Разреши себе больше

Даламар алчный, последовательный, ласковый — кажется, в нем годами копилась нежность, которая теперь рвется наружу. Захлебнется, если не поделится. Чуткие пальцы бережно ведут по нижней губе, обводят скулы, ложатся на виски, вызывая непроизвольную дрожь. Приглаживают волосы. Рейстлин задыхается, не зная, куда деть руки. Стоит, растерянный, замерев столбом, позволяет себя трогать. Только дышит с каждым мигом тяжелее и загнаннее, жмурится, и становится больно от накрывшей с головой беспомощной жадности. Он полжизни себе все запрещал: лишнее лакомство, пару дополнительных минут в постели, приятные мелочи. Ласковые слова казались ему лживыми, искусственными, ненастоящими. Чужое восхищение таило в себе корысть. Благодарность — выгоду. Легко живется простодушным людям, вроде Карамона: злого умысла не разглядят на расстоянии вытянутой руки. Симпатичная девушка начнет кокетничать — примут за чистую монету. А Рейстлин так никогда не мог. И теперь ему много. Так много, что хочется сбежать, спрятаться, отдышаться. Но… но. — Обними меня, — шепчет ему в губы Даламар, и Рейстлин вцепляется в него как в спасательный круг, благодарный за подсказку и раздосадованный тем, что не додумался сам. Даламар сдавленно охает от силы объятий, а потом делает шаг вперед, вынуждая попятиться. Когда спины касается холодная каменная стена, становится лучше. С опорой всегда лучше. Даламар — странное исключение из правил. Рейстлин не представляет, как вышло, что сейчас они находятся на лестнице в Палантасской башне высшего волшебства и целуются, как несдержанные глупые подростки. Он, вообще-то, сильнейший маг поколения, одно имя которого вызывает дрожь страха у любого, кто услышит. У него ученик. Тоже не самая приятная личность, если верить слухам. А уж вдвоем они просто ужасны. Ученик настолько распоясался, что смеет прижимать к каменной кладке учителя, и делает это без толики должного уважения. Возмутительно. Впервые Даламар целует его спустя несколько дней после того памятного разговора над неудавшимся артефактом. — Овощи, — диктует Рейстлин и напряженно морщит лоб, пытаясь припомнить, не забыл ли важного. — Записал, — уверяет эльф, стоя чуть дальше. — Что еще? Он хлопает дверцами шкафчиков, стремительно летает по кухне, шелестя мантией — уютные звуки, к которым Рейстлин давно привык и которые его успокаивают. Он барабанит пальцами по столешнице, уверенный, что упускает что-то из виду. — Что еще, — задумчиво тянет он. — Специи… Шаги Даламара замирают поблизости. Рейстлин горбится на стуле, окутанный солнечным светом, льющимся из окна — кожу приятно пригревает. Пусть он по-прежнему ничего не видит, все равно старается жить так, будто потеря зрения ни в чем не мешает. — Сладости? — подсказывает Даламар, подходя ближе. Пахнет травами и солнцем. У Рейстлина сбивается дыхание, когда чужая рука с нажимом ведет по плечу, разглаживая складку на мантии. Или просто гладит плечо. Не так уж это важно. — Можно, — соглашается Рейстлин, поворачиваясь всем телом. — И вино. Слышится короткий довольный смешок, а потом Даламар наклоняется, окутывая его собой, и оставляет короткий ласковый поцелуй на лбу. — Нужно доделать тот свиток, — произносит он, будто ничего не случилось. — Наверняка после моего ухода ты вспомнишь о чем-нибудь. Как обычно. Растерянность мешает Рейстлину ответить язвительно, и он только со вздохом машет рукой. Место прикосновения горит, будто прижгли раскаленным железом. — Сбегаешь еще раз, — отзывается он сердито и кутается в мантию. — Снова все забыл. Предупреждай о таких вещах. Даламар смеется в полный