Ничья

Сложно жить в том городе, где тебя ненавидят. Ненавидят за твое существование, за твой плащ Прадо и джинсы Дольче энд Габана, за то, что утром ты хочешь насладится ярким, теплым солнцем, а не мчатся в подземку, где темно и сыро. Они ненавидят тебя за твои рыжие кудри и веснушки, за твою искреннюю улыбку и всемирную славу. Это всего лишь нюансы, их злит все, вплоть до безобидных цветочников, которые предлагают купить букет роз за 150 рублей. За какие-то жалкие 150 рублей, и мне бы показалось, что весь мир наполнен этими безжалостными идиотами, если бы не то окружение, которое было все эти года со мной. Сколько в моей жизни было этих людей? Гримеры, стилисты, водители, организаторы, корреспонденты, фанаты, инвесторы, дяди, тети (которые выглядят солидно только из-за ужасно дорогих вещей и громких имен их стилистов). Жаль, но я никак не могу привыкнуть ни к одному из них. Но они хотя бы не настолько злят меня и вовсе не ненавидят меня, а напротив – лижут задницу Ване и Ленчику, услуживаются мне, чтобы им заплатили больше. Но они не идиоты, нет. Просто жадность берет свое. Они научились хорошо врать, и теперь их лица выглядели максимум правдоподобно, так, что и не подберешься, что опытная ментовская собака не учует что-то неладное. Их холодное, безразличное поведение. Даже собака. И даже моя, совсем не ментовская собака, не учуяла то, как Юлька мне врет. Или почти врет. И это было совсем неважно, факт в том, что она перешла все границы, и ей было наверняка наплевать на меня и на то, что я чувствую. Хотя это уже не важно. Совсем не важно. Она залетела – это выбило меня из колеи, заставило задыхаться от собственных эмоций, а потом стать такой же холодной и безразличной, как все эти люди, окружавшие меня на протяжении многих лет. Иначе бы – я умерла, а этого допустить никто не мог. Даже Юля. Она пришла ко мне поздно вечером. В тот промежуток времени, когда вечер перетекает в ночь, когда я уже готовилась лечь спать. И даже мой пес не учуял того, что она придет. Наверняка к ее запаху привязывался запах ее страстных ночей с Пашей, запах ее будущего ребенка. Она позвонила мне в звонок, как обычно - один раз, как обычно она ненавязчиво проскользнула в мою квартиру, сняла сапоги и слабо улыбнулась. - Привет. – Почти как всегда прозвучал ее голос. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. – Почти как всегда сказала она и, не дождавшись меня, пошла в зал. Я рассеяно повесила ее куртку и прошла за ней. Она уже сидела на диване и смотрела в одну точку. Почти все как обычно, но было что-то не так. Хотя это не чувствовал пес – это чувствовала я. Задним местом, наверное. Оно у меня очень чувствительное, хотя и не так притягивает неприятности, как Юлькина задница. Но это недоразумение можно было бы исправить, стоило только по-настоящему озаботится этим. Но этим я бы занялась потом. - Что случилось? – Спросила я, усаживаясь с ней рядом по-турецки. – Ты выглядишь неважно. - Да, хреново, - протянула она, ничуть не меняясь в лице, ничуть не смотря на меня. - Так что случилось? – Вновь спросила ее я. - Я беременна. – Сказала она, как отрезала. Отрезала мое сердце, мою любовь, мои переживания, страдания. Отрезала все, что можно. Отрезала меня от себя. Она сама отгородила тем самым меня. Она и раньше делала оборот, но сейчас, я чувствовала, что она не захочет это сделать. Да и я бы не позволила ей сделать это… Она беременна. Это звучало, как приговор, как моя обреченность. Как итог нашей недолюбви, недомолвок, недозаработков и недосекса. Нашего чертового неправильного секса. Это рефлекс. Вот мы и доигрались. Черт, черт, черт. Не я – она. Доигралась, допрыгалась. Допрыгалась в чужих кроватях, на чужих членах, с чужими мужчинами. И