и, решившись, пытается высвободиться из крепких рук. Даламар удерживает его своеобразным методом — ведет раскрытой ладонью вдоль спины, поворачивает лицо и выдыхает в шею: — Учитель, запасные варианты необходимы. Рейстлину кажется, что чужие губы, сухо касающиеся моментально ставшей слишком чувствительной кожи, прожигают ее насквозь. Он опускает руки вдоль тела и неприятным тоном интересуется: — Мне кажется или ты пытаешься меня соблазнить? Он добавляет в голос как можно больше яда и холода в надежде, что это подействует на Даламара, но тот неожиданно усмехается: — Долго же до тебя доходило. Я занимаюсь этим больше года, а ты только сейчас заметил. Рейстлин сухо сглатывает, жалея, что между ними нет чего-то… стола, например. Большого стола, чтобы они стояли по разные стороны, и Даламар не прикасался к нему с такой обескураживающей нежностью. — Я не… — Я не собираюсь делать ничего, что могло бы тебя испугать, — перебивает Даламар неожиданно серьезно. Он выпрямляется и отстраняется, выпустив Рейстлина на свободу. — Если ты не хочешь, чтобы я продолжал, то скажи это. Не в моих интересах, чтобы ты чувствовал себя загнанным в угол. Рейстлин потерянно молчит, дезориентированный таким резким переходом от игривости к абсолютно серьезному тону. Он медленно кивает, задумчиво покусывая нижнюю губу, и Даламар отступает чуть дальше, унося с собой ощущение уютного, волнующего тепла. Он терпеливо ждет, пока Рейстлин соберется с мыслями, и тот сильно жалеет, что не видит его лица. Все, что ему остается — полагаться на звуки, но Даламар умеет быть чертовски тихим, особенно когда волнуется. — Можно я еще скажу? — почти шепотом спрашивает Даламар. — Обещаю, каким бы ни было твое решение, оно никак не повлияет на нашу жизнь. Я слишком давно живу с этими чувствами и умею их сдерживать. По губам Рейстлина невольно скользит язвительная ухмылка. Это так-то он сдерживал себя все это время — трогая, касаясь, пытаясь приласкать. Как ни крути, Даламар — страстное создание. Он всецело отдается тому, что искренне любит, и Рейстлин за все время их знакомства не раз убеждался в этом. Но как себе позволить? — Не обязательно решать прямо сейчас, — добавляет Даламар, видя сомнения, отражающиеся на его лице. Его голос слишком мягок для того, кто сходит с ума от волнения — а Рейстлин достаточно изучил его, чтобы почувствовать это. Он протягивает чуть дрожащую руку, чтобы убрать упавшую на лицо прядь, и с сомнением признается: — Не думаю, что из этого получится что-то хорошее. — Мы темные маги, — быстро парирует Даламар. — Нам по всем правилам нельзя делать ничего хорошего. — Я плох во всем, что касается отношений, — решительно отрезает Рейстлин. — Я тоже, — незамедлительно отзывается Даламар. — Но вдвоем быть плохими не так уж и страшно, да? — Ты всегда будешь на втором месте. Магия для меня важнее, как и власть, которую она дает, — пробует еще раз Рейстлин. — Поверь, учитель, меня полностью устраивает быть вторым после магии. Не обижайся, магия для меня тоже стоит на одну ступеньку выше тебя. Рейстлин раздраженно морщится, не зная, как еще его переубедить. — Я ничего не умею, и все эти… взаимодействия повергают меня в ужас. — О, зато я готов делиться опытом. Потому что обожаю все эти, как ты сказал, взаимодействия, — со злорадным удовольствием чеканит Даламар. Рейстлин досадливо сжимает зубы, не зная, какой аргумент сработает, и хочется ли ему, чтобы он сработал. Есть нечто притягательное в том, с каким азартом эльф включается в спор. — Черт возьми, Даламар, связываясь со мной, ты обрекаешь себя на страдания, — предпринимает он последнюю попытку. — Вот видишь, ты уже заботишься обо мне больше, чем о себе, учитель, — судя по голосу, Даламар улыбается. Рейстлин закрывает лицо ладонью и исторгает длинное витиеватое ругательство. — Ты упрямый осел, — резюмирует он. Даламар снова приближается к нему вплотную, отводит руку и целует его в ладонь. От его губ распространяется тепло, и Рейстлин вздрагивает. — Осел, — выдыхает он. Он пессимистично уверен, что сильно пожалеет об этом. Но пока что ему слишком нравится ощущать ладонью улыбку Даламара, поэтому он разрешает себе попытаться.