голос, не торопясь отходить. А потом торжественно провозглашает: — Внимание: сейчас я тебя поцелую. И целует в губы, не позволив даже на секунду задуматься об услышанном. Рейстлин замирает, не отвечая, но и не отталкивая. Губы Даламара теплые, осторожные, но уверенные. На затылок ложится ладонь, язык мажет по нижней губе. Рейстлин зажмуривается и, пугаясь собственной смелости, приоткрывает рот. Стук сердца отдается в ушах, пальцы цепляются за чужую одежду, судорожно стискивая ткань. Это приятно. Даламар ослабляет напор, чуть наклоняет голову, гладит затылок кончиками пальцев. И отстраняется, почувствовав, что Рейстлину не хватает воздуха. Тот ошарашенно и смущенно качает головой, с трудом разжимает пальцы и отпускает мантию Даламара. Тишина плотная и при этом наполненная звуками — тяжелым дыханием, шелестом листвы проклятой рощи, потрескиванием огня в печи, тихим бульканьем воды в котелке на огне. Губы гудят. — Иди, — кое-как справившись с эмоциями, велит Рейстлин. Он не знает, как выглядит, но надеется, что не слишком растрепанным. И дорого дал бы за то, чтобы посмотреть на Даламара. Легко вообразить румянец на щеках, потемневшие глаза, яркие губы… но какой смысл фантазировать. Даламар тихо выдыхает и отступает на шаг, лишив Рейстлина своего тепла. — Я скоро вернусь, — хрипит он. — И тогда… — Продолжим эксперимент, — отзывается Рейстлин, нашаривая посох Магиуса возле стола. Он так смущен, что цепляется за малейший повод. — Я вспомнил, у нас закончились некоторые магические ингредиенты, надо составить список… Даламар издает долгий прерывистый выдох и отвечает уже ровным голосом: — Как скажешь, шалафи. Он покидает башню, а Рейстлин еще долго сидит на кухне, раскладывая на составляющие чувства и эмоции. Это не отторжение, не страх, не отвращение. Он с изумлением ловит себя на взволнованном ожидании и… ох, боги. Это томительное чувство, породившее отклик тела, становится для него неожиданностью. Он с сомнением прикасается к себе и понимает по окрепшей плоти, что, оказывается, способен на это. Он сухо сглатывает, а потом магией гасит огонь в очаге и уходит в лабораторию. Ему необходимо срочно пересчитать оставшиеся ингредиенты, чтобы потом предоставить Даламару список нуждающихся в пополнении. Возбуждение постепенно угасает, пока он занят подсчетом крыльев летучих мышей, но мысли все равно витают где-то. Рейстлин до последнего был уверен, что его организм настолько иссушен болезнью и слабостью, что попросту не способен на физическое проявление возбуждения. Ему никогда никто не нравился после единственного неудачного опыта в юности, а после Испытания он окончательно забыл, что такое влечение. Новая жизнь в башне преподносит сюрприз за сюрпризом. Он… отреагировал на Даламара. — Где ты? — шепчет Даламар, и Рейстлин возвращается из некстати нахлынувших воспоминаний. — С тобой, — отвечает он с толикой смущения. Судя по изгибу чужих губ, касающихся лица, ответ Даламару нравится. Воздух в легких горит. Рейстлин и сам горит сверху донизу, и задыхается, когда его снова целуют, напористо и жадно, вынуждая раскрывать губы и отвечать смелее и смелее. Чувствительные пальцы пробегают по укрытым мягкой рубахой крепким плечам, по спине, по бедрам. Рейстлин знает человеческое тело, представляет, как оно работает, какие процессы протекают внутри. Но бездушные анатомические уроки не сравнить с прикосновениями к живому человеку, который льнет и стонет. И поощряет каждое действие, одобряет любой жест, и просит, и молит о большем. Рейстлин и не знал, что так можно. Что это приятно. Привыкнув к ограничениям и запретам, всякий