мне становится грустно, и противно, и так, как никогда не было. Я не знаю что говорить. А что вообще говорят в таких ситуациях? «Вау, я так рада за тебя!», «А что теперь ты будешь делать? Как же наша карьера?», «Надеюсь, это был не Ваня, ты же умная девочка. Это все Паша?», «Это будет наш с тобой ребенок! Юлё-ёнок, я так рада за тебя!», «Напрыгалась, идиотка? Ну, и кому ты теперь нужна?», и никакой из этих дурацких вариантов не подходил. А пока я обдумывала ответ, она снова дала о себе знать. - Лен, ты слышишь? Я беременна. - Я слышу. – Говорю я удивительно сухим голосом и хватаю со стола стакан воды. – И как ты умудрилась? – Глупее вопроса не придумаешь. - Не знаю, так вышло. – Отвечает она, все еще рассматривая точку. - Так вышло? - Да. Мы не думали с Пашей о свадьбе, и он пока не знает об этом. - Значит, отец ребенка Паша? – Спрашиваю я, хотя мне ничего не интересно. - Угу, - кивает она. – Лен, я хочу рожать. - Рожай, конечно. - А как же наша карьера? - А что теперь сделаешь? Почему ты думаешь о ней только когда попадаешь в передряги? - Извини… - Ничего, ты рожай, я очень рада за тебя. – Слабо улыбаюсь я и обнимаю ее. По-дружески. И она чувствует это. - Ты злишься? – Спрашивает она, хотя ее вопрос не имеет никакого значения. - Нет, почему я должна злиться? – Отвечаю я, хотя мой ответ не имеет никакого значения. - Не знаю, мало ли… - Ты ведь понимаешь, что ничему бы не было продолжения. – Холодно, безразлично (почти), улыбаюсь я ей, - ну, поигрались мы, это бы все равно не могло продолжаться всегда. Этому рано или поздно пришел конец. Концом послужила твоя беременность. По-моему, неплохая причина прервать наши… как бы это выразиться… шалости! - Ты права. – Соглашается она, и я совсем не знаю, говорит она это искренне или нет. - Ну, видишь, как все хорошо! Тем более нам уже не 16 лет, чтобы заниматься этим. Можно назвать это минутной слабостью… - … да, минутной слабостью. Только минута что-то затянулась… - Ты полагаешь? – Поднимаю одну бровь я и вопросительно смотрю на нее. - Думаю, да. Она вот-вот закончится… - Протягивает она и тянется к моим губам. Затем целует меня. Коротко, но со всей нежностью, и минутная слабость заканчивается. - Закончилась? - Угу. – Кивает она и отстраняется. – Я буду рожать. - Рожай, - вторю я. – Когда ты скажешь Паше? - Скоро. – Говорит она и я вспоминаю о Ване, который всегда говорил одно и тоже. – Я думаю, он пока не готов, хотя нельзя же постоянно жить в розовых очках! - Расскажи ему, рано или поздно он все равно узнает. - Я знаю-знаю, расскажу, чуть позже… Спасибо тебе. - Было бы за что. – Улыбаюсь я и тяжело вздыхаю. Никто из этих гримеров, организаторов и стилистов не смог бы так искусно изобразить безразличие, как я. Им бы поучиться. - Ладно, я пойду. - Куда? – Совсем перестала соображать я. - Домой. Меня Паша ждет, я сказала, что заскочу в магазин. – Улыбается она мне и что-то внутри меня сжимается. Она беременна. Она будет рожать. Она предала меня… И дома ее ждет Паша… - В магазин…, - растеряно повторяю я, будто пробую на вкус, пытаюсь до конца осмыслить. – Да, хорошо, я провожу тебя. Она предала меня, - вертится у меня в голове, пока она одевается. Она предала меня, - вертится у меня в голове, когда входная дверь моей квартиры захлопывается. Она предала меня и ушла. И я совсем не злюсь, у меня попусту нет сил на это. Я не могу ненавидеть ее – и это еще больше расстраивает меня. Так идут дни за днями, целыми сутками съемки. И снова какое-то чувство внутри неизбежности. Юля родит – и это неизбежно. Ваня не будет записывать альбом, он не хочет работать с нами – и это неизбежно. Мы уйдем от него, рано или поздно, но уйдем – и это неизбежно. Не так давно в «Поднебесную» приехала некая певица (псевдопевица с замашками на миллион) NATO, Ваня усердно старался наладить что-то с песнями, альбомом и тут явилось это чудо! Она должна была учить нас петь, очень мило с его стороны, очень мило со стороны псевдопевицы. Однако, интригующий нюанс в реалети-шоу, хоть что-то радовало. - Надо спеть. – Спокойно сказал Ваня после прослушивания песни «Черджовон», обернувшись ко мне. - Издеваешься? – Я усмехнулась и скорчилась. – Ты же знаешь, это не мой репертуар. Я люблю «Полчаса», «Ничью»… - Ну, не твое, так не твое. – Псевдоустало вздохнул он и вышел из помещения вместе с псевдопевицей. Не очень-то он и расстроился. - Надо спеть. – Снова спокойно сказал Ваня, теперь уже Юльке. - Что? – Переспросила она. – Не… не, Вань. Ее мысли занимали совсем другие дела. Ее будущие роды. И как рассказать об этом Паше. О Шаповалове она уже мало беспокоилась. Да и он не отличался завидным беспокойством и нервотрепкой. Весь мир любил нас и ждал второго альбома, а Ваня в это время ходил с псевдопевицей и лениво предлагал спеть нам «Черджовон» - восточную песню в западной аранжировке. Забавно, но не более того. Просто ему нужно бросить курить. Об этом ему говорила еще Кипер, пока она была с нами. Пока он не скурил всю свою адекватность. Пока она была с нами… с ним… Ленка. Но об этом предпочитают молчать. Все, даже я. Ваня не считал необходимым объяснять замыслы песен, ему было лень. Ему было намного важней и интересней наблюдать за новыми, молодыми артистами, которые так отчаянно вгрызались в глотки друг друга. Как собаки. Как доберманы, например. И мистер-наркоман-Иван с блаженной улыбкой наблюдал за этим. Я давно знала, что его увлекают собачьи бои, но не настолько, чтобы забыть о нас. По крайней мере, это нечестно! Он совсем отстранился от нас, погружаясь в раздумья. - Прошлого нет… и будущего тоже нет, - говорил он, потерявшись в собственном настоящем. И мне становилось его жалко. Так же жалко, как ему умершую собаку на бойнях. Тогда зачем он смотрит на это? Наблюдает. И при этом дико возбуждается. Его возбуждали не только бои, но и женщины, которые курили его самокрутки, детская порнография, слишком глубокие мысли псевдофилософов, которые так же, как и сам Ваня, терялись в своих теориях, его возбуждали некоторые картинки из приторно известного журнала Плейбой (иногда Максим), а еще некоторые проститутки на улицах Лос-Анджелеса (зря время он не терял, но такие девицы были практически исключением из всего списка). Операторы лихорадочно вращал камеру у лица Вани, однако ее объектив не мог передать мыслей Шаповалова, именно поэтому он – наш гений, потерялся для всех зрителей «Поднебесной». Потерялся, пропал… Ваня совсем изменился за все эти года, и возможно в этом виноваты наркотики. А что еще сводил людей с ума? Слава, беспомощность, чувство Божества (Ваня иногда страдал этим, но потом все же понял, что это бестолковая вещь), любовь и еще раз любовь, наркотики, секс, гениальность. И вкупе с этим он много-много-много курил, он сходил с ума. По-настоящему. Его речь становилась все более непонятной, мысли нечетки, а идеи все более сумасшедшими. И в этом случае идеи сумасшедших не побеждали. И теперь, никто не мог объяснить каналу, что долгожданное шоу, не успев начаться, закончилось, а его предчувствие о неизбежном конце, так необходимой каждому режиссеру, стало сбываться. В результате, то, что должно было стать предисловием - закончилось эпилогом в нашей истории. И никто бы не подумал (и не смел подумать о том), что наша история затухнет, так и не успев начаться. Почти не успев. - Ну будут они петь этот первый альбом. Второго-то у них все равно не будет. Уже никогда! – Помню, кто-то сказал это в «Поднебесной», в этом священном