раз приходится вспоминать, что хотеть — не преступление. Что не случится ничего ужасного, если он позволит себе… Губы у Даламара мягкие, настойчивые, умелые. И руки живут отдельной жизнью — Рейстлин понять ничего не успевает, а они уже у него под рубахой, жадно шарят раскрытыми ладонями по коже, стараясь потрогать и погладить как можно больше. Он не отрывается от Рейстлина ни на миг, только позволяет иногда выпустить дрожащий выдох и прикусить губу, жмурясь от ярких ощущений, а после возвращается снова — так очевидно наслаждающийся происходящим, что Рейстлин и вовсе забывает, что должен что-то запрещать. И о своей неопытности забывает тоже, потому что черт с ней, с неопытностью, когда тут такое. Воздух вокруг прохладный и тихий, и как хорошо, что в башне нет посторонних. Возможно, в этот момент из противоположной стены пялятся призрачные глаза, осуждающие слабости живых, но они свое давно упустили, а Рейстлин теперь не намерен отказываться ни от чего. Дышать становится тяжело: за спиной холодная каменная кладка, а Даламар крепко вжимается спереди, пригвождает собой, словно боится, что Рейстлин исчезнет. Воздух в легких заканчивается, и Рейстлин с сожалением отворачивается, чувствуя, как Даламар начинает целовать шею — сначала прижимается под челюстью, а после уходит вниз и вбок, мягко и влажно, немного щекотно. Его волосы скользят под пальцами, хотя Рейстлин не может вспомнить, когда запустил в них пальцы. Под ладонь попадает ухо — горячее и заостренное. Даламар судорожно и жарко выдыхает, а когда Рейстлин гладит снова — одобрительно мычит. Между ног вклинивается чужое твердое колено, окончательно фиксируя на месте, бедро прижимается к паху, и Рейстлин задыхается, не в силах даже застонать — настолько обжигает удовольствие. Под закрытыми веками вспыхивают фейерверки. Он замирает, вытянувшись, и Даламар неожиданно замирает тоже. Потом ведет теплыми ладонями по бокам под одеждой и хрипит: — Порядок? — Полный, — ошарашенно шепчет Рейстлин, и громко ахает, когда Даламар вжимается в него ниже пояса. Он такой твердый, что отчетливо чувствуется через слои ткани, и Рейстлин жмурится сильнее, пережидая приступ головокружительного возбуждения. — Кажется, тебя не держат ноги, шалафи, — с притворным беспокойством объявляет эльф, бесстыдно притираясь еще плотнее. — Я обязан отвести тебя в спальню. — Это так ты, — через силу выдыхает Рейстлин, — соблазнял женщин, что делили с тобой постель? — Что ты, — не прекращая прижиматься, серьезно отзывается Даламар. — Соблазнять мне приходится только тебя, я импровизирую. Так что же, кровать? Нам определенно надо лечь. Рейстлин так оглушен происходящим, что не находит в себе сил даже на язвительный ответ. Сейчас он готов согласиться на что угодно. Кровать, шкаф, ковер в библиотеке, стол в лаборатории, подоконник — без разницы. Сердце колотится так сильно, что еще немного и выскочит из груди. Ему давно не было так легко, словно это должно было случиться много лет назад, а он медлил, потому что никогда не видел дальше собственного носа. Иронично, что потеря зрения открыла перед ним столько нового. Судя по всему, Даламар их телепортирует. Рейстлин ощущает слабый укол зависти: для него теперь опасно в одиночку пользоваться магическими коридорами. Эльф берет его за руку дрожащей ладонью и ведет через скрипнувшую при открывании дверь. Тут пахнет не так, как у Рейстлина. Запахи солнца и трав касаются обоняния: нежные, знакомые и безопасные, а значит, они у Даламара в спальне. Внутри расплескивается жар. Рейстлин помнит, как выглядит комната ученика. Роскошнее, чем его. Даламар любил пышность, словно пытался компенсировать бедную юность, дать себе с лихвой того, чего был лишен в прежней жизни. Здесь у него и ковер с высоким ворсом, по которому жизнерадостным узором стелются цветы и деревья, так любимые эльфом, и гобелены на стенах, и большая кровать, и собственный шкаф с книгами. У Рейстлина комната другая — удобная, уютная, никаких излишеств. Теперь в них и вовсе нет смысла. Куда важнее, чтобы предметы стояли на одних и тех же местах. Посох — возле неширокой кровати, чтобы дотянуться сразу после пробуждения. Тумбочка — чистая, без лишних предметов. Кресло в двух шагах. Шкаф — еще в трех. А уж какого цвета и узора ковер под ногами, значения не имеет. Они не успевают дойти до кровати: Даламар снова липнет к нему, и Рейстлин желает получить все, что тот только способен дать. Он купается в ласке и обожании, наслаждается ими, и слегка презирает себя из-за этого. Из-за невозможности смотреть происходящее ощущается гораздо острее. Шорох одежды, тяжелое дыхание Даламара, собственные рваные выдохи — не хватает воздуха, и он глотает его жадно между поцелуями, и не знает, в чем нуждается сильнее. Тело плавится от чужих прикосновений, а когда Даламар зачем-то начинает тянуть его за одежду, до Рейстлина не сразу доходит, что он делает. — Подожди, — шепчет он. — Стой. Тот замирает, как умеет только он: всем телом, было живое существо — стало каменное изваяние. Рейстлин сглатывает и прикасается к нему сам — отчасти в попытке вернуть хотя бы подобие контроля, отчасти — убедиться, что Даламар еще тут. В ладонь гулко стучит чужое сердце. — Я сам, — почти шепчет он, и Даламар вздрагивает под его рукой. Рейстлин сжимает губы и отворачивает лицо, пряча неловкость за упавшими волосами. Ему не часто приходится раздеваться в чужой компании, и никогда этого не происходило в подобных обстоятельствах. Даже после… ритуала маг всеми силами избегал полностью обнажаться перед Даламаром, предпочитая одеваться и мыться в гордом одиночестве. Перед собой ему скрывать нечего, поэтому он с горечью признает, что стыдится своего тела. Мало в нем было красоты раньше, до Испытания, и после стало только хуже. Болезнь изменила его, иссушила, сделала слабым и хрупким. Пусть он давно не видел собственного отражения, не искаженного проклятием, он представлял, что увидит: сухие слабые руки, узкую спину, болезненную худобу в каждой части тела. Никогда у него не будет крепких мышц, богатырского размаха плеч и соблазнительной гибкости. Эти мысли роятся в голове, отрезвляя не хуже порыва злого ветра. Конечно, Даламар ничего не скажет, даже если увиденное ему покажется убогим. Он умеет быть тактичным, когда того требует ситуация, и от этого становится только хуже. Рейстлин дрожащими руками ослабляет и без того истерзанную шнуровку на груди, путается в завязках, злясь на самого себя, и дергается, когда Даламар стремительно надвигается на него и теснит, а после, когда под колени толкается край кровати, бережно заставляет лечь на спину. — Разреши? — просит он, уверенно перехватывая инициативу. — Я как будто подарок разворачиваю. От этого сравнения лицо вспыхивает, хотя раньше казалось, что смущаться уже некуда. — Хорош подарок, — ворчит Рейстлин, хмурясь в потолок. — Обертка не очень, да и содержание оставляет желать лучшего. — Кто вбил в твою голову такие глупости? — мягко усмехается Даламар, избавив его от обуви. Его ладони скользят по ногам, подхватывают под коленями, разводя в стороны, а потом из Рейстлина выбивает дух, потому что Даламар удобно устраивается между его бедер, прижавшись самым бесстыдным и восхитительным