месте, и моих надежд совсем не осталось. -Вань, ты собираешься записывать второй альбом? – Спрашивал кто-то у него. - Нет. Тот засмеялся. И Ваня тоже. - Как нет? Почему? - Так – нет. Зачем? - Зачем тогда это шоу? - Пусть будет. – Махнул рукой Шаповалов и снова засмеялся, откинувшись на спинку дивана. - Мы не хотим с ним работать! – В последний вечер сказала Юля за нас обеих. И мы рванули вниз на лифте. В пропасть, в обрыв. - Без Вани они не повторят этого успеха. Другому продюсеру бессмысленно в них вкладывать… Те «Тату» уже выросли, на них даже юбки и блузки не оденешь, их уже не заставишь целоваться, какой смысл придумывать что-то новое, для готовой, потерявшей срок годности, марки? Какой смысл придумывать что-то новое для «чужих детей»? – Двинул кто-то монолог в студии, когда мы уже оборвались вниз на лифте. И все показалось настолько обреченным, что даже народ перестал зажигать огни в «Поднебесной», все сидели в темноте и курили. Молча курили, изредка они разговаривали о чем-то непонятном, наверняка не понимая друг друга. «А в космосе сквозняки, короткие праздники»… И все стало так угнетать. Угнетало больше всего то, что пришла пора уходить от «папули», бросить его, как и «мамулю» и остаться сиротам. Вдвоем. И неизвестно, что будет дальше. Это больше всего пугало. Я уверена, что слов, чтобы описать мое состояние, просто напросто нет. Ни одного. Это был какой-то страх, пронзивший всю душу, страх, сковавший руки и ног, страх, от которого я переставала дышать. Это была ужасная нервотрепка, головная боль и чувство обреченности. Да, именно чувство обреченности, потерянности. И хотелось скулить, выть, плакать, истерить. «Это сон, я проснусь и все будет хорошо. – Уверяла я себя и сама не верила своим словам. – Ваня одумается и вернется за нами». Но Ваня не одумался, он не мог одуматься по определению. От такого количества травы не одумываются. И он не исключение. И мне оставалось только сходить с ума, так же, как сходил с ума он. Мне оставалось бояться, плакать, вспоминать о том, каким он был, каким было все. Как я впервые появилась на этом, мать его, прослушивании. Шаповалов тогда даже костюм напялил. Фиолетовый. И не дольче габановский, и не прадовский, и даже не армани. Да какой там армани, когда у него за душой не было и гроша. Он сидел и изучал меня глазами, улыбался мне и уже тогда, в его (еще не укуренных травой) глазах, я увидела надежду. С того самого дня, он вселил в мое маленькое тельце надежду на светлое будущее и я уже тогда верила ему и, отказываясь от куска сахара в зубах (что было очень странно), бежала за ним, куда он пожелает. А теперь его нет. И уже никогда не будет рядом. И это убийственно больно, это буквально разрывало меня изнутри. Хотя с другой стороны я понимала, что работать с ним у нас уже не получится. Так же, как и не получится носить клетчатые юбки и кристально-белые блузки, так же, как не получится целоваться. И ничего не будет. Ничего… Депрессия затягивалась на долгие, невыносимо тяжелые недели. Юля конец рассказала Паше о своей беременности. А Ваня все еще торчал в Поднебесной. Что он там делал? Пришлось ехать к Боре. К давно позабытому Борису, которые встретил нас с распростертыми объятиями, угостив даже кружкой чая. Он предложил было коньяк, чтобы отпраздновать такое дело (и непонятно чему он радовался), но Юля тут же обломала все его планы. - Я беременна! – Выпалила она на одном дыхании. И все его схемы разрушились. - Мы подождем! – На автомате сказал Борис. – Пока будут работать юристы. Четкость Босса вызывали доверие. Тогда этого было достаточно. Хаос сменился определенностью и здравомыслием. Это уже что-то. Но Вани больше нет, и никогда не будет… Его нет. Нет. И это слово меня убивает…