образом. Он тяжелый и высокий, и потому накрывает всем собой, одновременно смущая и возбуждая. Волосы прохладной волной скользят по лицу, и Рейстлин отворачивается, чтобы не раздражали. Щеки касаются мягкие теплые губы. — Что, по-твоему, меня так привлекает в тебе? — Ум, — немедленно отвечает Рейстлин. — Сила. Власть. — Не без этого, — с неохотой признает Даламар, с кошачьей гибкостью притираясь к нему бедрами и начиная медленно, словно в задумчивости раскачиваться. Рейстлин судорожно дергается, пытаясь сомкнуть колени, но только обхватывает крепче. — И только? У него такой спокойный и обыденный голос, словно не он самым непотребным образом трется о другого человека, заставляя того терять рассудок и умирать от чувственной перегрузки. Рейстлин издает какой-то звук, а потом намертво сцепляет зубы, потому что ничего лучше позорного скулежа выдать не в состоянии. Даламар опирается на локти по обе стороны его головы и совершенно очевидно пялится прямо в лицо. Черт бы его побрал. — Неужели ты считаешь, — еще одно медленное движение, от которого Рейстлина пробирает от макушки до пяток. — Что настолько плохо выглядишь? Его горячее дыхание касается лица, и Рейстлин снова почти скулит, но успевает вовремя прикусить язык и не издает ни звука. Ему так хорошо, что почти плохо. Еще бы Даламар замолчал со своими провокационными и смущающими речами… — Или думаешь, что я себя пересиливаю, а сам содрогаюсь от отвращения, касаясь тебя? — и снова это движение, и Рейстлин буквально чувствует, что еще немного — и ему станет слишком много. — Даламар, — цедит он сквозь зубы почти вежливо. — Не мог бы ты заткнуться. — Действительно, — отзывается тот насмешливо, а потом вдруг отстраняется, забирая с собой все: трение, давление своего веса и обжигающее тепло. — Я увлекся. Рейстлин выдыхает с облегчением и долей разочарования. Низ живота пульсирует и горит, и ему, кажется, понадобилось бы еще пара движений чужих бедер, чтобы сковывающее нижнюю часть тела напряжение разрешилось. Даламар не отсаживается далеко: его колени оказываются под бедрами Рейстлина, а нижняя часть по-прежнему прижата к ягодицам. Ловкие руки начинают расстегивать пуговицы и расправляются со шнурами. Рейстлин тяжело сглатывает и помогает себя раздеть. Прохладный воздух плещет по обнажившейся коже, он тут же начинает дрожать. — Сейчас согрею, — обещает Даламар, ненадолго исчезает, а потом вновь возвращается неотвратимой волной — прижимается голой кожей, гладкой, приятной и горячей. Накрывает собой, целует в висок и шепчет: — Все еще желаешь, чтобы я замолчал? — Если собираешься продолжать болтать глупости — да. — Какая досада, именно этим я и хотел заняться, — смеется тот, а потом уходящей волной сползает вниз — и. И. Рейстлин зажимает рот, потому что хватит с него позорных звуков, когда чужая раскрытая ладонь прижимается к беззащитному животу, а губы раскрываются, чтобы обнять головку члена. Снова прохладные гладкие волосы падают вниз, но теперь это не раздражает. Теперь их касания ощущаются как самая нежная ласка. Поясница выгибается сама собой, и Рейстлин не знает, чего хочет больше — уйти от откровенной ласки или чтобы ее стало больше. Он стонет, не сумев сдержаться, жмурится, начиная тонуть в ощущениях — мягкий нажим, влажный горячий рот, и Даламар шумно дышит, двигая головой вверх и вниз в размеренном ритме. Одна ладонь эльфа по-прежнему лежит на животе Рейстлина, а вторая гладит бедро, бездумно выводя круги. Влажные звуки настолько смущающие, что Рейстлин даже не жалеет, что ничего не видит. Рейстлин прекращает зажимать рот, вцепляется в смявшееся под ними одеяло, и Даламар кладет его трясущуюся руку себе на макушку. — Даламар… — выдыхает маг еле слышно, перебирает гладкие пряди, осторожничает как может, чтобы не дернуть, не потянуть слишком сильно. Ноги дрожат от перенапряжения, а чужая голова под ладонью опускается ниже, и его обволакивает тесное тепло, и его много, так много, что… — Даламар! Тот мгновенно отстраняется, выпустив его изо рта. Член с влажным шлепком падает на живот, Даламар громко сглатывает слюну. Рейстлин дышит открытым ртом, молясь, как бы с ним не случился приступ кашля. — Слишком рано, — хрипловато поясняет Даламар, обеими руками разгоняя мурашки на бедрах. — Издеваешься, — еле дыша, отзывается Рейстлин. Его трясет от возбуждения и немного — от контраста чужой горячей кожи и прохладного воздуха. Даламар негромко, приятно посмеивается, начиная гладить бока, пересчитывая ребра. Потом щиплет сосок, и Рейстлин дергается от неожиданности. — Прояви снисходительность, твой бедный ученик ждал этого момента больше года, — продолжает Даламар, увлеченно гладя и ощупывая его — второй сосок, натянутая кожа на ключице, адамово яблоко. — Если бы ты мог меня увидеть, то понял бы, что я и сам с трудом держусь. Что ж, в эту игру можно играть вдвоем. — Так прижмись крепче, пусть я не вижу, но могу потрогать, — усмехается Рейстлин. — Если ты это сделаешь, то все сразу же закончится, — с обескураживающей честностью говорит Даламар. Из-за его касаний сложно сосредоточиться. Рейстлин облизывает губы и произносит быстро, пока не передумал: — Тебе не нужно меня впечатлять еще и здесь, Даламар. Иди сюда. Чудесами выносливости похвастаешься в следующий раз. Тот неловко смеется, и в этом смехе Рейстлину слышны и облегчение, и смущение, и жгучее, выкручивающее внутренности желание. — Но я хочу тебя впечатлить, — говорит он негромко. — Иначе какой смысл? — Смысл в том, что твоему хилому учителю и этого пока что много. Лицо снова обдает удушливой волной жара: мало кому Рейстлин мог бы признаться в подобном, но Даламар знает его слишком хорошо, чтобы неправильно понять. И теперь он только хмыкает: — Что-то мне подсказывает, что ты себя недооцениваешь, но будь по-твоему. Судя по его движениям, он снова пытается сползти ниже, чтобы продолжить истязать Рейстлина ртом, но тот шепчет: — Ляг рядом, Даламар. Тот замирает. Потом со свистом втягивает воздух, но послушно вытягивается возле Рейстлина, возвращая тепло, прикосновения и зыбкое ощущение контроля. Рука Рейстлина дрожит, когда он, повернувшись к Даламару лицом, гладит его по напряженной спине, изучает линии натянутых мышц, ощупывает рубцы старых шрамов. Их мало, и каждый знаком Рейстлину по тем временам, когда у него еще было зрение. Даламар вздрагивает, когда сухая горячая ладонь останавливается на пояснице, а после скользит по ягодице, изучая, лаская и запоминая. Тихонько выдыхает, когда Рейстлин скользит по бедру, а после, осмелев, касается напряженной плоти. Он горячо дышит в висок Рейстлину и дрожит, напряженный и натянутый как тетива лука. Коротко стонет, когда чужая рука сжимает, ведет вверх, сдвигает нежную кожу. Его бедра дергаются вслед за прикосновениями, и Рейстлин повторяет, завороженный такой откровенной реакцией. В нем просыпается азарт ученого: раньше сфера чувственных удовольствий была для него закрыта, и теперь перед ним столько неизученного, столько нового. Он приподнимается на локте, нависая над Даламаром, и пытается поймать ритм, понять принцип. Он меняет силу нажима, изучая бархатистую, нежную, тонкую кожу и твердую плоть под ней, прослеживает выпуклости вен, очарованный чужой дрожью удовольствия. На головке выступает вязкая капля, и он стирает ее. А потом, движимый любопытством, слизывает с пальца, и тут Даламар не выдерживает: — Рейстлин... больше не могу... Тот вздрагивает от звука собственного имени, сказанного срывающимся, задыхающимся голосом, и замирает. Даламар подсекает его, роняет обратно и наваливается, целуя жадно и так горячо, что если бы он уже не лежал, то точно бы свалился на пол. Член мажет по животу, Даламар вжимается в него плотнее, трется, а потом просовывает между ними горячую ладонь и сжимает… — Даламар!.. Тот засовывает язык ему в рот, вылизывает, кусает губы, пока рука сжимает и гладит, и двигается, и трет, поймав настойчивый, безжалостный ритм. От каждого прикосновения Рейстлину хочется выскочить из собственной кожи и сбежать — так сильно они отзываются в нем. Он вздрагивает, притягивая Даламара ближе. Вцепляется ему в спину, потом подается навстречу, сжимает пальцами ягодицу, ощущая сокращение мышц под кожей, и… Даламар стонет ему в губы, вздрагивает, ладонь дергается — и скользит по мокрому. Рейстлин проваливается в черное ничто, полное звенящей пустоты, не видя и не слыша ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения. По телу прокатывается волна наслаждения и облегчения. В ушах стоит гул, и следующее, что он чувствует — сведенные судорогой пальцы, которые по-прежнему впиваются в чужой зад. Он с трудом заставляет себя расслабить ладонь, рассеянно гладит вспотевшую прохладную кожу, и Даламар расслабленно посмеивается: — Кажется, будут синяки. Пять штук, в форме твоих пальцев. Буду носить их с гордостью. — Иди к черту, — шепчет Рейстлин, прижимаясь пылающим лбом к его губам. Даламар улыбается и целует его вдумчиво между бровей. Потом гладит уже расслабившуюся плоть, мокрую и липкую от смешавшегося семени, и убирает ладонь. Накатывает сонливость. Даламар пытается отстраниться, и Рейстлин протестующе стонет. — Надо… я сейчас, — шепчет эльф, упорно выворачиваясь из его рук. Его нет несколько минут, а после снова слышны легкие шаги. К животу прикасается теплая мокрая ткань, стирая следы. Рейстлин выдыхает, позволяя делать все, что тому нужно. Потом ткань исчезает, и Даламар возвращается — тепло гнездится рядом, обнимает и натягивает сверху покрывало. У Рейстлина слипаются глаза. Даламар притягивает его еще ближе, укладывает головой на плечо, и Рейстлин отчетливо слышит тяжелые удары чужого сердца — размеренные, сильные, спокойные. Запах трав приятно щекочет обоняние. Хотелось бы видеть его — распаленного страстью, разморенного удовольствием, умиротворенного и спокойного. Даже проклятое зрение не было способно убить его молодость и красоту, и как же хочется… — Еще не спишь? — шепчет Даламар тихо. — Нет, — лениво отвечает Рейстлин. В голове крутятся мысли — странные, тягучие, слегка припорошенные сожалениями о несбывшемся. Приправленные мечтами о том, что могло бы быть. — Как насчет еды? — Какой ты приземленный, — вздыхает Рейстлин, поднимая голову с чужого плеча и глядя предположительно в лицо Даламару. — Какие у тебя простые потребности. — То есть вино и сыр, оставшиеся в холодном ларе, не предлагать? — Еще чего, — ворчит Рейстлин, с тяжелым вздохом садясь на постели и с удивлением отмечая, что у него, кажется, ноет каждая мышца в теле. — После того, что ты со мной сделал… — Твой скромный ученик готов взять на себя полную ответственность, — торжественно объявляет Даламар, дотягиваясь до его спины и ласково проводя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Рейстлин поклясться готов, что он едва сдерживает смех, и его это устраивает.